Несмотря на то что спектакль куртуазной любви подходил к финалу, главные герои пока не собирались сходить со сцены. Об Эссексе говорили, что у него был только один враг – он сам – и только один друг – королева. Теперь и этот друг, казалось, отвернулся. Однако в феврале 1600 года Елизавета отменила суд над Эссексом за ночь до назначенной даты.

Возможно, ее тронуло его елейное письмо, в котором он заявлял, что «смиренно и откровенно» готов признать свой проступок, что ее «царственной и ангельской натуре» подошло бы «милосердие, которое прославил бы некогда счастливый, а ныне самый печальный воспеватель Вашего Величества». К концу месяца стало известно, что «мы снова увидим этого жеребца». (Тот же автор отмечал, что «милорд Эссекс на этой неделе слегка помутился рассудком».) Елизавета все еще не желала губить его окончательно. Ему разрешили вернуться в Эссекс-хаус на Стрэнде, хоть и под стражей надзирателя, который хранил все ключи и не пускал к нему никаких посетителей.

Эссекс – «тоскующий, изнемогающий, отчаявшийся» – продолжал оказывать давление на королеву. В потоке слезливых писем он клялся, что он «слуга, чьей скромной и бесконечной привязанности нет равных», писал о «милостивой, царственной и божественной природе» королевы – «дамы, ангела или нимфы, которая, когда весь мир взирает на меня с неодобрением, не может смотреть иначе, как милостивыми глазами».

Он писал с почти надоедливой регулярностью о «справедливой направляющей руке» Елизаветы, о желании целовать скипетр в ее руках. (Не исключено, что у Елизаветы были черты укротительницы диких животных, спортивного тренера или даже доминатрикс.)

Но Эссекс, похоже, опоздал: Елизавета наконец разглядела притворство его страсти (как он неубедительно заявил несколько месяцев спустя, страсти «деспотичной для меня, но благоговейной к Вашему Величеству»). Делу Эссекса никак не помогла попытка опубликовать речь в оправдание своих действий, которую он начал писать еще по пути из Кадиса. 5 июня его доставили по Стрэнду в Йорк-хаус Эгертона, чтобы он предстал перед советниками королевы для дневного допроса; «с восьми часов утра до почти девяти вечера, без еды и питья. Два часа кряду он стоял на коленях», – возмущенно свидетельствовал один из его сторонников. В результате Елизавета предоставила ему свободу, лишив всех должностей и навсегда отлучив от двора.

Но это было еще не все. В течение лета он снова лихорадочно строчил письма своей «дражайшей и самой достопочтенной Государыне», умоляя ее «позволить мне однажды пасть ниц к Вашим ногам». Но с наступлением осени Елизавета решила не продлевать его пользование хозяйством по производству сладких вин. Для Эссекса это было катастрофой. «Это мой главный источник пропитания», – в ужасе заявил он. К тому же это был его единственный способ выплачивать долги кредиторам – если только, по его словам, они «не возьмут в качестве оплаты несколько унций моей крови». В письме от 17 ноября он отчаянно пытается петь старую песню: «Ни одна душа никогда не имела такого впечатления от Ваших совершенств, никаких изменений с годами не претерпело воздействие Ваших чар, и сердце никогда не чувствовало такой радости от Вашего триумфа». Но все напрасно. Был ли гнев Елизаветы вызван осознанием того, что его заявления столь откровенно преследуют финансовые цели?

«Непокорной лошади следует уменьшить порцию корма», – такие слова королевы приводит Уильям Кэмден. Возможно, она все еще надеялась приручить Эссекса; на самом деле она довела его до отчаяния. Тем, кто мог это предвидеть, был Сесил. Создание ловушки, когда повстанцам дают ровно столько веревки, сколько нужно, чтобы повеситься, – такой же метод Сесил-старший использовал против Марии Стюарт, еще одной эффектной угрозы трону Елизаветы.

