22
«Холодная любовь»: 1587–1590 гг.
Если Лестер представил ко двору своего пасынка Эссекса, чтобы дать отпор притягательности Рэли, то его план, похоже, сработал. В мае 1587 года очевидцы сообщали: «Когда [королева] находится за границей, рядом с ней нет никого, кроме милорда Эссекса… ночью милорд играет с ней в карты или в другие игры и не уходит в свои покои, пока на рассвете не запоют птицы». У Эссекса были каштановые волосы, как у его матери, и темные глаза, как у Елизаветы, он обладал спортивным телосложением и пылкой натурой; его эгоизм и амбиции еще не проявились в полной мере и ждали своего часа под покровом лоска и юношеского обаяния. Он был высок и несколько долговяз, но именно его неуклюжесть в танце и небрежность в одежде пришлись по вкусу пресыщенной королеве, которая не замедлила подарить ему прозвище «дикая лошадка».
Несмотря на значительную разницу в возрасте, Эссекс был готов общаться с Елизаветой на языке не менее щедрой лести, чем его старшие предшественники. Что бы ни лежало в основе этих отношений, как и в случае ухаживаний Алансона, их нельзя рассматривать исключительно как деловую сделку между привлекательным молодым человеком и женщиной постарше, которая могла бы продвинуть его карьеру. Когда Лестер отплыл обратно в Нидерланды, он оставил после себя Эссекса, который теперь занял его апартаменты рядом с покоями королевы.
Однако не все шло гладко. Уже в июле Эссекс осмелился заявить, что Рэли оказывает слишком сильное влияние на королеву. В гневе Эссекс писал, что Елизавета отказалась встретиться с его сестрой Дороти, которая вызвала ее неудовольствие несанкционированным браком, и Эссекс был недоволен «оправданиями» королевы. Какое любопытное слово по отношению к монаршей особе… Не иначе как «дикая лошадка» закусила удила и понесла во весь опор.
Эссекс пылко заявил Елизавете, что она пренебрегла Дороти «только для того, чтобы угодить этому подонку Рэли». Кажется, восклицал он, королева «не может вынести любых речей против него… Я заявил ей, что у меня есть причины презирать любовное соревнование с ним и я смогу утешиться, лишь отдавшись служению возлюбленной, которая оказалась во власти такого мужчины».
Пока молодое поколение фаворитов Елизаветы бранилось, старшее продолжало жить дальше. К этому времени завершилась эволюция Хэттона в умелого политического манипулятора. В 1587 году Елизавета назначила его лордом-канцлером. Уильям Кэмден сообщал, что правовой истеблишмент «воспринял это как крайнее оскорбление… И все же он попал в место с величайшей концентрацией права, а нехватку знаний закона стремился восполнить с помощью равенства и справедливости». По иронии судьбы, Рэли тоже стал ярым приверженцем парламента.
Что касается отношений с Елизаветой, поэтический диалог Рэли с королевой, датированный примерно этим периодом, хорошо отражает баланс сил в паре. Рэли начинает:
Фортуна отняла мою любовь,
Восторг всей жизни, рай моей души.
Фортуна забрала тебя жестоко вновь,
Хозяйку мира и фантазий о любви.
Ответ Елизаветы начинается с унизительного прозвища:
Мой глупый мопс, что приуныл, чудак? —
Не хмурься, Уолт, и не пугайся так.
Превратно то, что ждет нас впереди;
Но от моей души беды не жди.
И хотя сама Елизавета здесь предстает даже более могущественной, чем сама Фортуна, в конце она снисходительно призывает Рэли набраться храбрости:
Для радостей убит, для горя жив, —
Очнись, бедняга, к жизни поспешив!
Забудь обиды, не грусти, не трусь —
И твердо знай, что я не изменюсь.
Это напоминает их знаменитый обмен репликами, когда Рэли впервые появился при дворе. Сообщалось, что тогда он нацарапал на оконном стекле: «Я хотел бы взобраться наверх, но при этом боюсь я упасть». На что королева ответила: «Если сердце вас подводит, путь наверх вам не подходит».
