23
«Замешательство и противоречия»: 1590–1599 гг.
1580-е годы стали одновременно апогеем и поворотным моментом правления Елизаветы I. Спектакль все чаще разыгрывался новой труппой актеров. В зрелый период жизни Елизаветы самыми значительными отношениями с эмоциональной точки зрения, несомненно, были отношения с Робертом Дадли, 1-м графом Лестером. И все же, при всей важности Лестера, его имя вполне могло затеряться в хронике первых десятилетий правления Елизаветы. Его влияние, как и влияние многих женщин-консортов, распространялось в основном в кулуарах придворной жизни: это были, образно говоря (а может, и буквально), «разговоры под одеялом». Все эти годы были всецело посвящены королеве, и Лестер (как и Хэттон и, конечно, Бёрли) в конечном счете был доволен таким положением дел.
История более поздних фаворитов Елизаветы складывалась совсем по-другому. В это время на подмостках доминировал граф Эссекс, в полном соответствии со своими намерениями. Не менее харизматичной фигурой стал Уолтер Рэли, который действовал несколько в другом стиле. Можно сказать, что поздние фавориты более агрессивно защищали свою маскулинность, с меньшей готовностью принимая позы куртуазной любви в любых смыслах, кроме литературного.
В ноябре 1591 года в возрасте всего пятидесяти одного года умер Кристофер Хэттон. С его смертью, как говорится, ушла целая эпоха. Последние месяцы жизни он потратил на важные политические дела, наглядно показав, насколько далеко он ушел от поклонника танцев, коим был в ранние придворные годы. Одним из его последних дел стало преследование группы пуританских лидеров. Как рыцарь, только в прозаических доспехах, Хэттон вновь и вновь доказывал преданность королеве, принимая деятельнейшее участие в преследовании тех, кто ей угрожал.
Тут при дворе произошла смена караула. Всего за три года погибли не только Лестер и его брат, граф Уорик, но и их товарищи по поддержке правительства Фрэнсис Уолсингем и Уолтер Майлдмей, долгое время занимавший пост канцлера казначейства. Елизавета теряла по одному советнику в год. Даже Оксфорд, хоть и переживет свою возлюбленную королеву, с конца 1580-х годов начал отдаляться от жизни придворного «серпентария», отдавая предпочтение «деревенским музам» и работе со своей группой поэтов, драматургов и актеров. При королеве оставался только Уильям Сесил, лорд Бёрли.
Поскольку Эссекс и Рэли боролись за внимание королевы и политическую власть, оба они осознавали еще одну угрозу. Сын Уильяма Сесила Роберт, приземистый, слегка горбатый, но не менее интеллектуально одаренный, чем его отец, никогда бы не стал конкурентом Эссекса и Рэли в романтических играх, и его отношения с ними не строились на враждебности. Эссекс часть детства рос на попечении Уильяма Сесила, а Рэли во время решающего финала на рубеже веков объединится с Робертом Сесилом, чтобы уничтожить Эссекса. В исторической ретроспективе слишком просто оценить позиции того или иного игрока, но в тот момент в придворной политике постоянно перетасовывались союзы и альянсы, изменчивые, как песок во время морского прилива.
Но Сесилы, эти «джентльмены пера» и бюрократы (клерки, противостоящие рыцарям в куртуазной системе ценностей), последовательно отстаивали альтернативное, менее милитаристское видение будущего Англии. Визит королевы в великолепный «дворец удовольствий» Бёрли, Теобальдс-хаус, в мае 1591 года ясно показал, что она относится к этому вопросу очень серьезно. Посвятив юного Роберта Сесила в рыцари, королева обещала очень скоро предоставить ему место в Тайном совете.
Однако уже в июне Елизавета решила, что Эссексу следует позволить возглавить военную кампанию, чтобы помочь протестанту Генриху Наваррскому подтвердить свои претензии на французский престол. Елизавета писала Генриху об Эссексе: «Если безрассудство юности не заставит его впасть в излишнюю неосмотрительность, чего я больше всего опасаюсь, у вас никогда не будет причин сомневаться в его отваге на вашей службе… Я, должно быть, выгляжу очень глупо, только повторяю вам, что ему скорее понадобится узда, чем шпора».
Самого Эссекса Елизавета всегда призывала не рисковать жизнью в бою. Вспоминается, как всего три года назад в Тилбери перед лицом испанской опасности Лестер точно так же увещевал ее не рисковать собой – «самым священным и изысканным существом, о котором мы должны заботиться в этом мире». Теперь казалось, что куртуазные роли поменялись местами, хотя Эссекс на этом этапе все еще изъяснялся куртуазным языком. «Я ревную ко всему миру, и у меня есть на то причины, поскольку все остальные люди, у которых есть открытые глаза или чувствующие сердца, – мои конкуренты».
Французская кампания Эссекса обернулась катастрофой. С вереницей пажей, наряженных в оранжевый бархат, он отправился выступить с речью перед своим отрядом численностью более 3000 человек возле Дьеппа. Его план заключался в том, чтобы отбить у католических войск Руан, откуда Генрих мог обеспечивать безопасность портов Ла-Манша, тем самым устранив угрозу вторжения в Англию. Однако истинной целью Генриха был захват Парижа, и Эссекс (не в последний раз) больше сочувствовал целям решительного мужчины, чем осторожной женщины. На протяжении четырех дней пиршеств и конных состязаний Эссекс и Генрих удивительно сблизились, но последовавшая за этим битва стоила жизни младшему брату Эссекса, не принеся Англии значительных успехов.