Эссекс уже давно установил опасные связи – опасные во многих смыслах. В 1598 году он возобновил переписку с королем Шотландии Яковом VI и теперь говорил об «отправке эмиссаров» в Ирландию, где кампанию возглавил любовник его сестры Пенелопы Чарльз Блаунт, лорд Маунтджой. Что конкретно должны были делать эмиссары? Должны ли были войска под предводительством Маунтджоя оказывать давление на Елизавету, чтобы она восстановила расположение к Эссексу и пообещала Якову английскую корону после ее смерти? Или они должны были посадить Якова – или даже, возможно, самого Эссекса – на трон Елизаветы еще при ее жизни? Осенью того же года, хотя листовки на улицах и проповеди с церковных кафедр вовсю провозглашали права Эссекса, стало ясно, что ни Маунтджой, ни Яков не были настолько глупы, чтобы идти на такой риск ради «частных амбиций Эссекса», как язвительно выразился Маунтджой.

«Амбиции, остановленные на лету, стремительно приводят к безумию», – так писал о графе сэр Джон Харингтон. В своем дневнике он отметил, что Эссекс «переходит от печали и раскаяния к ярости и бунту так внезапно, что это показывает, насколько он лишен здравого смысла и ясного рассудка». А когда перед Рождеством Эссекс мелодраматически сообщил Якову, что его «со всех сторон призывают» спасти свою страну и избавить королеву от ее злых советников, он фактически накинул петлю себе на шею.

Все началось с пьесы, написанной протеже одного из соратников Эссекса, графа Саутгемптона. Потребовалось немало уговоров, чтобы 7 февраля 1601 года, в субботу, во второй половине дня, актеры «Глобуса» исполнили старую историю Шекспира о Ричарде II. На спектакле присутствовали сторонники Эссекса, но самого его не было. Тема пьесы – трагедия короля Ричарда, которого подвело собственное чувство божественной избранности королевской власти и сменил на престоле энергичный Генрих IV, – будет лежать в основе самых серьезных обвинений, которые будут выдвинуты против Эссекса в течение ближайших недель.

Планировал ли Эссекс настоящее восстание уже тогда? Толпа недовольных, скопившаяся во дворе Эссекс-хауса, сообщения о смазанных маслом мушкетах, казалось бы, говорят в пользу этой версии, но тот факт, что Эссекс провел часть субботы, играя в теннис, а вечером устроил званый ужин, похоже, говорит об обратном. Но именно этот спектакль побудил Сесила и Тайный совет послать за Эссексом, и его неподдельный страх, возможно, спровоцировал события следующего дня. Эссекс считал, что в подчинении Рэли есть группа людей, готовых его убить: и, возможно, Рэли сыграл в этом деле невыгодную роль.

Опять же, вполне возможно, что паника была спровоцирована намеренно, чтобы заставить Эссекса действовать слишком поспешно. Рано утром в воскресенье Рэли сел в лодку и спустился вниз по Темзе к Эссекс-хаусу, где тайно встретился с Фердинандо Горхесом, приспешником Эссекса и дальним родственником Рэли. Об этой встрече и о том, что на ней было сказано, нам известно только со слов Горхеса, но в конце концов он даст показания против своего бывшего покровителя.

Единственным оправданием максимально некомпетентной организации восстания Эссекса можно считать крайнюю поспешность, вызванную паникой. Изучая хронологию событий 8 февраля, трудно отделаться от ощущения нелепого фарса: начиная с того, как Эссекс запер в своей библиотеке стражей порядка, отправленных его урезонить, и вплоть до трехчасового перерыва, который сделали повстанцы, чтобы основательно подкрепиться и дать Эссексу сменить грязную одежду.

Эссекс, Саутгемптон и еще около ста пятидесяти его сторонников, шагавшие по улицам Лондона, призывая граждан встать на его защиту, были разочарованы недостатком реакции. Шериф Смит обещал поднять весь город; когда обещание оказалось не выполнено, Эссекс потерял самообладание. Пока он обедал, его сторонники испарились. Заставы Сити были подняты, путь назад на Флит-стрит был отрезан, а Совет потребовал от Эссекса сдаться властям. Тем временем королева, тоже основательно подкрепившись на обеде, заявила, что Господь, посадивший ее на трон, непременно сохранит его за ней. Позже она рассказывала французскому послу, что если бы Эссекс достиг Уайтхолла, она сама бы вышла противостоять ему, «чтобы узнать, кто из них настоящий правитель».