В том же 1587 году Елизавета пообещала Рэли одну из высших должностей – капитана своей гвардии (хотя события, и не в последнюю очередь решимость Хэттона сохранить эту должность за собой, не давали Рэли занять ее еще несколько лет). При этом унаследовать позицию Лестера как главного королевского конюшего королева позволила Эссексу. Обе эти должности давали возможность особенно близкого общения с монархом.
В 1588 году, когда к Англии приближалась Непобедимая армада и Елизавета отправилась произнести знаменитую речь в Тилбери, по обе стороны от нее ехали Лестер и Эссекс. Сначала королева хотела выступить на южном побережье, поближе к месту боевых действий, но Лестер воспротивился этому, прибегнув к куртуазной лести и теплым увещеваниям на правах старого друга.
Он писал: «Человек должен содрогаться, когда думает о Вашей Милости, самом священном и изысканном существе, о котором мы должны заботиться в этом мире; особенно учитывая, что Ваше Величество наделено поистине королевской храбростью, позволяющей перенестись в самые отдаленные уголки королевства, чтобы встретиться со своими врагами и защитить свой народ. Я не могу, моя дорогая королева, согласиться на это». Благодаря увещеваниям Лестера в историю вошла речь Елизаветы, произнесенная именно в Тилбери.
Елизавета с готовностью подхватила у Лестера тему защиты.
Мой возлюбленный народ! Нас призывали те, кто заботится о нашей безопасности, воздержаться от выступления перед вооруженной толпой из-за страха предательства; но я заверяю вас, что я не хочу жить, не доверяя моему преданному и любимому народу… Поэтому, как вы видите, в это время я среди вас, не для отдыха или развлечения, но полная решимости в разгар сражения жить и умереть вместе с вами и положить за моего Бога, мое королевство и мой народ мою честь и мою кровь, обратившись в прах.
«Я знаю, – продолжала она, – тело мое – тело хрупкой и беспомощной женщины, но в нем таится сердце и отвага короля, и короля Англии в том числе». Она была «полна презрения к тому, что Падуя, Испания или любая другая монархия Европы может осмелиться вторгнуться в пределы моего королевства». Она сама будет «генералом, судьей и тем, кто вознаградит каждого из вас по заслугам на поле боя», заявила она. Но заявила ли? Свидетельств от очевидцев, которые слышали эту речь непосредственно во время ее произнесения, не было. Любопытно, что в альтернативной версии речи, замеченной исследовательницей Лизой Хилтон (текст под современной картиной в одной из церквей Норфолка), гендерная проблема ставится еще более остро: «Враг может бросить вызов моему полу, ибо я женщина, так что я могу ответить, используя его же лекало, ибо он всего лишь мужчина».
Однако официальная версия речи королевы была записана Леонелом Шарпом, капелланом на службе графа Лестера, затем напечатана и в течение недели разослана по всей Европе. Шарп описывал, как Елизавета проносилась через свои эскадрильи, словно «вооруженная Паллада». Она взяла за правило оставлять своих фрейлин и проезжать сквозь войско, держа перед собой державный меч, как выразился Кэмден два десятилетия спустя, «иногда как Женщина, но временами – с выражением лица и поступью настоящего Солдата».
Более поздние хронисты сообщали, что Елизавета носила шлем и нагрудник, – именно этот образ дошел сквозь века до потомков, но само представление было в ходу и у современников. За много лет до этого один посол сообщал, что Елизавета практиковалась в езде на боевом коне, чтобы возглавить атаку на Испанию, как новая Боудикка или Бритомарта – либо даже Екатерина Арагонская или Маргарита Анжуйская.
На самом деле войско, воодушевленное речью Елизаветы, так никогда и не проявило себя в деле. К тому моменту, когда она выступала в Тилбери, испанский флот рассеял скорее «Божий ветер», чем какие-либо действия англичан. Но тогда этого никто не знал. Слухи твердили обратное – что испанская армия вторжения высадилась в Англии. Лишь через несколько недель англичане будут окончательно уверены в разгроме Испании.
Но если отбросить зрелищность, «хрупкое и беспомощное» женское тело королевы всегда мешало ей выставлять напоказ маскулинно-воинственную сторону монархии. Около 30 лет Лестер поддерживал ее в этом, заменяя ее всякий раз, когда это требовалось, – настолько часто, что теперь казалось, будто он разделяет с ней трон. Празднества в честь победы возглавил Эссекс. Королева с Лестером удовлетворенно наблюдали за происходящим из окна. Но уже через несколько недель Лестер умер от внезапной болезни, оставив Елизавету в полном отчаянии.