Роберту Сесилу Эссекс жаловался, что, прочитав укоряющее письмо королевы, «я думал, что никогда не увижу конца своим страданиям. Мне не хватает слов, чтобы выразить мое праведное горе… Рассудите нас с королевой по справедливости, не проявляет ли она себя как недобрая дама, а я – как несчастный слуга». Самой Елизавете он написал несколькими днями ранее: «Никакое бессердечие с Вашей стороны, хотя оно и разбивает мне сердце, не может уменьшить мою любовь; но я закончу свои дни, сетуя на Вашу несправедливость и гордясь своим постоянством».
Как известно, Эссекс (как и Генрих V до него) завершил свою неудачную затею, несовременно вызвав коменданта Руана на личный поединок. «Я готов доказать, что дело короля Генриха справедливее дела Католической лиги и что моя любовница красивее вашей». Это заявление ясно показывает, что Эссекс больше верил в рыцарские догматы, чем цинично использовал их. Однако это не добавило ему талантов военачальника.
Елизавета, со своей стороны, угрожала сделать Эссекса «уроком для всего мира», если он не подчинится ее приказу вернуться. У него, очевидно, утверждала она, не было «никакого желания ее видеть». В ответ он написал своему «прекраснейшему, дражайшему и превосходнейшему Суверену»: «Два окна Ваших личных покоев станут полюсами моего земного шара… Моя судьба, как и моя привязанность, не имеет равных, пока Вы, Ваше Величество, позволяете мне говорить, что я люблю Вас. Если когда-нибудь Вы откажете мне в такой вольности, то можете лишить меня жизни, но не сумеете поколебать моей верности, ибо не во власти даже столь великой Королевы, как Вы, заставить меня любить Вас меньше». Теперь, когда мы знаем, что произошло дальше, его признание выглядит полным горькой иронии.
Тем не менее, предвидя поворотный момент в своей карьере, в январе 1592 года Эссекс вернулся ко двору. С начала 1592 года он начал формировать вокруг себя группу друзей и сторонников. Его ближайшим союзником стал новый звездный актер придворного спектакля, граф Саутгемптон, который впоследствии будет покровителем Шекспира, а политическими советниками – братья Бэконы, Фрэнсис и Энтони. Они призывали Эссекса вместо разжигания внешней войны стремиться к «внутреннему величию», а тот все больше убеждался, что еще одна роль, которую он мог бы сыграть, – это роль государственного деятеля. Смерть Хэттона показала, что настало время нового поколения придворных лидеров, тогда как ближайший соперник Эссекса Уолтер Рэли оказался в опале.
Той весной королеве стало известно, что годом ранее Рэли тайно женился на одной из ее фрейлин из личных покоев, Бесс Трокмортон. Это было двойное оскорбление: Елизавета не только всегда возмущалась, если внимание ее фаворитов переключалось на другой объект, но и постоянно играла для своих молодых служанок роль опекающего родителя – и вдруг выполнению ее долга дерзким образом помешали. Более того, она чувствовала себя преданной теми, кто был среди самых близких ей людей. В конце марта 1592 года Бесс тайно родила мальчика (одним из его крестных отцов, как ни удивительно, стал граф Эссекс). В конце апреля Рэли отправился в одну из своих наиболее амбициозных военно-морских кампаний – в Панаму, атаковать испанский флот с сокровищами. Не успел он начать атаку, как его вызвали ко двору на официальный допрос, поместили под домашний арест и, к смятению Рэли, отказали ему в аудиенции с королевой.
В заключении Рэли называл себя «рыбой, выброшенной на сушу и задыхающейся»: и действительно, кислородом, которым он дышал, было внимание королевы. Оплакивая свою опалу, он написал Роберту Сесилу письмо, явно предназначенное для самой Елизаветы:
Мое сердце никогда не было разбито до сегодняшнего дня, когда я узнал, как далеко уходит Королева, которой я восхищался столько лет с такой большой любовью и желанием… Я, привыкший видеть, как она скачет на коне, как Александр, охотится, как Диана, шествует, как Венера; как легкий ветер развевает ее светлые волосы вокруг ее чистых щек, как у нимфы; иногда она восседала в тени, как богиня, иногда пела, как ангел, иногда играла, как Орфей.
Но все напрасно. Уже в августе Рэли с женой оказались в лондонском Тауэре.
Вероятно, именно в тот момент Рэли начал писать свое самое значительное сочинение «Океан к Цинтии». Это невыносимо длинная и многосложная поэма, но ее основная идея в целом ясна. Уолтер Рэли (под именем Ват, созвучным с Water – «вода»), чьим голосом говорит Океан, оплакивает провал своих отношений с Цинтией, девственницей-луной. Провал отношений, от которых, до тех пор пока его «воображение не дало сбой» (он не влюбился в другую женщину?), зависела вся его судьба:
Что Рок тому, кому Любовь – охрана?
Она светла – и с нею ночь светла,
Мрачна – и мрачно дневное светило;
Она одна давала и брала,
Она одна язвила и целила.
Цинтия была всемогуща – и едва ли можно лучше описать положение придворного по отношению к капризной королеве. Но, быть может, стихотворение Рэли ясно показывает и его недовольство таким положением дел? Он заявляет, что неспособен изменить свою любовь, даже если возлюбленная стала «львом, а не молочно-белой голубкой». Но затем посыл меняется: неужели все это было притворством с его стороны? «Но ложною была моя любовь, мои труды – обманом». Длинный перечень совершенств Цинтии оборачивается их отрицанием:
Тираны заковали путами навечно
Своих израненных вассалов, коим не дано
Ни смерть познать, ни излечиться вновь.
Их слава лишь в страданьи бесконечном.
