Глава шестнадцатая

Для будущих поколений

Надпись на надгробной плите гласит:

«Луисито Меана Гонсалес. Гавана, 31.12.1926 – Мадрид, 9.01.1936. Твои родители помнят тебя».

– Ребенок, – я указываю на фотографию мальчика. – Бедолага.

– По крайней мере, он избежал Гражданской войны, – замечает палеонтолог.

Мы переходим от могилы к могиле в поисках эпитафии, которая отражала бы нашу натуру, и на каждой встречаем слова о том, что кто-то кого-то помнит.

– Один из самых распространенных рецептов бессмертия – оставаться живым в памяти других, – говорит Арсуага. – Отсюда и формула: «мы тебя не забудем». Родители всегда будут нас помнить.

– Но это бессмертие для очень узкого круга людей, – отвечаю я, – бессмертие внутри семьи. И вполне реальное, надо признать, но не имеющее ничего общего с вечной жизнью в памяти будущих поколений, к которой так стремились писатели минувших эпох. По-моему, вплоть до начала двадцатого века большинство романистов продолжали работать, пытаясь сохранить свое имя для потомков, а некоторые до сих пор не теряют надежды.

– Например?

– Не знаю, – задумываюсь я, – вероятно, Варгас Льоса. Вот только сменилось уже не одно поколение, хотя фраза «мы тебя не забудем» все еще не теряет актуальности, как бы внушая чувство, что все возможно. Если твои родители или дети тебя помнят, ты счастливчик.

Мы находимся на кладбище Альмудена в Мадриде, куда Арсуага привез меня на своем автомобиле «Ниссан Жук». Вокруг ни души, так как на дворе начало марта, время одиннадцать часов, а в одиннадцать утра в начале марта у людей есть другие занятия. Однако случается и странное: буквально только что мимо могил промчалась какая-то сеньора с пакетом, из которого торчала буханка хлеба. Поскольку по размерам и расположению это кладбище напоминает самый настоящий город, у нас сразу возник вопрос, нет ли поблизости «Карфура» для усопших, по инерции пытающихся вести привычную жизнь.

Погода холодная и солнечная.

На мой вопрос о том, зачем мы сюда приехали, Арсуага отвечает, что кладбище – хорошее место для написания последней главы нашей книги.

– Все кончается смертью, не так ли? – подытоживает он.

– На счет всего не знаю, – говорю я, – но меня эта прогулка вдохновляет, здесь очень спокойно.

– Чуть позже я расскажу тебе кое-что любопытное.

– Что?

– Всему свое время. А сейчас, если позволишь, я сверюсь с картой, мне нужна одна могила.

Попутно изучая план, он продолжает:

– В Испании есть две вещи, которые выражаются одними и теми же словами: «У меня в собственности есть могила» и «У меня есть в собственности место». Последнюю фразу мы, сотрудники бюджетных учреждений, используем часто, обычно дополняя ее словами: «Потому что я уже вступил во владение».

– Получается, от вступления во владение до кладбища – два шага, – заключаю я.

Палеонтолог, который является профессором, делает жест в знак согласия, но не смирения. С тех пор как я открыл для себя его буддистскую сторону, его изречения приобрели новые смыслы.

Невзирая на наличие карты, мы заблудились, словно в лабиринте, и после нескольких поворотов снова оказались перед могилой Луисито.

– Мы никогда не выберемся отсюда, – отчаиваюсь я.

– Вот что обычно случается с теми, кто сюда заходит, – добавляет Арсуага, указывая на обнаженный участок, откуда ниши, открытые и пустующие, взирают на нас, будто темные глаза. – Кажется, пустые ниши можно приобрести в бессрочное пользование, что на кладбище приблизительно равно периоду в девяносто лет. Затем невостребованные останки переносят в общий склеп, а нишу перепродают.

– И даже это выходящее из моды бессмертие, – говорю я, – длится дольше, чем живут грядущие поколения.

– Думается, из нас именно ты одержим мыслью о вечной жизни в памяти потомков, – констатирует палеонтолог.