Согласно отчету испанского представителя, королева на «несколько дней кряду» уединилась в своих покоях. Уолсингем писал, что она отказывалась «разрешать кому-либо наносить ей визиты» и заниматься делами. В письме Шрусбери она сообщала о своей утрате как о «событии, которому мы не можем найти никакого утешения, кроме как подчинив нашу волю неизбежному повелению Бога». После смерти Лестер оставил «нить прекрасных белых жемчужин в количестве шестисот штук» своей «самой дорогой и милостивой Правительнице, чьей Божьей тварью я был и что была для меня красивейшей и самой августейшей Госпожой». (Одним из исполнителей его завещания был Кристофер Хэттон, «мой старый дорогой друг».)
Как писал Лестер, Елизавета возвысила его:
…а также в продвижении меня к множеству почестей и в поддержке меня на многих поприщах своей добротой и великодушием. И лучшей наградой Ее достопочтенному Величеству от столь низкого человека может быть главным образом молитва Богу, ибо до тех пор, пока в моем теле теплилось дыхание, я никогда не предавал его, даже в отношении своей собственной души. И поскольку для меня было величайшей радостью жизни служить ей для ее удовольствия, то для меня вполне желательно умереть по воле Бога и закончить эту жизнь в служении ей.
Любопытно сопоставить это завещание, изложенное в самых возвышенных выражениях, с простым коротким письмом, которое Лестер отправил Елизавете незадолго до смерти – еще до того, как у него появилось малейшее предчувствие, что он вскоре умрет. «Бедный старый слуга» королевы, направлявшийся в Бакстон на лечебные ванны, желал узнать, «как поживает моя милостивая госпожа и какое облегчение она находит от недавних болей, ибо это самое важное на свете, о чем я непрестанно молюсь». Прощальную строчку письма можно счесть легкой насмешкой над куртуазной традицией: «Смиренно целую Вашу ногу». Елизавета хранила это письмо у своей кровати с собственноручной надписью «Его последнее письмо». Обе стороны их отношений – выспренная и насмешливая – выглядят вполне правдоподобно.
Лестер действительно воображал себя куртуазным возлюбленным королевы – хоть и в несколько нескладной манере практичного человека, а не мечтателя. На самом же деле он был ее союзником и поклонником, галантом и доверенным лицом. И если он представил ко двору пасынка в качестве собственного заместителя («Ваш сын, – подписал своей рукой Эссекс, – готов служить вам»), то и Эссекс, и скорбящая Елизавета будут пытаться и дальше поддерживать куртуазный спектакль.
К концу 1580-х годов жизнь при дворе стала напоминать битву – сражение за сердце и мысли Елизаветы. У Роберта Деверё, графа Эссекса, был в этом смысле большой козырь – любовь Елизаветы к умершему Роберту Дадли. В ранние годы расцвета Эссекса можно было предположить, что ему «хватило бы еще несколько лет, чтобы завоевать доверие и влияние, как у Лестера». Более того, вступить во временный союз с Эссексом были готовы и другие придворные просто для того, чтобы нанести ответный удар вездесущему Рэли: когда Эссекс вызвал Рэли на дуэль, Тайному совету (включая Бёрли и его подрастающего сына Роберта Сесила) удалось замять скандал.
К Рождеству 1588 года Елизавета достаточно оправилась от смерти Лестера, чтобы возобновить карточные игры с Эссексом (хотя по-прежнему была готова с негодованием дать отпор его жалобам на чрезмерное влияние Рэли). В январе 1589 года королева предоставила ему право взимать налог с прибыльного хозяйства по производству сладких вин, которое раньше принадлежало Лестеру. Когда в 1589 году Рэли вернулся в Ирландию («не содружество, а согорество», как он скаламбурил в письме Лестеру), многие связывали это с влиянием Эссекса.