Исследовательница Анна Бир размышляет о том, что поэма представляет собой путешествие на темную сторону любви: что за внешностью «мнимой красавицы» Цинтии скрывалась невыносимая жестокость, а принять слишком человечную женщину за богиню было «затасканной метафорой»; «это прекрасное сходство [внешность] износилось», а при женском дворе Елизаветы «самую твердую сталь»… «изъедала мягчайшая ржавчина».
Однако пребывание Рэли в Тауэре было недолгим. Уже в сентябре его освобождению способствовало известие о том, что корабли, отправленные в запланированную им экспедицию в Панаму, захватили богатый куш: португальский галеон Madre de Dios, нагруженный сокровищами, который в отсутствие Рэли был разграблен мародерами, как только корабли прибыли в порт.
С приходом 1593 года, в сентябре которого королева ожидала своего 60-летия, настали суровые времена. Несколько лет неурожая подряд усугубили экономические трудности, население непрестанно выкашивалось эпидемиями чумы, но еще хуже было положение ветеранов елизаветинских войн, вынужденных по окончании службы просить милостыню на улицах.
В июле 1593 года французский король Генрих IV принял католицизм, заявив, что Париж стоит мессы. При этом он продолжал вести с Елизаветой куртуазные игры: в следующем году он перехватил ее портрет, отправленный ею его сестре, утверждая, что портрет наполнен божественным духом и что он не мог расстаться с такой красотой… Что ж, к этому времени Генрих овладел языком любви в совершенстве. За год или два до этого дипломат Елизаветы сэр Генри Антон показал ему портрет королевы в миниатюре, заявив, что он служит «гораздо более превосходной госпоже», чем любая госпожа Генриха. Король с большим почтением несколько раз поцеловал портрет, который заботливо держал сэр Генри (впоследствии тот утверждал, что это принесло больше пользы, чем все его посольское красноречие). Но, несмотря на куртуазное обхождение, на деле Генрих поставил Англию в положение изоляции, и Елизавета поняла, что ее обвели вокруг пальца.
В эти годы королева постоянно страдала от приступов меланхолии, в поисках утешения переводя труд раннехристианского философа Боэция о Боге, испытывающем своих возлюбленных детей. (Другой том Боэция, как мы помним, был переведен ее бабушкой, Елизаветой Йоркской.) Куртуазной даме было положено испытывать своего возлюбленного примерно таким же образом – хотя в отношениях с королевой именно Эссекс неоднократно проверял на прочность ее привязанность. Но ее положение правительницы не позволяло ей пассивно разрешать себя любить.
В феврале 1593 года королева назначила Эссекса тайным советником, и один из ее преданных придворных Энтони Бэгот сообщал: «Его Светлость стал новым человеком – полностью отказался от всех своих прежних юношеских выходок, держал себя с благородной серьезностью и особенно зарекомендовал себя речами и суждениями как в парламенте, так и за столом Тайного совета». Однако из-за укоренившейся привычки Эссекса воспринимать любое политическое поражение как личное оскорбление ему все труднее было делить стол Совета с Сесилами.
Вскоре после этого решимость Эссекса получить пост генерального атторнея в обход Фрэнсиса Бэкона придала силы тем, кто выступал против него. В возмущении он заявил Роберту Сесилу: «Именно я, а не Фрэнсис, должен получить должность атторнея, и на это я потрачу всю свою силу, влияние, авторитет и дружбу». Однако королева назначила на этот пост более опытного (и лояльного) кандидата со стороны Сесила, сэра Эдварда Кока. К тому времени Эссекс и Сесилы вступили в новый поединок, показавший, что никому из них не следует особо доверять.
Благодаря связям Энтони Бэкона граф создал огромную сеть информаторов. Один из них первым сообщил, как взволнованно писал Эссекс, о «самой опасной и отчаянной измене». Речь шла ни больше ни меньше как о заговоре с целью убийства королевы, и, возможно, предатель находился в непосредственной близости к ней.
Когда Эссекс впервые ворвался в ее покои, обвинив в заговоре ее доверенного врача, португальского еврея Лопеса, королева отнеслась к этому скептически и назвала его «опрометчивым и безрассудным юношей». Но Эссексу трудно было противостоять; тем более ходили слухи, что Лопес лечил графа от не слишком респектабельной болезни, не особо заботясь о конфиденциальности. Эссекс развернул изнурительную кампанию против старика, который, по-видимому, действительно в придачу к основной профессии подрабатывал шпионом – но на службе у Сесилов.
Однако, когда весной 1594 года Эссексу удалось привлечь Лопеса к суду, соревнование между ним и Сесилами заключалось в том, кто больше преуспеет в его осуждении. В июне доктор Лопес (почти наверняка не имевший злых намерений) испытал весь ужас казни за государственную измену. Поскольку двор все больше делился на враждебные группировки, граф был уверен, что он на верном пути на самый верх.
Но, похоже, сила притяжения Елизаветы все еще действовала на него лично. Во время торжества в канун праздника Крещения 1594 года Елизавета восседала на высоком троне в богатейшем одеянии. По словам одного очевидца, господина Стэндена, она была «такой красивой, какой я никогда раньше ее не видел». Рядом с ней находился Эссекс, «с которым она часто обменивалась репликами в учтивой и благосклонной манере». Уолтер Буршье Деверё, потомок Эссекса, разбиравший архив своих предков в 1850-х годах, относит примерно к этому времени одно из самых интригующих писем Эссекса своей возлюбленной:
Никакие увеселения двора не могут заставить меня позабыть о том, чьим сладостным обществом я наслаждался, как самый счастливый человек в состоянии наивысшего удовлетворения; и, если бы мой конь мог скакать так же быстро, как летят мои мысли, я бы столь же часто услаждал глаза, созерцая сокровище своей любви, как в своем воображении, когда я представляю, как мои желания сбываются и я побеждаю Вашу сопротивляющуюся волю.
