Для Елизаветы 1580-е годы начались на мажорной ноте, несмотря на отъезд Алансона. Даже наступление 50-летия в сентябре 1583 года особо не подорвало ее уверенность в себе. И имелся прецедент: в одной из легенд о короле Артуре Гвиневра изображалась как женщина в возрасте за 50 лет и при этом все еще самая красивая женщина в мире… Возможно, окончание возраста фертильности, когда ее можно было обоснованно подтолкнуть к замужеству, принесло ей своего рода свободу, возможность – или неотложную задачу – переосмыслить свою идентичность. Но для окружавших ее мужчин время шло по-другому. Лестер, Хэттон и остальные приближенные все меньше обнаруживали в себе желание бесконечно играть в одни и те же игры, совершая ритуальные нападения и вступая в дежурное соперничество.

Летом 1584 года всего за несколько недель произошло три важнейших события – три смерти, заставившие каждого из них более четко обозначить свои позиции. 10 июня в Нидерландах скончался герцог Алансонский. И хотя Елизавета, возможно, испытывала неоднозначные чувства по поводу его ухаживаний, ее слова из письма Екатерине Медичи звучат вполне искренне: горе его матери «не может быть больше, чем мое собственное… Я не нахожу никакого утешения, кроме смерти, которая, я надеюсь, скоро воссоединит нас. Мадам, если бы вы могли узреть образ моего сердца, вы бы увидели портрет тела без души».

Смерть Алансона лишила нидерландских протестантов надежды на иностранную помощь. Всего месяц спустя последовал новый удар – убийство протестантского лидера Вильгельма Оранского католическим фанатиком, предположительно, на деньги испанцев. При этом Лестер вовсе не собирался отказываться от своего высокого положения в английской политике – как и от своих амбиций возглавить армию помощи единоверцам Нидерландов. Теперь этот вопрос казался более важным, чем когда-либо.

Но всего несколько дней спустя, все в том же июле, Лестер получил третий удар более личного характера – смерть малолетнего наследника лорда Денби. Когда пришло известие о его болезни, Лестер со свитой находился в графстве Нонсач. Формально не отпросившись у королевы, он тут же бросился в Уонстед-хаус к Летиции. Родители окружили заботой своего «благородного чертенка».

Хэттон утешающе писал ему: «Вам внимают миллионы человеческих сердец, которые, ей-богу, любят вас не меньше, чем дети или братья. Поэтому оставьте печаль, мой добрый господин, и утешьтесь вместе с нами, мы всей душой с вами». «Ваша добрая дружба никогда не знает недостатка», – с благодарностью написал в ответ Лестер. Но поскольку Летиции было уже за сорок, а у него самого было слабое здоровье, Лестер понимал, что, вероятно, потерял свой шанс на династию. Это придало еще большее значение молодым людям из его большой семьи: племяннику Филипу Сидни и пасынку, который очень скоро появится на авансцене.

В последующие годы, по мере старения Елизаветы, ее портреты будут все меньше отражать ее настоящее лицо и превратятся в тщательно продуманную аллегорическую иллюзию, столь же лишенную сходства с реальной женщиной, как предмет поэзии любого куртуазного влюбленного. Мужчины, окружавшие королеву, не могли влиять ни на ее способности к коллективному внушению, ни на ее макияж. И Хэттон, и Лестер начали стареть раньше времени. «Очаровательные седовласые пожилые джентльмены» – так один иностранный гость описал первое поколение фаворитов королевы, неспособное больше соответствовать ее активности или убедительно источать лесть, которая была ей так необходима.

При дворе появились новые мужчины, которым это давалось гораздо легче.

Самая известная история об Уолтере Рэли – еще не «сэре Уолтере» – была записана неким Томасом Фуллером, родившимся примерно четверть века спустя. «Капитан Рэли, прибывший к английскому двору из Ирландии в приличном костюме (его одежда составляла тогда значительную часть его владений), встретил королеву на прогулке, в тот момент, когда ей на пути попалась грязная лужа и она колебалась, прежде чем ее пересечь. Рэли тут же бросил к ее ногам свой новый плюшевый плащ, по которому королева осторожно прошла». Поражающие воображение цены на одежду, которую было принято носить при дворе, придают дополнительный смысл этой истории, но тот факт, что в нее в принципе можно было поверить, кое-что говорит об экстравагантной репутации Рэли.

Трудно сказать наверняка, когда родился Уолтер Рэли, хотя его биограф Анна Бир считает, что, скорее всего, это произошло в 1554 году. Он не являлся аристократом, чьи ранние годы было принято документировать. Он был пятым сыном простого дворянина из Девоншира, которому нужно было обеспечивать две предыдущие семьи, тогда как у матери Уолтера тоже были другие сыновья от предыдущего брака.