В этот момент мимо проезжает сотрудник кладбища на служебной машине. Заметив наши растерянные лица, он останавливается.

– Вы что-то ищете?

Арсуага показывает ему точку на карте, и тот кивком предлагает сесть в автомобиль.

– Я вас подвезу, – говорит он. – Территория огромная, вы заблудитесь.

Уже в пути он объясняет расположение кварталов кладбища, разделенных на «участки» и «зоны». Я спрашиваю, много ли туристов посещает Альмудену, и тот утвердительно отвечает, что иногда сюда приезжают экскурсионные группы.

– Здесь планировали пустить один из тех двухэтажных автобусов с открытым верхом, что курсируют в центре Мадрида, но возникли какие-то проблемы.

Проехав через разные «кварталы», мы наконец прибываем к могиле, которую искал палеонтолог, – принадлежит она не кому иному, как Рамону-и-Кахалю. Мы выходим из машины и останавливаемся перед надгробьем, преисполненные почтения. На мемориальной доске, среди прочих имен и дат, значится: «Сантьяго Рамон-и-Кахаль, 1852–1934».

– Совсем забросили, – с грустью произносит палеонтолог.

– Вы родственники? – спрашивает служащий.

– Вроде того, – отвечаю я, покосившись на отрешенного Арсуагу, молча проверяющего прочность надгробного памятника и всего сооружения.

Наконец он спрашивает:

– Сколько будет стоить ремонт?

– Придется очистить тут все от плесени… не знаю, – прикидывает сотрудник кладбища. – Фасад сделан из плитки, которая отсыревает и рассыпается от дождя… Я бы сказал, около тысячи евро. Если хотите обновить надпись, то выйдет в общей сложности тысяча двести, так как она сильно обветшала.

– Взгляни, – говорит Арсуага, фотографируя место захоронения, – у основания могилы полно муравьев.

Служащий почтительно удаляется, вручив нам визитку.

– Рамон-и-Кахаль, – вырывается тогда у палеонтолога, – о котором этот мужчина вряд ли что-то знал и которого принято считать очередным Нобелевским лауреатом, является одним из величайших гениев, когда-либо известных человечеству. Он стоит в одном ряду с Ньютоном, Эйнштейном, Дарвином… Иными словами, переоценить его значимость невозможно. В научных журналах его цитируют даже чаще, чем Ньютона.

Мне вспоминается наш разговор о будущих поколениях, но, замечая подавленное состояние палеонтолога, я ничего не говорю. Так мы и стоим перед могилой в тишине до тех пор, пока он ее не нарушает.

– Я где-то читал, что Академия наук осудила ситуацию с этим захоронением и потребовала от государства принять меры, – произносит мой приятель. – Бога ради, я ведь думал, речь идет о миллионах, а это всего тысяча двести евро! Вполне посильная для Академии сумма, я даже готов заплатить ее из собственного кармана. Просто смешно об этом говорить, разве нет?

– Да, – соглашаюсь я, – смешно.

– Ты можешь представить себе в таком состоянии могилу Ньютона? Его похоронили в Вестминстерском аббатстве, как и Дарвина.

– Мы с Испанией похожи, сеньора, – изрекаю я.

– Вся научная карьера Рамона-и-Кахаля зиждилась на борьбе двух противоположных объясняющих работу мозга теорий: нейронной и ретикулярной; он отстаивал первую из них, и именно она оказалась верной.

В этот момент, непонятно откуда взявшийся, мимо нас пробежал молодой человек в шортах и футболке. Мы с палеонтологом удивленно переглянулись.

– Должно быть, – предполагаю я, – это усопший сын той покойной, которую мы видели с продуктовыми пакетами.

Арсуага, все еще пребывающий в плохом расположении духа, мою попытку сострить не оценил.

– Я, – продолжает он, – приложил массу усилий, чтобы испанское правительство приобрело дом на улице Альфонсо XII, недалеко от станции «Аточа», в котором скончался Кахаль. Весь его мир был сосредоточен в этом районе: там находилась его лаборатория, а в двух шагах от нее – факультет. Дом унаследовали дети, позже – внуки, но в конце концов его выставили на продажу. Однажды я пробрался туда и увидел, в каком плачевном состоянии его оставили.