Как раньше в случае с Хэттоном, эти туманные фразы намекают (разумеется, намеренно) на сексуальное покорение; как и в случае с Хэттоном, дальше намеков дело не заходило. В книге «Жизнь королевы Елизаветы» (La Vita della Regina Elisabetta) 1682 года итальянский историк Грегорио Лети повествует о целой веренице послов, расхаживавших по приемным покоям Елизаветы и сардонически обсуждавших, чем королева занималась с Эссексом (как и раньше с Лестером) за закрытой дверью. Но, как уже отмечалось, Лети – не самый надежный источник.
В 1595 году, на торжествах по случаю дня вступления Елизаветы на престол, был представлен спектакль: отшельник, солдат и государственный деятель тщетно пытались убедить рыцаря отказаться от своей любви, оставить возлюбленную, «чьи добродетели возвели все его мысли в ранг божественных», и обратиться к молитвам, политике или войне. Излишне говорить, что рыцарь «никогда не принесет в жертву любовь своей возлюбленной. Представление было задумано и поставлено Бэконом. Эссексу же 1595 год принес одни неприятности – и во многом это была его собственная заслуга.
Во-первых, его, хоть и с опозданием, разоблачили как отца внебрачного ребенка, родившегося несколько лет назад у одной из фрейлин королевы, Элизабет Саутвелл. Во-вторых, что было куда серьезнее, он все больше вмешивался в опасные вопросы престолонаследия, поднимать которые, как раздраженно заявила королева, означало повесить ее собственный саван прямо перед ее глазами. Король Шотландии Яков, не достигнув согласия с Елизаветой, обратился к своему «верному и любимому кузену» Эссексу с просьбой разубедить ее во мнении злонамеренных советников, а контакты Энтони Бэкона в Шотландии открыли путь к их дальнейшему опосредованному общению.
Осенью в Англии появилась разоблачающая книга, написанная под псевдонимом Долеман (за которым почти наверняка скрывался английский католический священник, иезуит Роберт Парсонс). Автор «Рассуждения о наследовании английского престола» оценивал претензии каждого возможного претендента на корону, склоняясь, как это, скорее всего, сделал бы католик, в пользу испанской инфанты (дочери Филиппа Испанского; сам же он, как и его английский противник, был потомком Джона Гонта). Книга также призывала Эссекса сыграть роль «делателя королей» (или королев) после смерти Елизаветы. Никто другой «не имеет больше права или власти в решении столь важного дела». Сам Эссекс пришел в ужас от столь провокационного заявления. Возможно, он был прав, полагая, что целью этого опуса была его дискредитация, и Елизавета была достаточно проницательна, чтобы понять это. И все же семя раздора было посеяно.
Сразу после выхода книги Эссекс удалился в свое поместье на Стрэнде и слег с одним из психосоматических заболеваний, к которым был склонен. Но через некоторое время он вернулся и с новой силой выступил за нападение на Испанию в поддержку французского короля Генриха. Предполагалось, что Филипп готовил новую Армаду, и перед лицом этой угрозы даже Сесилы – как и Рэли, и родственник королевы лорд-адмирал Говард – согласились, что Англии пора взяться за меч.
Флот под совместным командованием Эссекса и Говарда отправился в плавание 1 июня 1596 года. Королева приказала уничтожить испанские корабли и захватить сокровища, чтобы пополнить пустую казну Англии. По ее словам, предпринимать попытки создания английской базы на испанской земле было ни в коем случае нельзя. Слова эти тут же вылетели из головы Эссекса, как только он увидел на горизонте очертания Кадиса. Англичанам удалось разгромить стоявший в гавани испанский флот, но испанцы позволили своему командиру поджечь 34 богатых торговых судна – баснословный куш, если бы только его удалось захватить, – и Эссекс вместо этого возглавил сухопутные войска, чтобы захватить контроль над городом. В одном из свидетельств описывается, как он в одиночку карабкался по крепостным стенам. Любопытно, что завоеватели не только выпустили женщин из города, но и позволили им «забрать с собой весь свой гардероб». В конце концов, рыцарство по-прежнему не было для англичан пустым звуком.
Эссекс отправил страстное письмо Тайному совету, умоляя дать ему право удерживать город в качестве военного плацдарма на континенте, в противовес приказу Елизаветы, который он явно считал глупостью слабой женщины. (Однажды он написал своему секретарю Рейнольдсу: «Я уверен, что никогда не буду служить ей иначе, как против ее воли».) Сесилы, конечно, показали его письмо королеве.
За этим последовал приказ: Кадис необходимо сжечь, сровнять с землей и оставить. Эссекс встретил эту новость «горькой и страстной» речью, расценив приказ как личное предательство, тем более что королева отомстила за его неповиновение, объявив о назначении государственным секретарем Роберта Сесила.
И вновь Эссексу удалось «вырвать поражение из пасти победы». Он вернулся в Англию без столь необходимых сокровищ, но с репутацией военного героя, которая, однако, сослужила ему обратную службу в глазах королевы. Она никогда не доверяла военным, которые доминировали там, где она, как женщина, не могла, и Эссекс, казалось, все больше воплощал эту пагубную маскулинность.