В сумерках повстанцы вернулись на лодке в Эссекс-хаус и обнаружили, что стражи порядка, удерживавшиеся ими в качестве заложников, сбежали, а дом почти окружен правительственными силами. Наспех воздвигнутые баррикады из книг и мебели не устояли перед пушкой, которую приволокли из Тауэра. Эссекс запросил двухчасовую передышку, успев сжечь свои самые компрометирующие бумаги, особенно письма от короля Якова, но около 10 часов вечера сдался; вместе с Саутгемптоном их сопроводили в Тауэр. Восстание было подавлено через 12 часов после его начала – благодаря, как выразился один свидетель, «провидению и проворности государственного секретаря» (Сесила). На последовавшем за этим суде была доказана конфронтация между Эссексом и Сесилом.

Елизавета часто выводила из себя своих советников нерасторопностью в устранении тех, кто представлял для нее угрозу. Но в этот раз все произошло стремительно. Граф Эссекс предстал перед судом 19 февраля, когда все тяжелые правительственные орудия были вывезены. Главным обвинителем на суде был Фрэнсис Бэкон, его бывший советник.

Согласно показаниям сэра Эдварда Кока, Эссекс задумал провозгласить себя «Робертом, королем Англии». Граф горячо отрицал это: «Бог, ведающий тайны всех сердец, знает, что я никогда не стремился к английской короне… я лишь искал общества королевы, чтобы иметь возможность без промедления рассказывать Ее Величеству о своих бедах и кознях моих личных противников».

Самым важным из этих «врагов», если оставить в стороне Рэли, был Сесил. По словам Эссекса, до него дошли сведения, что, по мнению Сесила, наибольшее право на трон Англии имеет инфанта Испании. В этот момент из-за ширмы вышел сам Сесил и драматично опроверг обвинение.

«Я на стороне верности, которая никогда не ослабевала во мне», – заявил Сесил. «Вы на стороне предательства, которое овладело вашим сердцем, – парировал Эссекс. – Я утверждаю, что король Шотландии – соперник; я утверждаю, что король Испании – соперник; и я заявляю, что вы – тоже соперник. Вы бы свергли королеву. Вы бы стали королем Англии…»

На протяжении первых трех десятилетий долгого правления Елизаветы не только она (как и ее предшественница), но и все, кто надеялся либо унаследовать, либо захватить ее трон, были женщинами. Вполне показательно, что теперь наиболее серьезными «соперниками» стали мужчины. Не менее показательно, что обвинение против Эссекса было сформулировано на сексуализированном языке: он неоднократно преодолевал «сопротивление», чтобы «захватить» трон, «овладеть» короной или «подчинить» королеву. Елизавета в этой ситуации продемонстрировала исключительную непоколебимость, но теперь в глазах общественного мнения ее представляли как напуганную женщину в бедственном положении. Выглядело это так, будто Эссексу предъявили обвинение в нарушении не только законов страны, но и рыцарского кодекса поведения.

Исход судебного разбирательства ни у кого не вызывал сомнений. Эссекс был приговорен к смертной казни за государственную измену через повешение, потрошение и четвертование, хотя затем ее заменили простым обезглавливанием, как обычно, когда казнили аристократов. Последние дни Эссекса в Тауэре не делали ему чести. В порыве истерического чувства вины он обличил не только себя, но и своих сторонников, в частности родную сестру Пенелопу, которая, по ее горьким словам, служила его интересам «скорее как рабыня, чем как сестра».

Почти 20 лет спустя появилась история о кольце, которое Эссекс пытался отправить Елизавете накануне казни. Это кольцо королева когда-то подарила ему в доказательство своей любви, а теперь он якобы пытался вернуть его в мольбе о сострадании, но его перехватил противник. Эта история является красивой, но, увы, бездоказательной легендой, однако вопрос состоит в том, почему мы так цеплялись за нее на протяжении многих лет – до такой степени, что кольцо до сих пор выставлено в витрине рядом со скульптурным надгробием Елизаветы I в Вестминстерском аббатстве.