Но подъем Эссекса не был спланирован заранее. Сам он был явно «расположен решительно». Он амбициозно метил в наследники Лестера не только в глазах двора, но и в международных делах – он планировал стать протестантским героем в борьбе против Филиппа Испанского. В апреле 1589 года Фрэнсис Дрейк отправился в экспедицию к Азорским островам, преследуя двойную цель: перехватить испанские корабли на обратном пути из Нового Света и помочь претенденту на португальский трон перехватить контроль над страной у Испании. Без королевского разрешения Эссекс поскакал к берегу и пустился в плавание с экспедицией Дрейка, не отреагировав на яростное письмо, посланное ему вслед Елизаветой. «Касательно вашего внезапного и непочтительного отъезда из места нашего присутствия и вашего пребывания, вы легко можете себе представить, насколько это оскорбительно для нас, и не может быть иначе. Наши великие милости, оказанные вам без всяких заслуг, побудили вас пренебречь своим долгом и позабыть о нем». В конечном счете она заявила, что не намерена терпеть «эту вашу непозволительную выходку».
Командующим флотом она написала: «Это вам не детские игры». И все же в каком-то смысле она относилась к этой истории, как к детской шалости. Возможно, это было лучшее, что она могла сделать, столкнувшись с вечной проблемой женщины-правительницы, связанной с неуступчивостью мужчин-военных на поле боя. В бою Эссекс высадился с корабля первым, пробираясь в воде по плечо. Когда в июле он вернулся в Нонсач, королева заявила, что это был «всего лишь порыв молодости».
Вполне вероятно, что именно Эссекс в тот период заказал Николасу Хиллиарду создание новой миниатюры. «Юноша среди розовых кустов» изображает молодого человека в умопомрачительно элегантном одеянии, выдержанном в черно-белой расцветке Елизаветы (белый – цвет непорочности), который, прижав руку к сердцу, задумчиво прислонился к стволу дерева, увитого шиповником. Шиповник, или дикая роза, был любимым цветком королевы; ствол дерева мог символизировать постоянство.
Однако среди интерпретаций этой миниатюры была и идея о том, что устремленный ввысь могучий ствол (символ мужской силы?) может отсылать к двойственной природе королевы, женской и мужской одновременно. Или, наоборот, Эссекс, пусть и слишком самонадеянно, приглашал ее обвиться вокруг его мужского твердого начала? На одном из портретов Рэли он тоже изображен в черно-белой одежде, украшенной жемчугом, в плаще, расшитом лунными лучами, обрамленный радугой и девизом Amor et Virtute – «любовь и добродетель».
Тем временем Эссекс зарабатывал при дворе репутацию дамского угодника. Весной 1590 года он ухаживал за Фрэнсис Уолсингем, вдовой Филипа Сидни, и в итоге тайно женился на ней. Возможно, его привлекала возможность породниться с Сидни, которого Эссекс боготворил, или элегантная сексуальность Фрэнсис, или… шпионская сеть, созданная ее отцом, сэром Фрэнсисом, и теперь готовая к использованию. Смерть самого Уолсингема в апреле создала ситуацию безвластия, в которой недолго думая решил начать действовать Эссекс.
Тайна его брака раскрылась к октябрю, когда Фрэнсис была на шестом месяце беременности. Случайное открытие королевы вызвало у нее «приступ гнева» и потому, что брак был заключен без ее согласия, и поскольку, по ее мнению, жена Эссекса была ниже его по положению. Любопытно, что, по свидетельству некоего Джона Стэнхоупа, Елизавета отреагировала «более сдержанно, чем ожидалось». Неужели она уже в глубине души понимала, что к этому моменту преданность ее придворных превратилась, в сущности, в пустышку? Ее вполне удовлетворило предложение Эссекса отлучить его жену от двора – и, возможно, тот факт, что, хотя в январе следующего года у них родится дитя, Эссекс не выказал никаких признаков чувства, связанного с его брачным обетом.
Эссекс протягивал руку помощи. Важнейшим вопросом последней части правления «королевы-девственницы» был вопрос преемственности. (Истории известно, что Елизавета доживет до 1603 года, но для современников это стало настоящей неожиданностью. Еще в 1589 году Эссекс писал, что ей осталось недолго.) Лучшим, хотя и далеко не единственным, кандидатом на престол казался Яков VI Шотландский, которому Эссекс теперь отправлял зашифрованные письма: этот контакт согласно порядкам XVI века мог считаться государственной изменой.
