Послесловие
История, изложенная в этой книге, началась с Алиеноры Аквитанской – героини, чья история выходит за рамки нашего исследования. Конец саге о Тюдорах должен положить другой подобный герой, еще более знаменитый. Уильям Шекспир, великий поэт времен правления Елизаветы и Якова, играл с условностями куртуазной любви, играл против них и в конечном счете обыграл их. На самом деле одного только перечисления тех мест, где слова Шекспира, написанные со всей серьезностью или с теплой насмешкой, вторят идеям куртуазных теоретиков любви или достойных представителей династии Тюдоров, хватило бы еще на целую книгу.
Трагедия «Ромео и Джульетта», вечная первая строчка всех романтических чартов, до краев наполнена куртуазными образами: любовь с первого взгляда, таинственность, трагический финал. И все же то тут, то там у Шекспира проскальзывает ирония над любовной фантазией: «Ее глаза на звезды не похожи… Не белоснежна плеч открытых кожа». В «Бесплодных усилиях любви» дамы развенчивают куртуазную шараду мужчин, выставляя напоказ ее внутреннюю пустоту. И вот опять… даже в этой пьесе на руинах ритуальной романтики вырастает надежда на настоящую привязанность.
Вновь и вновь пьесы Шекспира – «Двенадцатая ночь», «Как вам это понравится» – начинаются с фантазии, фантазии о любви. А заканчиваются в лучшем случае возможностью чего-то более надежного. Жермен Грир в работе «Женщина-евнух» даже усматривает в произведениях Шекспира мифологию «новой идеологии брака». Так все-таки «что Тюдоры сделали для нас», если вспомнить название известного телевизионного сериала? Подарили нам ту версию куртуазной любви, которой мы вполне могли бы предаваться, несмотря на все ее парадоксы и аномалии?
История куртуазной любви, конечно, не оборвалась внезапно со смертью Шекспира в 1616 году, как и со смертью Елизаветы в 1603-м. Но ее влияние на литературу следующих 400 (!) лет (хотя бы только английскую!) – материал для еще одной книги – или целых трех. В продолжение соображений, приведенных во введении, Жермен Грир прослеживает историю от Петрарки до Лютера и от эпохи Возрождения до романов Сэмюэла Ричардсона XVIII века.
Куртуазная любовь действительно внесла свой вклад в формирование жанра романа – новой формы, которая появилась в литературе с наступлением эпохи романтизма и стремилась объединить идеал романтической любви с идеалом супружества. Еще долгое время в романе будут тут и там вылезать странности и парадоксы куртуазной любви, как многолетние сорняки на клумбе.
Правда, в течение следующих двух столетий роман был часто, даже преимущественно, посвящен романтике, причем романтике, которая прокладывала путь к браку и не была, как описывала куртуазную любовь Грир, «полностью ему враждебна». Но начиная от литературной классики, столь почитаемой каждой любительницей чтения, и вплоть до опусов издательства Mills & Boon романтическая любовь имеет тенденцию заканчиваться одной из версий бессмертных слов Джейн Эйр: «Читатель, я вышла за него замуж».
Проблему супружеской любви исследуют лишь такие великие исключения, как «Анна Каренина», «Госпожа Бовари» или «Мидлмарч». Немногие писатели пытаются предложить свое прочтение этой проблемы – возможно, следуя принципу, что у счастливой семьи не может быть интересной истории (или, как считал Толстой, что все счастливые семьи счастливы одинаково). Во всяком случае, не чаще, чем их более ранние куртуазные предшественники, которые в большинстве традиционных историй, от фильмов до сказок, планируют развитие событий после свадьбы, исходя из продолжения романтической жизни в браке. В завершение одной из глав своей книги Грир разбирает миф «И жили они долго и счастливо», который «никогда не соответствовал, не соответствует и не будет соответствовать действительности». Что ж, хотелось бы надеяться, что он мог бы соответствовать действительности хотя бы иногда… Только вот, разыскивая путь в это светлое будущее, давайте не будем полагаться на куртуазную любовь.
И все же необходимо отдать должное этой удивительной фантазии. Вспомним слова двух великих писательниц, которые не только писали романы, но и размышляли о них, поскольку именно роман стал жанром, в котором для многих поколений женщин, испытавших жизненно важные перемены, были воплощены их мечты и чаяния. Вирджиния Вулф в «Своей комнате» негодует, что один роман признается важным, поскольку в нем идет речь о войне, а другой – проходным, потому что в нем говорится «о женских переживаниях в гостиной» – или в башне. Джейн Остин в «Нортенгерском аббатстве» сетует на то, что сами романы отвергаются как недостойная форма, безоговорочно ориентированная на женщин.
В конечном итоге нам остается лишь принять ту роль, которую многовековая мечта о куртуазной любви сыграла в нашем коллективном бессознательном. И тогда, возможно, спустя почти тысячу лет, мы сможем изгнать оттуда ее призрак. Чтобы, наконец, освободиться от него.