– И что произошло?

– Ничего. Я стучался во все двери, обращался во всевозможные инстанции, дошел до самых высоких чинов… Здание думали отдать сперва под больницу, потом под министерство; и мне известно, что этим учреждениям были сделаны соответствующие предложения, но ни у кого не хватило решимости довести дело до конца. Дом выкупила мексиканская компания по недвижимости, обустроив там элитные апартаменты, – они доступны в сервисах аренды жилья. Наверное, на фасаде теперь висит табличка со словами вроде: «Здесь жил и умер дон Сантьяго Рамон-и-Кахаль и так далее».

– В каком году это случилось?

– В две тысячи восемнадцатом. Как тебе такое? Чтобы разрушить дом Ньютона или Дарвина, нужно иметь стальные яйца. Но к черту дом Рамона-и-Кахаля! И могилу, отреставрировать которую стоит всего тысячу двести евро, но ты сам видишь, в каком она состоянии.

– Грустно, конечно.

Палеонтолог берет меня за руку, и мы уходим.

– По крайней мере, эта поездка, – говорит он, – подводит нас к еще одной важной теме.

– Я весь внимание.

– У Кахаля есть прекрасная книга под названием«Мир глазами восьмидесятилетнего»,в ней он рассказывает о том, как ощущается старость. Старость и смерть – две главные научные проблемы. Почему мы стареем и почему умираем?

– Ну, – возражаю я, – сейчас считается, что старость обратима, и многие исследователи говорят о ней как об излечимой болезни.

– Верно. Но как так получается, что все виды стареют по-разному? Почему продолжительность жизни кролика составляет пять лет, а человека – девяносто? Где спрятаны эти часы? Возможно, мы запрограммированы определенным образом? Будь старость болезнью, передавалась бы она другим? Была бы она заразной?

– Я не знаю, – задумчиво отвечаю я.

– Люди привыкли к пустой болтовне, – продолжает Арсуага. – Но сейчас я предлагаю побеседовать серьезно.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

– Почему мы должны умирать? Почему клетки всех органов не регенерируются подобно тому, как восстанавливаются ткани при порезе? Давай присядем на лавку.

Каменная скамья, на мой взгляд, холодная, но я решаю не жаловаться.

– Ты хотел о чем-то поговорить.

– Что?

– Арсуага, ты периодически выпадаешь из реальности, не заметил?

– Как это?

– Я бы сказал, как буддистский монах во время медитации: ты внезапно куда-то проваливаешься, словно входишь в транс. Меня это в тебе восхищает.

– Не говори ерунды. Что ты хотел узнать?

– По какой причине мы стареем и умираем?

– Неизвестно. Это две величайшие научные загадки еще со времен Дарвина.

– Признаюсь, я ждал какого-то откровения.

– Послушай, – взгляд палеонтолога бегает из стороны в сторону, словно он собирается открыть мне страшную тайну, – как только мы разбогатеем после выхода этой книги, сразу же займемся изысканиями для следующей: объездим весь мир, побываем в разных уголках нашей планеты, зададим правильные вопросы и опубликуем самое исчерпывающее исследование, когда-либо проводившееся о старости и смерти.

– Лучше пойдем прогуляемся, – говорю я, потому что мне становится холодно.

Мы встаем. Палеонтолог переходит практически на шепот, будто опасаясь, что мертвые могут нас услышать.

– Не будем углубляться в эти материи сейчас, они лягут в основу нашей будущей работы.

– Читателей нужно чем-то привлечь.

– Мне жаль раскрывать то, что в один прекрасный день станет настоящей сенсацией. Проблема, которой мы планируем заняться, очень комплексная и сложная, и нам придется много ездить, много изучать, много в чем разбираться.

– По-твоему, темы бессмертия хватит на целую книгу?

– Ее хватит на целую библиотеку, – смеется он. – Другой вопрос, сможем ли мы рассказать об этом легко и непринужденно? Мне кажется, что сможем. А теперь перейдем к делу, которое привело нас сюда.