Казнь Эссекса должна была проходить непублично, во внутреннем дворе Тауэра. Елизавета всегда боялась его популярности, и, хотя горожане не присоединились к восстанию графа, теперь Лондон кипел сочувствием. Два палача («чтобы, если один упадет в обморок, другой мог закончить дело») с «кровавым инструментом» – топором – были тайно проведены в Тауэр. Рэли свидетельствовал против Эссекса в суде, и ожидалось, что он будет присутствовать на казни в качестве капитана гвардии. В самый решительный момент он удалился в арсенал, чтобы избежать обвинений в праздновании победы над павшим соперником – но, тщательно подпитываемые почитателями Эссекса, обвинения все равно продолжали преследовать его.

Стоя в театральной позе на эшафоте, Эссекс обвинял себя в неповиновении: «Этот великий, этот кровавый, этот плачевный, этот заразный грех». Через несколько секунд третий удар топора отсек его голову от тела. Как и в случае других казней, исполненных по приказу Елизаветы, – Марии Стюарт, герцога Норфолка, – за несколько дней до смерти Эссекса она колебалась. Но – по ее собственным меркам – довольно недолго.

На удивление трудно разглядеть фигуру стареющей Елизаветы за яркими историями окружавших ее мужчин. Во время последней опалы Эссекса королева посетила одну придворную свадьбу, где ее пригласил на танец один из персонажей представления, олицетворявший Привязанность. «„Привязанность! – воскликнула королева. – Привязанность фальшива“. Тем не менее Ее Величество встала и танцевала». Полезно вспомнить – даже в начале правления, когда все «крутилось вокруг» Елизаветы, – как много разговоров было посвящено ее «привязанностям»: за кого она выйдет или не выйдет замуж, позволяла она себе сексуальные вольности или нет… Неужели даже правящая королева, даже эта правящая королева, стала менее заметной, когда возможность привязанностей сошла на нет?

В октябре 1601 года, через восемь месяцев после смерти Эссекса, Елизавета выступила с известной «Золотой речью». «Господь помог мне достичь многих высот, – заявила она своему народу, – но истинным триумфом своей короны я считаю одно: вашу любовь ко Мне». Однако эта речь была произнесена, чтобы успокоить парламент, который вынудил ее уступить предложению ввести монополии, и сам факт, что ей пришлось это сделать, говорил о необратимых переменах. Куртуазный роман Елизаветы и Эссекса был не единственными отношениями, которые пошатнулись. В последние годы ее правления то же самое произошло и с отношениями между королевой и ее народом. Французский посол де Бомон сообщал, что Елизавета говорила об Эссексе почти со слезами; вспоминал, как она объясняла бедовость, свойственную его натуре, и заклинала его не прикасаться к ее скипетру. Один разговор, записанный антикваром Уильямом Ламбардом, может свидетельствовать о вероятном выводе Елизаветы, что ее привязанностью к Эссексу (да и самим Эссексом) с помощью «лисьего остроумия» манипулировали окружающие. «Лисицей» часто называли старшего Сесила, лорда Бёрли; сам Эссекс использовал термин Рэли.

Набравшись уверенности после падения Эссекса, Сесил воспользовался возможностью начать собственную переписку с Яковом. Его отношения с Эссексом, заверил он шотландского короля, изначально были основаны на «множестве взаимовыгодных услуг, которыми мы обменивались благодаря росту нашего благосостояния». В секретной переписке с Яковом Сесил обещал после смерти Елизаветы тут же посадить Якова Шотландского на английский престол.

За два года, которые остались на ее веку после утраты Эссекса, Елизавета по-прежнему иногда демонстрировала вспышки энергии и светского блеска, танцуя по две гальярды с герцогом Неверским или энергично прогуливаясь по своему саду в Отлендсе. Но она чувствовала, что «ползущее время» уже у ее ворот, – и Сесил был далеко не единственным, кто обратил свой взор (чего всегда боялась Елизавета) в сторону поднимавшей голову новой власти.