В письмах он называл себя «Утомленным рыцарем», нынешний образ жизни которого был «рабским»: на шифре Елизавета именовалась Венерой, а Яков Виктором. Чуть меньше вопросов вызывает то, что Эссекс также вел переписку с французским королем-гугенотом Генрихом IV, который, находясь в состоянии войны с Католической лигой, контролирующей его страну, и отчаянно нуждаясь в английской помощи, которую не спешила оказывать Елизавета, льстиво называл Эссекса mon cousin. Возможно, он даже пробовал заигрывать с привлекательной молодой родственницей королевы Арбеллой Стюарт, которая, как многие ожидали, могла стать ее преемницей.
Однако Елизавета на тот свет вовсе не собиралась. В этот период в Англии набирал популярность культ Глорианы. В 1590 году ежегодное торжество по случаю дня вступления королевы на престол было организовано сэром Генри Ли и совпало с церемонией его ухода на покой. На празднике он прославлял Елизавету как Деву-Богоматерь, «которую не могут заставить увядать ни время, ни возраст». Эссекс появился на торжестве в блестящих черных доспехах и сюрко, густо расшитом жемчугом. В карете, запряженной вороными скакунами, Эссекс восседал спиной к извозчику, одетому в стиле «мрачного времени».
Согласно стандартной аллегории, почерпнутой у Петрарки, плотскую любовь побеждает целомудрие, смерть – время, славу – вечность. Елизавета, разгневанная милитаристским стремлением Эссекса помочь французским протестантам, проигнорировала торжество. Но был ли Эссекс в каком-то смысле добровольцем, жаждавшим защищать стареющую королеву от самого Времени?
Было ли чувство Елизаветы к Эссексу смехотворной страстью стареющей женщины к смазливому жиголо – и так ли уж цинично он этим пользовался? Высказывались предположения, что большая часть писем Эссекса на самом деле принадлежала перу его секретарей. А может, его стремление к Елизавете было сродни отношению суррогатного сына? Не из-за неудавшегося ли материнства она так часто его прощала? Возможно, в этих предположениях есть доля правды, но если это так, то в этой истории присутствовал определенный элемент инцеста.
Ведь за куртуазной любовной игрой в письмах Эссекса трудно не увидеть реальные эмоции: если только эмоции эти не выражались в щедрой гиперболе похвалы. Создается впечатление, что, когда они с Елизаветой переписывались, они оба исследовали свое место в мире. Свою личность. И хотя Эссекс мог и не желать Елизавету как женщину, ему точно что-то было от нее нужно, причем очень сильно. А в захватнической войне за доступ к власти придворный пустил бы в ход любое оружие, которое могло попасться под руку: даже… поэзию?
Когда в 1589 году Уолтер Рэли вернулся к английскому двору из Ирландии, его сопровождал некий Эдмунд Спенсер – сын суконщика из Лондона, который проложил свой путь через Кембридж к административной службе в Ирландии. Он снискал известность среди коллег-поэтов как автор «Пастушьего календаря». Другое его произведение, «Рассказ матери Хабберд», сатирически высмеивало слишком многих придворных. Теперь же у Спенсера появился еще один шанс завоевать расположение публики. Основной темой первых трех томов его эпопеи «Королева фей», опубликованной в 1590 году, был брак королевы с «принцем Артуром». В столь поздний период эпохи Тюдоров росту популярности Елизаветы I все еще могла поспособствовать легенда о короле Артуре.
Она влиятельная Королева фей,
Цветок изящества и чистоты,
Чей светлый лик я на своем щите ношу
И на весь мир ее превозношу.
В рыцарской литературе образ феи появлялся со стародавних времен: когда-то феей считалась Гвиневра, которую часто похищал возлюбленный из потустороннего мира, а в ранних рыцарских романах меч нередко сочетался с колдовством. Но если это и была последняя великая литературная дань куртуазной любви, то она была далеко не простой и вовсе не беззаветной.
Спенсер назвал свою «Королеву фей» «пространная аллегория, или метафора с затемненным смыслом». Он запланировал написать 12 томов, чтобы проиллюстрировать 12 нравственных добродетелей, которые выделял Аристотель. Огромная поэма осталась незавершенной из-за смерти Спенсера, поэтому его конечные намерения не вполне ясны. Но каждая из шести завершенных книг, посвященных добродетелям святости, умеренности, целомудрия, дружбы, справедливости и куртуазности, содержит около 6000 строк; и в каждой из 12 песней каждой книги достаточно напряженного действия, чтобы хватило на целую повесть, а особая форма строфы, изобретенная Спенсером, намеренно построена на столь же степенных изысканиях, как поиски артуровских рыцарей.