– Я все еще не знаю, о чем речь.

– Продолжительность жизни и ожидаемая продолжительность жизни.

– Ясно, – разочарованно говорю я.

Тут мимо нас проезжает пустой автобус под номером 110.

– Я не знал, что на территории кладбища ходят автобусы, – удивляется Арсуага.

– Я тоже.

– Какой это был номер?

– Сто десять.

– Интересно, есть ли автобус номер 666?

Я смеюсь. Мы смеемся.

– Естественный отбор, – продолжает Арсуага, – базируется на принципе выживания лучших, и у нас было четыре миллиарда лет, чтобы отобрать лучших. Так почему сейчас мы представляем собой совершеннейшие убожества? Почему обыкновенный вирус способен нас убить? Почему мы живем всего девяносто лет? Что происходит?

– Вот и я спрашиваю: что происходит?

– Это нам еще предстоит выяснить. Однако не будем отвлекаться, мы пытались…

– Выявить разницу между ожидаемой продолжительностью жизни и продолжительностью жизни.

– Замечательно. Если в столь запутанном вопросе нам удастся добиться ясности, я буду считать свой долг исполненным.

– Продолжительность жизни не зависит от увеличения ожидаемой продолжительности жизни?

– Ты сказал бессмыслицу. Продолжительность жизни, отметь себе, – это свойство вида, для каждого из которых данный показатель индивидуален. Допустим, для собаки она составляет около пятнадцати лет, для кошки – чуть дольше, для слона – семьдесят, столько же – для кита или дельфина и так далее.

– Значит, продолжительность жизни для нашего вида не изменилась? Триста лет назад или три тысячи лет назад она была такой же, как сейчас?

– Да, а вот ожидаемая продолжительность жизни в 1900 году, например, составляла тридцать лет.

– А чем объясняется подобное противоречие?

– С первых дней преподавательской карьеры я пытаюсь донести до своих студентов: оно объясняется детской смертностью. То, что мы называем ожидаемой продолжительностью жизни населения, на самом деле является средним возрастом смерти отдельных людей. Если в какую-то эпоху младенческая смертность очень высока, средний показатель падает и наоборот.

– То есть продолжительность жизни человека в каменном веке была такой же, как и сегодня, просто умирало много детей.

– Именно.

– Было не так уж сложно.

– Я практически уверен, что рано или поздно, забыв об этой беседе, ты снова начнешь говорить, что наше поколение живет дольше, чем поколение наших родителей.

– Но складывается такое впечатление.

– Впечатление обманчиво. Запомни: ожидаемая продолжительность жизни – это количество лет, которые по статистике тебе осталось прожить, и значение это будет разниться для людей возрастом один год и шестьдесят лет. Она постоянно меняется. Детская смертность колоссальна среди всех видов млекопитающих, в том числе и среди людей. Вопреки общепринятому мнению, человек в палеолите жил вовсе не тридцать лет, однако младенческая смертность, а также среднее число смертей были крайне высокими.

– Получается, человек из Альтамиры к тридцати годам еще не был стариком?

– Нет, конечно! Он бы дал фору любому пятидесятилетнему сегодня по той простой причине, что он много двигался, питался постным мясом, дышал свежим, не загрязненным воздухом. У него не было ни грамма жира. Если подумать, именно такой образ жизни и рекомендуют вести современные врачи.

– Я часто слышал, что в древности люди старели раньше.

– Это то, что я пытаюсь выбить из твоей головы, но наверняка, вернувшись домой, ты мне позвонишь с просьбой объяснить все еще раз.

– В общественном сознании, – упорствую я, – укоренилось мнение о том, что каждое поколение живет дольше, чем поколение их родителей.

– Потому что люди понятия не имеют о таком чуде науки, как статистика, – отвечает Арсуага. – Статистика – это поэзия, это музыка.

– Студенты вряд ли с тобой согласятся. Насколько мне известно, это самый ненавистный предмет.

– Они ничего не понимают, тут требуется определенный склад ума. К примеру, некоторым не дается сольфеджио. Представим такую ситуацию: ты говоришь мне, что у нас назначена встреча с эфиопом.