В ноябре 1602 года по двору пронеслась весть, что у королевы возникла «новая склонность, предположительно к графу Кланрикарду, красивому и смелому ирландцу, который, говорят, похож на Эссекса» – и который в самом деле женился на вдове Эссекса Фрэнсис. Но, по словам де Бомона, Кланрикард был «холоден и недостаточно разбирался в делах, чтобы подняться». Или он на берегу решил, что не желает участвовать в куртуазных играх.

Крестник Елизаветы Джон Харингтон живописал, как Елизавета на манер Гамлета вонзала ржавый меч в перегородки своих покоев, где после восстания Эссекса проводила все больше и больше времени. Как-то она поделилась с одним из родственников: «Я связана железной цепью, затянувшейся вокруг моей шеи, и так было с самого момента моего появления на свет». В первые месяцы 1603 года стало ясно, что конец близок. 25 февраля, во вторую годовщину смерти Эссекса, королева удалилась в свои покои – и появилась на публике лишь несколько дней спустя, причем в таком мрачном настроении, что очевидцы сразу поняли, что она тоже вскоре умрет. Елизавета скончалась 24 марта. Как надменно свидетельствовал Сесил, вступление Якова на престол вызвало «такие легкие круги на воде, какие не могло бы образовать даже самое утлое суденышко».

У истории куртуазной любви и династии Тюдоров есть эпилог. В жизни Арбеллы Стюарт – внучки Маргариты Дуглас и Бесс из Хардвика – определяющую роль сыграла ее соблазнительная близость к английскому трону. В 1580-х годах, когда Арбелла еще была подростком, королева Елизавета высказала циничную идею, что девочка может стать ее наследницей. Она заявила жене французского посла: «Однажды она станет такой же, как я, возлюбленной дамой. Но я уйду раньше». Однако на протяжении 1590-х годов Арбеллу тщательно прятали вдали от двора и любого политического влияния. Под строгим надзором бабушки она вела изолированную жизнь в Хардвик-холле, который называла «моя тюрьма», и по мере приближения 30-летия все еще была не замужем. Но в первые недели 1603 года, когда все шло к смерти Елизаветы, напуганное правительство обнаружило, что Арбелла выступает с настоящей заявкой на трон, пытаясь заключить брак с еще одним возможным претендентом на престол королевских кровей: с внуком Кэтрин Грей.

Для расследования на север поспешил специальный агент правительства, и в условиях невероятного напряжения психическая стабильность и здравомыслие Арбеллы пошатнулись. Но бессвязные письма с оправданиями, которые она отправляла Тайному совету, наводят на одну очень интересную мысль. Арбелла утверждала, что совершала все поступки по наущению неназванного «самого дорогого и любимого» человека при дворе – кого-то «значительного и приближенного к Ее Величеству», кто убеждал ее «попробовать» – испытать – любовь королевы.

Этот неправдоподобный любовник, как утверждала Арбелла, «не умеет обижаться на меня… [хотя] я поступала с ним недобро, резко и надменно»; его любовь она сравнивала «с золотом, которое так часто чистили, что я не могу найти ни одного изъяна, за исключением только ревности»; одной из его главных добродетелей она называла «скрытность» – те самые осмотрительность и пылкая ревность, что были характерными чертами куртуазного любовника. Отношения, которые она живописала в письмах Совету, действительно во многом были идеальным воплощением куртуазной мечты – мечты, о которой хорошо образованная и начитанная Арбелла должна была знать не понаслышке.

На протяжении нескольких недель допросов Арбеллы и переписки с ней это было далеко не единственное упоминание ее воображаемого любовника («моя прелестная, прелестная любовь»), имя которого она так и не раскрыла. (Под невыносимым давлением она даже заявила, как это ни абсурдно звучит, что это был ее двоюродный брат, король Шотландии: женатый мужчина, которого она никогда в жизни не видела.) На самом деле любовник Арбеллы, несомненно, был вымышленным героем, хотя и окрашенным воспоминаниями кое о ком реальном – казненном графе Эссексе. Самое длинное и запутанное из ее писем (объемом в 7000 слов) было написано в Пепельную среду – это была годовщина его казни.