Поэма плотно насыщена символизмом, который критики до сих пор пытаются расшифровать. На одном из аллегорических уровней можно упрощенно отождествить персонажей поэмы с Елизаветой и ее придворными. Королева фей, отправляющая принца Артура в рыцарские миссии, разумеется, олицетворяет Елизавету, но к ней отсылают и другие персонажи. Дева Уна, чьи добродетели укрощают льва, олицетворяет истину; но она также может символизировать протестантскую церковь и, возможно, саму Елизавету в ее ранние годы принцессы-протестантки. В таком прочтении знаменитый рыцарский турнир из книги Спенсера представляет церковь Елизаветы как поле битвы, которое необходимо выиграть. Принц Артур может символизировать не только короля Артура из Камелота, но и саму добродетель, воплощенную при дворе Елизаветы лидерами протестантской аристократии, такими как Лестер или Эссекс.
Оруженосца Артура Тимиаса принято отождествлять с Уолтером Рэли. В четвертой книге (опубликованной несколько лет спустя, в 1596 году, в тот период, когда Рэли оказался в немилости из-за незаконного брака) Тимиаса отвергает обожаемая им Бельфеба, когда видит его с другой женщиной. Кроме того, в какой-то момент незадачливого Тимиаса кусает персонаж с чудесным именем Бесстыдный зверь, олицетворяющий клевету.
Бельфеба в поэме символизирует целомудрие и, так же как и Уна, предстает еще одним воплощением Елизаветы. Спенсер называл разных персонажей «зеркалами» королевы, но нередко создается впечатление, что это ярмарочные кривые зеркала, жестоко искажающие реальность. Елизавета выступает то в роли стареющей Синтии, подверженной постоянным изменениям или «превратностям», то Дианы, то миролюбивой королевы Мерсиллы, которая председательствует на суде над Дуэссой, коварной чародейкой, которую принято связывать с Марией Стюарт. Но черты Елизаветы можно найти даже у Радигунды, королевы амазонок и ненавистницы мужчин, которая берет в плен рыцаря Артегалла и одевает его в женскую одежду. В конце концов его спасает его возлюбленная Бритомарта, женщина-рыцарь, олицетворяющая целомудрие и, следовательно, опять же Елизавету. Создается впечатление, что Спенсер, будучи ярым протестантом, мог и хвалить военную помощь Бритомарты-Елизаветы Нидерландам (Мерсилла провожает Артура спасать королеву Бельгу), и одновременно порицать то изнурительное воздействие, которое некоторые из его героинь оказывают на окружающих их мужчин.
К. С. Льюис и его последователи-критики считали, что куртуазная любовь в поэме Спенсера выступает врагом добродетели. Антагонистами целомудренной героини Бритомарты предстают Малекаста и Басиран, которых Льюис отождествляет как раз с куртуазной любовью. Красивая, но нецеломудренная Малекаста правит Замком радости, где верховодит Купидон, а сопровождающие и обожающие ее рыцари «как будто сошли прямо со страниц „Романа о Розе“». Чародей Басиран правит другим, жутким, но манящим замком, где выступает Маска Купидона, которая, по словам Льюиса, «воплощает все терзания Изольды среди прокаженных, безумного Ланселота в лесах, Гвиневеры у столба или постриженной в монахини и кающейся».
Превозносимое Спенсером целомудрие «предстает не девственностью, а добродетельной любовью», в конечном итоге – брачной любовью, «победоносным союзом романтической страсти и христианского брака». Льюис утверждает, что для Спенсера куртуазная любовь – это главный противник целомудрия, а рассказываемая им история – «последняя битва между романтикой брака и романтикой прелюбодеяния».