Современники Эссекса знали об этом его токсичном качестве. 4 октября 1596 года Фрэнсис Бэкон написал рекомендательное письмо своему покровителю, и хотя, похоже, оно так и не было отправлено, его стоит сравнить с письмом Эдварда Дайера Кристоферу Хэттону, написанным четверть века назад. Бэкон писал, что Эссекс казался королеве «человеком, которым нельзя управлять; он обладает преимуществом в виде [ее] привязанности и знает это; поместьем, не соответствующим его величию; пользуется известностью; проявляет воинствующие наклонности… Не думаю, что может найтись образ более опасный, чем этот, перед лицом любого ныне живущего монарха, тем более дамы, столь осторожной, как Ее Величество». Эссекс был первым фаворитом королевы, снискавшим популярность у простого народа, – люди никогда не любили ни Лестера, ни Хэттона (не говоря уже о Гавестоне или Мортимере). Признаком смены времен можно считать тот факт, что если еще недавно считалось почетным носить при себе изображение Елизаветы, то в 1600 году Тайному совету пришлось запретить продажу изображений Эссекса и других дворян – соперников Елизаветы в роли всенародно любимого правителя, если не претендентов на сам ее трон.
Именно неприязненное отношение королевы, писал Бэкон, могло наконец сподвигнуть Эссекса «к защите своего достоинства». В собственных интересах ему следовало приуменьшить военные амбиции; больше участвовать в придворных играх; его комплименты должны были быть более теплыми и менее формальными, а ухаживания – менее поверхностными, чем раньше. Что ж, это отличный совет, только вот Эссекс был последним, кто мог бы им воспользоваться. Как утверждал его новый советник Генри Кафф, он «ничего не умеет скрывать; и любовь, и ненависть написаны прямо у него на лице». И в этом лице отразился тот самый образ, который Елизавета видеть не желала.
Приближаясь к возрасту 65 лет, королева заметно старела. На расстоянии иллюзия молодости еще сохранялась: одна путешественница, ослепленная ее одеянием и драгоценностями, заявила, что на вид ей нельзя дать больше 20. Но другие иностранные гости сообщали, что ее лицо «очень постарело. Оно длинное и худое, а зубы очень желтые и неровные… Многие из них отсутствуют, так что ее трудно понять, когда она говорит быстро». Ходили слухи, что в последнее десятилетие своего правления королева избегала зеркал, но она была слишком проницательна, чтобы не видеть свое отражение в глазах мужчин или оживленных девушек, которые прислуживали ей и знали все тайны, скрывающиеся за «маской юности». Когда одна из ее служанок, леди Мэри Говард, появилась в особенно изысканном бархатном платье, Елизавета отреагировала враждебным сарказмом. Впрочем, ходили слухи, что Мэри Говард имела связь с Эссексом. Обида королевы вполне могла быть вызвана не самим платьем с золотой отделкой, а мужчиной, ради которого та его носила. Эссексу также приписывали связь, помимо Элизабет Саутвелл, с миссис Рассел и Элизабет Бриджес, а еще с крестной дочерью королевы Элизабет Стэнли.
Сэр Роберт Нонтон позже писал о проблемах в отношениях Елизаветы и Эссекса: «Первая из них – это неистовое снисхождение королевы, свойственное старости, когда она сталкивается с угодным и достойным подданным… Вторая – это ошибка в выборе объекта ее милости: сам милорд, который слишком быстро сблизился с ней, как ребенок, сосущий грудь чересчур изобильной кормилицы». Если бы хотя бы кто-то из них продемонстрировал «более пристойное поведение», все могло бы сложиться иначе. Но этого не случилось, и их отношения были «подобны плохо настроенному инструменту, постоянно впадающему в диссонанс».
И все же их все еще многое связывало – не только практические потребности, но и какая-то внутренняя, глубинная связь. И в письмах графа, и в письмах королевы присутствует горячность, предполагающая наличие настоящих эмоций. В одном из его писем есть такие слова: «С тех пор как я впервые был настолько счастлив, что узнал, что такое любовь, меня ни на один день, ни на один час не покидали надежда и ревность, и пока вы оказываете мне милость, они остаются неотлучными спутниками моей жизни».
Но, несмотря на все это, Эссекс (как и его соперник Рэли?) не смог по-настоящему понять и оценить милость Елизаветы, как это сделал Лестер (а также Хэттон и Сесилы). Примечательно, что он осмелился писать ей почти на равных, чего никогда не делали его предшественники. Качества нерешительности и притворства он считал чистой слабостью – тогда как в умелых руках Елизаветы они стали одними из лучших орудий. Он раздул огонь куртуазной любви до такой степени, что тот превратился в костер. Но, подобно все более редким волосам на голове королевы, пышная процессия куртуазной любви к тому времени тоже немного поредела.
По сравнению с циничными 1590-ми, при дворе, казалось, царили почти невинные настроения ранних лет правления Елизаветы. Сэр Джон Харингтон писал о «своего рода усталости» того времени: mundus senescit – «мир стареет». Проблемы возникли не только из-за растущей враждебности между Эссексом и Сесилами, но и на фоне открытого недовольства молодого поколения правительством пожилой королевы. При дворе доминировала атмосфера сексуальной распущенности, свидетельствовавшая о том, что королева потеряла контроль над своим ульем и, что еще хуже, утратила моральный авторитет, который должен был подтверждать ее статус в игре куртуазной любви и одновременно бросать вызов тем, кто сомневался в правах женщины на управление государством. Ухудшение отношений Елизаветы и Эссекса было всего лишь олицетворением более фундаментального упадка.
Эссекс мог написать длинную цепочку писем от «самого смиренного и самого любящего вассала» Елизаветы, или «самого покорного и преданного вассала», или «самого близкого из всех подданных Вашего Величества». Он мог заявлять о своей «глубочайшей, верной и бесконечной любви» (или о своей «бесконечной, чистой и смиренной любви»: его воображение явно подходило к концу). Он мог через Сесила передать своей госпоже: «Воображаю, что целую светлые руки королевы и думаю о них так, как мужчина должен думать о столь прекрасной плоти». И в то же время он признавался Энтони Бэкону, что «блестящее величие фаворита вызывает у меня такое же отвращение, как и прежде мнимое счастье придворного».