Одно нам известно точно: чтобы самостоятельно проложить свой путь, Рэли в очень молодом возрасте даже по меркам современников отправился на войну во Францию, вероятно, с отрядом своего кузена Генри Чемперноуна. В октябре 1569 года он слал письма из-под Пуатье во время отступления сил протестантов, к которым он примкнул, от армии католического правительства. На протяжении всей жизни Рэли доказывал, что владеет пером не менее искусно, чем мечом. Но примечательно также и то, какую великую роль в карьере Рэли и других фаворитов последних лет жизни Елизаветы сыграли приключения за пределами Англии. Было похоже, будто распахнулась какая-то дверь, перечеркнув вынужденную изоляцию протестантской Англии от основной части католической Европы и положив конец некоторым устаревшим культурным устоям.

Мирный договор 1570 года ознаменовал возвращение английских сил с французской войны, а для Рэли на несколько лет наступил период безвестности. Но в 1579 году новая беда принесла новые возможности. В Ирландии – этой извечной горячей точке – вспыхнуло восстание, и когда следующим летом были собраны силы для его подавления, «капитан Рэли» уже возглавлял отряд из сотни солдат, перебиравшийся через пролив между Англией и Ирландией.

Вскоре после прибытия силы под командованием Рэли стали основными участниками резни побежденных войск в Смервике. Его не смущали суровые реалии войны и еще более суровое обращение англичан с ирландцами, к которым они относились немногим лучше, чем к дикарям. Сводный брат Рэли, Хемфри Гилберт, приказал обезглавить целую деревню и «украсить» отрубленными головами дорогу к его палатке, чтобы посильнее напугать местных предводителей. Но отчеты, которые Рэли отправлял домой, показывали живое и всестороннее понимание положения дел в Ирландии, причем отправлял он их главному королевскому сборщику информации Фрэнсису Уолсингему. Непосредственный репортаж с места событий перемежался политическими рекомендациями. Неудивительно, что, когда в декабре 1581 года Уолтера Рэли отправили в Англию с депешей, он сразу оказался при дворе. Сама королева постановила, что он должен там остаться.

Впрочем, при дворе он не был совсем уж посторонним человеком. Принадлежность к огромной семье все-таки давала свои преимущества, поскольку некоторые родственники Рэли стали теперь влиятельными придворными, а его мать родилась в семье Чемперноунов, к которой также принадлежала любимая гувернантка Елизаветы Кэт Эшли. Но подобно тому, как нелегко полностью объяснить выдающееся положение Рэли в народном предании (если только, как в случае с Черчиллем, история не относилась к нему благосклонно, потому что он ее написал), трудно понять, в чем заключались механизмы явного влияния Рэли. Одно известно доподлинно: стать тайным советником, что обычно свидетельствовало о достижении высшего политического успеха в елизаветинские времена, ему было не суждено.

Однако его привлекательность для Елизаветы была очевидна. На миниатюре Николаса Хиллиарда 1585 года Рэли изображен с огромным воротником и цветами в волосах. Сэр Роберт Нонтон вспоминал, что он обладал «приятной внешностью, красивым и хорошо сложенным телом, проницательным от природы умом и здравым смыслом и изъяснялся языком смелым и доступным», а также добавлял, что тот «прилежно» стремился достичь великого совершенства в «определенном естественном обучении». Рэли был темноволос, обладал недюжинным ростом и шикарной бородой с естественным завитком – в крайней степени приапической и как нельзя лучше отражавшей его неуемную дерзость. Что возвращает нас к насущному вопросу: что Елизавета ценила больше, его мужскую привлекательность или политическую полезность?

По воспоминаниям Нонтона, Рэли «в мгновение ока привлек внимание королевы; она увлеклась его красноречием и обожала слушать его рассуждения в ответ на ее вопросы. По правде говоря, она приняла его за своего рода оракула, что уязвило весь двор». Находившийся в отъезде Лестер не на шутку встревожился известием о том, что Рэли выступил против него при дворе (хотя когда-то был скромным гостем самого Лестера). Даже крестник королевы сэр Джон Харингтон с раздражением писал о новичке:

К марту 1583 года Рэли достиг такого положения, что ему было позволено отправить Хемфри Гилберту драгоценность от самой королевы. В мае он писал лорду Бёрли о непрекращающихся проблемах графа Оксфорда, после того как Бёрли, главный министр Елизаветы, счел необходимым лично обратиться за помощью к Рэли. Когда Оксфорду разрешили вернуться ко двору, он охарактеризовал Рэли как «человека великой подлости». Что ж, пятый сын мелкого дворянина, все еще говоривший на картавом наречии западных регионов страны, прошел поистине длинный путь на вершину.