– Ладно. У нас назначена встреча с эфиопом.

– Даже не видя его, я назову тебе диапазон его роста, и в девяносто пяти процентах случаев окажусь прав. Я могу сказать, какого роста незнакомый мне эфиоп! Разве это не удивительно?

– С этой точки зрени… – нехотя соглашаюсь я.

– И все благодаря статистике, на которой отлично зарабатывают страховые компании.

– Следовательно, теория о том, что каждое поколение живет на год дольше, чем поколение их родителей…?

– Не беси меня, я только что все тебе разжевал. Итак, для написания нашей следующей книги мы посетим автомобильный завод. Ты никогда не замечал, что в определенный момент в машине начинает ломаться то одно, то другое?

– Да, не считая твоего «Ниссан Жук».

– Перед выпуском «Модели Т» – первой модели для массовой продажи – Форд поинтересовался у своих инженеров, какая деталь этого автомобиля была наименее прочной. Они показали ему какую-то запчасть, – не важно, я в механике ничего не смыслю. «Как долго она прослужит?» – спросил он. «Четыре года», – объяснили ему. «Очень хорошо, – ответил он, – я хочу, чтобы и остальные детали работали столько же». Другими словами, он не желал производить долговечные комплектующие, если через четыре года они должны были оказаться на свалке.

– Нечто подобное происходит и с человеческим организмом?

– Естественно. Обладая соответствующими технологиями, мы можем искусственно заставить орган функционировать дольше. Однако зачем поддерживать жизнь, если отказывает мозг? Природа мудра. И по-фордовски экономна.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – замечаю я.

– Мы будем проводить наше исследование на автомобильных заводах и в гимназиях по всему миру, поскольку я хочу знать, за что умру.

– На твое счастье эта проблема решается легко, ведь генетика сейчас на очень высоком уровне, а ты даже моложе меня.

– Но не регенерация, восстановительные процессы пока недостаточно хорошо изучены, – говорит Арсуага.

– То есть? – протестую я. – Я писал статью об одном черве, нематоде, процесс старения которого очень похож на наш, и ученые сумели продлить его жизнь в несколько раз, как и фруктовой дрозофиле. Теперь они живут дольше и лучше, чем их сородичи.

– В лаборатории. Мы не знаем, что случилось бы с ними в природе. За долгую жизнь приходится платить очень высокую цену, такие изменения не проходят бесследно, потому что организм – это единое целое. Идея вечной жизни без последствий не является естественной, она противоречит нашей биологии, так что все подвергшиеся мутациям животные не прожили бы в природе и двух минут.

– Но люди, в некотором смысле, и живут в лаборатории.

– В лаборатории – может быть, но не в больнице, подключенные множеством трубок к разным мониторам. Лабораторная мышь – это уже не мышь. Лично я не хочу для себя такой судьбы и предпочитаю остаться человеком в полном смысле слова.

– Хорошо, – соглашаюсь я, – я сдаюсь.

– Столетиями нам сулят бессмертие в разных его формах, – не успокаивается палеонтолог. – Ну пообещают тебе жизнь длиной в сто двадцать лет, не потребовав ничего взамен, или место в раю в окружении прекрасных гурий. Какая разница? Правда лишь в том, что оба пророка были самыми настоящими жуликами. Для меня важна предельная ясность в данном вопросе, так как мы добрались до последней главы в книге, и я хочу закончить ее как следует.

– Не огорчайся, твои старания не канут в Лету.

– Что ж, на этом завершим наш разговор, поскольку время меня поджимает.

Мы вместе доходим до выхода с кладбища, где прощаемся, неуклюже обнявшись, ведь палеонтолог всегда держит дистанцию.

Уже из дома я набираю его номер телефона:

– Слушай, Арсуага, я перелистываю свои записи и не совсем понимаю разницу между продолжительностью жизни и ожидаемой продолжительностью жизни.

Палеонтолог фыркает, что, мне кажется, совсем не по-буддистски.

– Шучу, – спешу успокоить я.