Однажды, когда в начале 1597 года эта странная пара поссорилась и Эссекс удалился в свои покои, Елизавета возмущенно воскликнула: «Я лишу его воли и разрушу его великое сердце». В этот период – и неслучайно – после долгой опалы вернулся ко двору Уолтер Рэли, вновь оказавшись в фаворе у королевы.
2 июня Роуленд Уайт сообщил Роберту Сидни, что Роберт Сесил сопроводил Рэли к королеве, «которая очень любезно отнеслась к нему… Вечером они вместе выехали за пределы дворца и провели частную беседу; теперь он смело приходит на совещания Тайного совета по своему прежнему обыкновению». Эссекс повсюду видел врагов, но он смог превозмочь паранойю, объединившись с Сесилами и даже с Рэли, чтобы организовать еще одну военно-морскую вылазку против общего врага – Испании.
Так называемый Островной вояж обернулся полной катастрофой. Эссексу было вновь приказано отправиться на Азорские острова и захватить летний флот с сокровищами, остановившись по пути, чтобы нанести как можно больший ущерб испанскому порту, где, по слухам, Филипп готовил новую Армаду. С самого начала, еще не успев покинуть английские воды, флот попал в целую череду ужасных штормов. Эссекс, «спешившийся» слуга королевы, в замешательстве написал своей госпоже и Сесилу о том, что ему и всем командующим срочно необходимо узнать, что королева «с привычным великодушием переносит эти суровые неудачи».
Прошло два месяца, прежде чем истощенный флот все-таки смог покинуть гавань, но когда каперы наконец достигли Азорских островов, то не обнаружили никаких следов испанских кораблей с сокровищами. Череда жутких штормов (непогода преследовала их на всем пути к югу) усугублялась рядом неверных решений, принятых в моменты разногласий Рэли и Эссекса. Возможно, именно это имел в виду Эссекс, когда писал королеве, что отправившиеся в экспедицию мужчины находятся во власти «множества отчетов, объяснений и обвинений». Но Елизавета, будучи справедливой госпожой, писал он с надеждой, поймет «истинное рвение Эссекса к Вашему служению, совершенное послушание Вашим указаниям и несравненную привязанность к моему наиглавнейшему человеку». До сих пор текст письма выглядит очень куртуазно – чего не скажешь о подписи: «Если же Вы не верите этому, то Вы несправедливы и неправы».
В октябре флот вернулся домой с пустыми руками, и командующие с удивлением узнали, что в их отсутствие к Англии приблизилась еще одна Армада, потерпев поражение только из-за штормовой погоды. Более того, вернувшись домой, Эссекс обнаружил, что на прибыльную должность канцлера герцогства Ланкастерского назначен Роберт Сесил, а другой его соперник, лорд-адмирал Говард, получил титул 1-го графа Ноттингема и должность лорда-стюарда, опередив Эссекса. Уединившись в своем поместье в Уонстеде и объявив себя больным, он отказывался принимать посетителей и постоянно хандрил. Как он жаловался в одном из писем Елизавете, он был «охвачен злобой, как прежде был пленен красотой». Друзья напрасно убеждали его вернуться ко двору, предупреждая, что отсутствие даже самого любимого придворного оборачивается забвением, забвение сменяется гневом, а «гнев царя – как рев льва». Королева резко заявила, что «негоже отвергать монарха, тем более его подданному», но в конце концов в декабре ее убедили назначить Эссекса графом-маршалом Англии, что снова дало ему преимущество. Но кажущаяся победа дорого обошлась его кредиту доверия.
1 июня 1598 года на заседании Совета Елизавета проигнорировала мнение Эссекса в вопросе выбора нового коменданта Ирландии. Выйдя из себя, он бросил на нее презрительный взгляд, а потом, вопреки всем нормам этикета, демонстративно отвернулся. В свою очередь, выйдя из себя, королева влепила ему громкую пощечину и велела отправляться на виселицу. В этот момент Эссекс инстинктивно потянулся к своему мечу, но его руку вовремя перехватил Ноттингем, и меч, к счастью, остался в ножнах. Когда тюремщики выталкивали Эссекса из зала, он кричал, что «не смирился бы с подобного рода оскорблением, даже если бы на месте королевы был ее отец Генрих VIII». Вывод был предельно ясен: он оценивал ее как простую женщину, гораздо ниже ее отца. Вскоре после этого он сделал свой печально известный комментарий: «Ум ее стал так же худ, как и стан». Как позже скажет Рэли, если бы эти слова не были произнесены, Эссекса могла бы постичь совсем другая судьба.
В августе того же года умер Уильям Сесил, старый лорд Бёрли; во время болезни его кормили питательным бульоном, собственноручно приготовленным королевой. В следующем месяце после долгих и невыносимых мучений от артрита умер и Филипп Испанский: человек, который на протяжении многих лет, возможно, занимал не менее важное место в воображении Елизаветы. Новая «смена караула» не только привела ее к еще большей изоляции, но и ускорила осознание того, что затяжная англо-испанская война становится роскошью, которую ни одна из сторон не может себе позволить. Во Францию, которая была союзницей Англии в войне, отправилась делегация во главе с Робертом Сесилом, чтобы обсудить возможность мира. Эссекса это, конечно, возмутило, но потакание ему стало выглядеть в глазах королевы еще одной непозволительной роскошью. «Он достаточно долго водил ее за нос, так что теперь она собирается ответить ему тем же, – сообщал один из очевидцев 30 августа, – и будет опираться в этом на свое величие так же, как он – ползать на своем брюхе».