Один иностранный гость в 1584 году свидетельствовал, что королева «теперь, говорят, любит [Рэли] больше всех остальных, и это может быть правдой, потому что два года назад он едва мог позволить себе одного слугу, а теперь благодаря ее щедрости может содержать и пятьсот». Елизавета подарила ему настоящий дворец – Дарем-хаус на Стрэнде (здесь жил Эдуард VI и венчалась Джейн Грей), который Рэли щедро обставил трофеями со всего мира, фарфором и «пестрыми шелками» и где он начал собирать вокруг себя необыкновенный круг мыслителей: в него входили математик и астроном Томас Хэрриотт, семейство Хаклитов, астролог Джон Ди. Одним из первых подарков Рэли от Елизаветы был патент на исследование земель Нового Света, где он собирался основать колонию, намереваясь назвать ее «Виргиния» в честь королевы. При поддержке таких ярых империалистов, как Джон Ди и Ричард Хаклит, он основал злополучную колонию Роанок на территории нынешнего американского штата Северная Каролина. Огромные владения в Ирландии, где он тоже надеялся основать английскую колонию; патент на продажу вина; лицензия на экспорт сукна… Неудивительно, что у Рэли никогда не было много друзей при дворе, который полнился завистниками.

Еще в конце 1582 года Хенидж предостерегал Кристофера Хэттона, что «вода» (Уолтер Рэли) «приветствуется теплее, чем подобает такому холодному времени года». Сам Хэттон послал королеве символические подарки в виде книги, кинжала и миниатюрного ковшичка… В ответ она отправила ему птицу, отсылавшую к голубю, который был выпущен из Ноева ковчега по окончании Всемирного потопа и показал Ною, что больше не нужно бояться поднимающейся воды. «Барашек» Елизаветы еще больше приободрился, когда королева заверила его, что вода и населяющие ее существа не так привлекательны для нее, как некоторые полагают, «ее пища всегда состояла больше из мяса, чем из рыбы». Но, забегая вперед, стоит отметить, что несколько лет спустя Хэттон будет сильно уязвлен, обнаружив Рэли в покоях, которые когда-то принадлежали ему.

В свою очередь Хэттон послал королеве любовный узел, на что Елизавета (по уверениям Хениджа) ответила клятвой, что «предпочла бы наблюдать, как [Рэли] повесят, чем как он поравняется с вами». Впрочем, письма Хэттона к Елизавете – как и письма Лестера до него – содержали все меньше любовной риторики: теперь их тон стал более практичным, в них стало больше разногласий и оправданий.

В письме, которое он написал Елизавете в 1584 году, извиняясь, что обидел ее, «манкировав Вашим монаршим присутствием», он торжественно заявляет «пред лицом Божьим, что я следовал по пятам за Вашей королевской особой и боготворил каждый Ваш шаг со всей верой и искренностью», но при этом прямо дает ей понять, что у него были основания для «слишком завышенных ожиданий». Хэттон все больше превращался в политика: особое впечатление на парламент произвела одна его речь продолжительностью «свыше двух часов» об испанской опасности. Вне всякого сомнения, по части развлечений и лести путь к Елизавете был открыт для новичков. В 1585 году Елизавета посвятила сэра Уолтера Рэли в рыцари. Его путь становился еще чище и прямее, поскольку у Лестера, как и у Хэттона, теперь были другие заботы.

В 1585 году осуществилась давняя мечта Лестера – возглавить армию, чтобы помочь осажденным протестантам в испанских Нидерландах. Увы, голландская кампания оказалась чуть ли не катастрофической. Королева десяток раз отменяла решение, колеблясь, стоит ли его отпускать, и утверждая, что не может без него обойтись, пока Лестер не написал Уолсингему, что он «устал от жизни и всего остального».

«Я вижу, как Ее Величество испытывает меня, насколько я люблю ее и что может отвлечь меня от служения ей», – сетовал он словами, которые десятилетие спустя почти слово в слово повторит его пасынок Эссекс, – «но я решил, что никакое мирское почитание не отвлечет меня от добросовестного выполнения моего долга по отношению к ней, даже если она проявит ко мне свою ненависть, что может произойти уже очень скоро, потому что я вообще не нахожу ни любви ее, ни расположения». Ситуация осложнилась еще больше, когда в Нидерландах Лестера встретили почти как короля и на празднествах называли «вторым Артуром», а тот позволил лести вскружить себе голову и принял титул генерал-губернатора.