Если Арбелла и претендовала на английский трон, то, разумеется, потерпела неудачу. Но когда ее вызвали ко двору нового короля Якова, она добилась освобождения из Хардвик-холла из-под опеки своей бабушки. В конце концов, у них с Яковом было кое-что общее. Через несколько недель новоявленный король, поспешивший освободить графа Саутгемптона из Тауэра, где тот все еще томился, и осыпавший милостями семью почившего графа Эссекса, назовет последнего «мой мученик». Доверие короля Якова по праву заслужил Роберт Сесил как организатор его восшествия на престол. Но задолго до своей собственной смерти в 1612 году Сесил начал с сожалением думать о своей прежней госпоже.

Через несколько месяцев после коронации Якова Уолтер Рэли предстанет перед судом по обвинению в предательском заговоре с целью свергнуть Якова и посадить на трон Арбеллу Стюарт. Избежав казни, он все же провел за решеткой в Тауэре около 15 лет – до 1617 года, когда его освободили, чтобы отправить в очередную экспедицию в Южную Америку на поиски Эльдорадо. Не сумев найти «золотую страну», но спровоцировав враждебность испанцев, он был казнен по возвращении в октябре 1618 года, став последней яркой фигурой Елизаветинской эпохи.

В основе женской монархии незамужней Елизаветы лежал культ куртуазной любви. Но, по иронии судьбы, он же привел к концу династию Тюдоров. Это противоречие полностью созвучно аномальной по своей сути истории куртуазной любви. На смену бездетной Елизавете пришел человек, воспитанный в совершенно иной традиции – сурового протестантизма, который не допускал даже того почитания, что в католической церкви оказывалось женщинам-святым или Деве Марии. В каком-то смысле это был путь Эссекса – мужской путь, который предстоял Англии на ближайшие годы.

Яков VI Шотландский, он же Яков I Английский, и сам не имел ничего против старых рыцарских легенд: он даже называл себя новым королем Артуром, «справедливо претендовавшим на место и трон, полагающиеся мне по праву». Но Яков не любил музыку и танцы, засыпал во время спектаклей и маскарадов и пользовался репутацией «очень грубого и неотесанного» человека. Его двор стал олицетворением сексуальной распущенности, но сам он был абсолютно глух к изысканным любовным играм. И именно Яков станет одним из тех, из-за кого романтические идеалы – или скорее любые идеалы, дававшие женщине хоть какое-то подобие власти, – не будут иметь особого значения в наступающем столетии.

В 1928 году писатель Литтон Стрейчи назвал графа Эссекса последним представителем Средневековья, увидев в нем пламя «старинного рыцарства». «Сквозь трагические черты личной катастрофы различалась призрачная агония уничтоженного мира», – писал он в своей революционной биографии Елизаветы и Эссекса.

Современная писательница Лиза Хилтон предполагает, что «Эссекса, как и Анну Болейн до него, по-видимому, можно считать еще одной жертвой любовной игры»: это переворачивает обычные представления, основанные на том, что граф эксплуатировал слабости стареющей Елизаветы. В явном противоречии с большинством известных отношений между мужчинами и женщинами в истории, Эссекс не составлял смысл всей жизни Елизаветы, но она в конечном итоге контролировала всю его жизнь. Оглядываясь назад, трудно определить, где на самом деле находился баланс сил в этих отношениях.

Я начала писать эту книгу, веря в идею о том, что куртуазная любовь была инструментом в руках амбициозных людей, таких как Анна Болейн или граф Эссекс. Что сами Тюдоры сходили с ума из-за любви, с убийственной серьезностью воспринимая то, что должно было быть игрой. В итоге я почти поверила в обратное: что именно Тюдоры умело манипулировали этими стереотипами. В конце концов, именно для Анны и Эссекса, наряду с бедной Кэтрин Говард, последствия этих манипуляций оказались в буквальном смысле смертельными.