С яростным раздражением Эссекс написал ей: «Ваше Величество, невыносимым злом, которое Вы причинили и мне, и себе, Вы не только нарушили все законы любви, но и поступили против чести своего пола». А в конце укоризненно добавил: «Я не могу поверить, что Ваши намерения настолько бесчестны, но, как бы сильно Вам ни было наплевать на меня, Вы сами себя наказываете за это». Тем самым он отвергал всякое моральное превосходство, которым должны были обладать как суверен, так и куртуазная возлюбленная.
В другом письме он заявил: «Я признаюсь, что больше подчинялся как мужчина Вашей естественной красоте, чем как подданный – власти монарха; ибо ваше собственное правосудие заключило это [второе] в рамки закона, а первое сделала бесконечным моя любовь». Но теперь этому подчинению, как он полагает, пришел конец. В ответном письме Елизавета заявила Эссексу, что ценит себя не менее дорого, чем он – себя. Удивительно, что она в принципе почувствовала необходимость в ответе. Сэр Генри Ли, советуя Эссексу загладить вину, убеждал его: «Она – Ваша государыня… подумайте, милорд, насколько Велика та, с кем Вы имеете дело». Это было мнение лишь одного человека. Но, как писал Эссекс лорду-хранителю Томасу Эджертону, он «был рад оказать Ее Величеству услуги клерка, но никогда не смогу служить ей как злодей или раб».
«Не могут ли и правители ошибаться? – вопрошал он. – И разве не могут быть подданные оболганы и оклеветаны? Ужели безгранична земная власть? Прости меня, мой добрый Господь, прости меня, но я никогда не смогу принять эти принципы». По наблюдениям одного хрониста, величие Эссекса «теперь зависело в такой же степени от страха Ее Величества перед ним, как и от ее любви к нему». Но эта шаткая конструкция вот-вот должна была рухнуть, и последней каплей стала ситуация в Ирландии.
Ирландский вопрос был вечной ахиллесовой пятой Англии. Особая опасность заключалась в том, что стойкий католицизм ирландцев всегда мог открыть черный ход для Испании. Но затянувшееся восстание ирландцев против английского правления получило новый импульс благодаря энергичному руководству графа Тирона. Внезапное наступление ирландских повстанцев сделало отправку карательных сил неотложной задачей, и кандидатура Эссекса стала очевидным выбором для командования ими. Его назначение было подписано 25 марта 1599 года. Эссекс понимал, что это задание – отравленная чаша, но, как он выразился, «обязательства, налагаемые моей репутацией, не позволяют мне уклоняться». Уже через два дня он выступил с большой армией в качестве командующего и в должности лорда-лейтенанта.
Следующие полгода стали (как это обычно бывало в истории военных походов Эссекса) печальным зрелищем. Первоначальный успех в Ирландии на каждом этапе подрывался разногласиями между командующим и Тайным советом: из-за задержки в отправке дополнительных людей и лошадей, которых он потребовал; из-за чрезвычайного промедления самого Эссекса (в чем Елизавета поспешила его упрекнуть) в принятии решения о битве с Тироном. В письмах Совету Эссекс сокрушался, что невозможно «так скоро угодить и послужить ее величеству».
Самой королеве он писал «от ума, услаждаемого скорбью; от духа, опустошенного трудом, заботами и горем; от сердца, разрываемого страстью» и твердил о вызволении души «из ненавистной темницы моего тела». Он обращался «к богине, у которой не было времени услышать мои молитвы», но его преклонение было явно формальным. Другие фавориты Елизаветы тоже писали о боли и страдании, но никто и никогда не упрекнул бы Эссекса в отсутствии жалости к себе.
Письма Елизаветы Эссексу в Ирландию свидетельствуют о своего рода замешательстве: «Нас обуревают сомнения в том, что именно рекомендовать вам в тот или иной момент и какие выводы строить на основе Вашего письма нам», – недоумевала она в одном писем, сама пространность которого выдает ее неуверенность в том, что ее команды будут выполняться. К концу июля около трех четвертей английских сил были сломлены болезнью, бежали с линии фронта или даже присоединились к повстанцам… к чему, создавалось впечатление, был готов и сам Эссекс.
Когда Эссекс наконец встретился с Тироном, встреча произошла не на поле боя с мечом в руке, а за столом переговоров с целью заключить перемирие, на которое он не имел ни малейшей санкции королевы. Сводки из Ирландии, с ужасом полученные королевой в Лондоне, подняли вопрос о немыслимой перспективе: что Эссекс может вернуться, чтобы навязать свою волю Англии при поддержке ирландской армии Тирона.
«Из ваших записей следует, что вы с предателем [Тироном] проговорили полчаса, и никто из вас не услышал другого, – писала Елизавета с закономерным возмущением. – И хотя мы, доверившие вам наше королевство, далеки от того, чтобы подозревать вас в союзничестве с предателем, мы все же удивляемся, что ни по благовидности намерений, ни по образу исполнения вы не справились с этим заданием лучше…» Таковы были страхи, условия и угрозы, заставившие Эссекса вернуться из Ирландии в сентябре и оставить свой пост без королевского разрешения. Прискакав от берега с небольшой группой сторонников, в ярости и страхе, подстегивавших его на каждом шагу, рано утром он прибыл в Нонсач, где ненадолго остановилась королева. Он был «настолько полон грязи, что само его лицо было покрыто ею», – писал потрясенный Роуленд Уайт своему господину Роберту Сидни.
Небольшая группа сторонников Эссекса осталась во дворе, чтобы при необходимости отразить преследование, а он в одиночку бежал по анфиладе залов, призванных защищать частную жизнь королевы. В конце концов один храбрый стражник выхватил алебарду и преградил путь командующему английской армией.