Не потому ли Спенсер, хоть и был представлен Елизавете – читал ей свои сочинения, получал ежегодную пенсию, – так и не получил должности при дворе? С другой стороны, хотя у него не было иного выбора, кроме как пользоваться предлагаемыми благами, Спенсер не любил двор: мир роскоши во времена экономических трудностей, мир молодых мужчин, возглавляемых стареющей женщиной. В поэме «Колин Клаут возвращается домой» (название основано на стихотворении Джона Скелтона) он ясно выразил свои чувства по поводу этого места. Вскоре Спенсер вернулся в Ирландию, а восемь лет спустя оказался изгнанным из своего дома-замка ирландскими повстанцами.
Кажется весьма показательным, что Спенсер, так ненавидевший двор и написавший погребальную песнь куртуазной любви, имел связи со всеми главными придворными Елизаветы. Если оставить долги поэта Лестеру и Рэли, среди тех, кому посвящена «Королева фей», значится имя Кристофера Хэттона. А когда в 1599 году Спенсер умер от чумы в Лондоне, его похороны в Вестминстерском аббатстве, где коллеги-поэты бросали перья на его могилу, оплатил Эссекс.
Чувства Спенсера по поводу королевского двора разделяли многие его современники, все больше разочаровываясь во власти Елизаветы. Молодые люди чувствовали себя загнанными в ловушку и уставшими от бессилия, пытаясь обменять ворчливую привязанность влиятельной женщины на власть во внешнем мире, мире оружия. В 1590-е годы эта злость выражалась литературной жестокостью. Вероятно, в реке куртуазной любви всегда присутствовало ядовитое течение сексуальной фрустрации, со всеми вытекающими последствиями: например, негодованием по отношению к куртуазной возлюбленной, чье влияние могло либо раскрепостить, либо обессилить мужчину. Теперь на первый план выходила именно эта сторона куртуазной любви.
Уолтер Рэли и сам был хорошим поэтом и входил в «бригаду куртуазных творцов», расцвет деятельности которой пришелся на последние годы жизни Елизаветы.
Любовь у женщин – не любовь,
А детская забава,
Пустое чванство и каприз
Налево и направо.
А настоящая любовь
Горит в груди огнем.
Не потушить, не заглушить,
Не позабыть о нем.
Рэли писал гимны Елизавете, называя ее «душа всей жизни и небеса моей души… мой единственный свет и возлюбленная моих фантазий». Исследовательница Жермен Грир, однако, отмечала, насколько резко в некоторых стихах Рэли гипербола контрастирует со словами его истинной любви, как, например, в письме, которое он написал своей жене Бесс накануне неслучившейся казни: «Перенесу свой крах спокойно / И с сердцем легким, как твое…» А в другом стихотворении он писал, что страсти подобны потокам и ручьям: «О, как любовь похожа на ручей! / Лопочет мелкий, а глубокий тих…»
Придворные поэты начали выступать против куртуазных ухаживаний. В поэтическом ответе на восхваление любви Томаса Хениджа Рэли пишет: «Прощай, фальшивая любовь, оракул лжи… и лихорадка разума». Граф Эссекс тоже гордился тем, что не пел «блудливых песенок любви / О чепухе, струящейся в придуманные уши». По крайней мере в этом Эссекс и Рэли были заодно, ибо даже Эссекс обратился к стихам, чтобы выразить не только изысканные чувства, но и их обратную сторону. Одна недатированная песня, приписываемая Эссексу и положенная на музыку Джона Дауленда, содержит прямое отрицание куртуазной любовной этики с ее чувством невыносимой боли.
Простит ли мне она грехи под лживой маской?
Смогу ль назвать добром ту, что предстанет злом?
Огонь, рассеявшись в тумане, светит ясно?
И должно ли хвалить листву, что не дает плодов?
Нет! В тех местах, где вместо тела – тени,
Легко напасть, коль взгляд у жертвы тускл.
Холодная любовь – пузырик в морской пене.
Иль буквы на песке, что ветер мигом сдул.
Ужели хочешь ты по-прежнему быть жертвой,
Коль ясно всем, что ей не полюбить тебя.
Коль не дано тебе в ее душе стать первым,
Смирись, твоя любовь бесплодна навсегда.
Уж лучше тыщу раз мне жизнь мою закончить,
Чем продолжать страдать и плакать во дворце.
Прошу лишь, госпожа, навек того запомнить,
Кто умер ради вас с улыбкой на лице.
Теперь же ветер усиливался, и вскоре должен был сдуть буквы на песке.