Территория, куда он вторгся, принадлежала женскому миру, в который были вхожи только фрейлины королевы. Именно они в поздний период правления Елизаветы проделывали немалую закулисную работу по созданию «маски величия»: утягивали талию королевы в корсет и поправляли жесткий заостренный нагрудник; надевали на голову и закрепляли рыжий кудрявый парик; пристегивали кринолины, державшие юбки; пришнуровывали рукава к лифу и натягивали на всю эту конструкцию жесткое, тяжелое платье, сверкавшее драгоценностями и скрипевшее вышивкой. И хотя королева, будучи женщиной, не могла носить доспехи на поле боя, она ежедневно натягивала на себя свой собственный защитный панцирь.
Раф и драгоценности поверх платья; толстый слой белого грима и карминный порошок на тонких губах, прячущих почерневшие зубы. В конце концов иллюзия Глорианы достигала апогея. Этих действий вполне хватало, чтобы все могли притвориться, что верят в великую иллюзию.
Но в то утро никто еще не успел проделать все эти процедуры. Когда Эссекс в столь ранний час ворвался в покои Елизаветы (которая, по ее собственному признанию, «любила поспать подольше»), она только что встала с постели. Он увидел ее редкие седые волосы, торчавшие вокруг морщинистого лица, – ни один мужчина не должен был застать ее в таком виде! Эссекс давно научился разыгрывать куртуазный спектакль, притворяясь, что ее красота – вне времени. Теперь же это притворство оказалось разоблачено и выставлено на всеобщее обозрение.
Должно быть, королеве потребовалось безграничное самообладание, чтобы невозмутимо остаться на своем месте, спокойно и доброжелательно поприветствовать графа и протянуть ему руку для поцелуя. В чрезвычайных ситуациях Елизавета Тюдор всегда оставалась на высоте.
* * *
Когда Эссекс ворвался в опочивальню королевы, никто и не подозревал, какой кризис на самом деле назревает. Даже если речь не шла о государственном перевороте, вернуться вопреки приказу и ворваться в покои королевы было само по себе возмутительным выпадом против ее авторитета. Елизавета пыталась поверить, что Эссекс – это еще один Лестер; но, когда она раскритиковала поведение Лестера в Нидерландах, тот отреагировал совсем по-другому. Несколько лет назад Елизавету потрясло то, с какой жестокостью люди осмелились ворваться в покои шотландской королевы Марии, «будто она была публичной женщиной [проституткой]», и убить ее слугу Риццио. Теперь Елизавета сама оказалась почти в такой же ситуации.
Раз за разом она уступала просьбам Эссекса, поручая ему командовать своими армиями. Вновь и вновь она лелеяла надежду, что на этот раз – теперь-то уж точно! – он поведет их с благоразумием и осмотрительностью. Теперь надежда вспыхнула в последний раз и угасла, просочившись сквозь тростник на полу.
Покинув опочивальню Елизаветы, Эссекс заявил, что после таких «неприятностей и бурь» в Ирландии он нашел дома «сладостное спокойствие». Но он обманывался. За его несанкционированным вторжением последовала еще одна встреча в полдень, на которой он заявил, что королева по-прежнему «очень любезна», но на третьей встрече в тот же день обнаружилось, что она «очень переменилась». Эссексу было приказано оставаться в своих покоях, а на следующий день предстать перед Тайным советом и как можно правдоподобнее объяснить свое «неповиновение указаниям Ее Величества… презрительное пренебрежение своим долгом, выраженное в возвращении без разрешения, и, наконец, безграничную дерзость заявиться в опочивальню к Ее Величеству». В ту ночь из Нонсача поступил приказ о его судьбе. Они с Елизаветой больше никогда не увидятся.
Эссекса поместили под домашний арест и запретили писать даже жене, у которой только что родилась дочь. Тем временем гнев Елизаветы все нарастал. Ее крестный сын Джон Харингтон сообщал, что она восклицала: «Клянусь Богом, я больше не королева. Этот человек ставит себя выше меня». А сам Эссекс в это время строчил ей письмо о «непритворном подчинении самой печальной души на земле».
Поскольку от напряжения у него обнаружились симптомы «камней, странгуляции и колики почек», как говорилось в одном письме, Елизавета несколько смягчилась, и, по свидетельству очевидцев, когда она говорила о нем, у нее «на глазах выступили слезы». В декабре медики сошлись на том, что «он не проживет и нескольких дней», так как «начинает опухать». Узнав об этом, Елизавета и ему отправила свой питательный бульон… Кто высоко взлетает, тот больно падает: Рэли, услышав, что королева оттаяла по отношению к его сопернику, «слег с неизвестным недугом».
Но Эссекс, как всегда, был будто бы не намерен останавливаться. Именно в этот момент ему вздумалось распространить гравюру, изображающую его на коне в рыцарских доспехах на фоне его военных успехов и с описанием его как образца добродетели, мудрости, чести – и даже как избранника Бога. Неудивительно, что первой мыслью королевы при взгляде на эту гравюру было то, что ей причинили «невыносимое зло».
Это лишь одно из множества писем, которые я написал с тех пор, как увидел Ваше Величество, но так и не отправил Вам; ибо свободно писать даме, которая выслеживает все, что я делаю и говорю, было бы слишком рискованно… Ваше Величество видит состояние моего ума, которым правят замешательство и противоречия. Иногда я обдумываю план бегства, но потом вспоминаю, что значит триумфально появиться в доспехах в том месте, откуда меня позвал Ваш голос и достали Ваши руки. Видит Бог, это не внезапная случайность. Вы можете сказать тем, кто жаждет моей гибели, что у Вас теперь есть преимущество, ибо я, будучи охвачен страстью, говорил опрометчиво. Хорошо, что у Вас есть то, что Вы искали, и у меня тоже.
Письмо графа Эссекса королеве Елизавете (без даты)