Реакция Елизаветы оказалась бурной. «Как презрительно мы относимся к тому, чтобы вы нас использовали… Мы никогда не могли себе представить (если бы не увидели этого на опыте), что человек, взращенный нами и необыкновенно ценимый нами выше любого другого подданного этой страны, мог бы столь презренным образом нарушить наше повеление в деле, которое так сильно задевает нашу честь». Лестер был ранен до глубины души. «По крайней мере, я думаю, что она никогда бы не осудила так любого другого мужчину, пока не поговорила бы с ним… Ради моего верного, честного и любящего сердца по отношению к ней и к моей стране я погубил себя».

Разумеется, враждебность длилась недолго. В конце марта Рэли (которому Лестер написал письмо с просьбой о предоставлении специальных войск) заверил графа, что «королева очень хорошо к вам относится и, слава Богу, вполне умиротворена, так что вы снова стали ее „милым Робином“». Следующее письмо королевы Лестеру, написанное в апреле, было несколько надменным, но примирительным. «Верный и любимый кузен и советник, мы приветствуем вас. В глазах всего света сделка всегда считается невыгодной, когда обвиняются [оклеветаны] обе стороны, и именно это произошло между нами…»

На политическом фронте ситуация была не столь благоприятной. Войска, которые удалось собрать Лестеру, были плохо подготовлены и оснащены, а сам он не имел значительного военного опыта, сравнимого с опытом испанского полководца, великого герцога Пармского. Тем не менее на протяжении большей части 1586 года его силам удавалось сдерживать натиск испанцев. Вернувшись к привычному тону, Елизавета писала ему: «Роб, боюсь, судя по моему рассеянному письму, вы решите, что летнее солнцестояние чересчур овладело моим рассудком в этом месяце…» В качестве подписи следовало: «Теперь же я подхожу к концу, но, воображая, что все еще разговариваю с вами, с неохотой прощаюсь [символ глаз] и всегда молюсь, чтобы Бог уберег вас от всякого зла и защитил вас от всех врагов. С миллионом и легионом благодарностей за всю вашу боль и заботу. Как вы знаете, я все та же, Е. Р.».

В сентябре 1586 года в битве при Зютфене трагически погиб племянник Лестера Филип Сидни, мучительно сдавшись гангрене от полученных ран. Истории о том, что он отдал умирающему солдату свою воду, лишь дополнили легенду о герое страны. Сидни одним из первых начал требовать участия Англии в международном протестантском движении и в 1585 году был назначен губернатором Флашинга в Нидерландах. Теперь его тело отвезли туда, выставив гроб для торжественного прощания, а затем переправили на родину для захоронения в соборе Святого Павла. Сотни горожан собрались на улицах Лондона поглазеть на похоронную процессию. На лошади Сидни ехал его паж, волоча по земле сломанное копье.

В этой впечатляющей процессии принимал заметное участие еще один человек, принявший мантию Сидни как рыцаря и протестантского героя. Именно после битвы при Зютфене граф Лестер счел уместным посвятить в рыцари своего пасынка, графа Эссекса.

Роберт Деверё, 2-й граф Эссекс, родился 10 ноября 1565 года – или, возможно, в тот же день 1566 или 1567 года. В давние времена некий Деверё прибыл в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем; его потомок сражался за Ричарда III в битве при Босворте; затем семья посвятила себя династии Тюдоров, и преданность Уолтера, отца Роберта, привела к тому, что в 1572 году он стал 1-м графом Эссексом, хотя громкий титул не принес ему соизмеримого состояния. В это время юный Роберт проходил обстоятельное обучение в родовом поместье Чартли в Стаффордшире: он изучал латынь и письмо, занимался танцами и фехтованием.

В 1573 году отец Роберта вызвался добровольцем на подавление мятежа в Ирландии. За крестовый поход с целью навязать протестантское и, казалось, цивилизационное влияние диким ирландцам-католикам ратовало большинство ведущих советников Елизаветы, тем более что эта неспокойная страна легко могла стать «черным ходом» для католических врагов Англии. Но когда 1-й граф Эссекс умер в Дублинском замке, фабрика слухов заработала с новой силой.

Его симптомы указывают на дизентерию, но сам Эссекс подозревал «какой-то вред, полученный через напиток», и врачи ввели ему дозу известного в те времена противоядия – вытяжки из рога единорога (на самом деле – бивня нарвала). Существовали подозрения, что леди Эссекс, красавица Летиция Ноллис, уже давно имела роман с Лестером, более того, по слухам, именно Лестер, а не Эссекс, на самом деле был отцом юного Роберта. Летиция была особенно сильной женщиной, чей сын стал центром ее жизни, как и для его сестер Дороти и Пенелопы – той самой Пенелопы, ставшей прототипом Стеллы из сонетов Филипа Сидни. Но посмертное вскрытие тела мужа Летиции выявило естественные причины смерти. Ее 10-летний сын перешел под опеку своего нового опекуна, лорда Бёрли, и был надлежащим образом зачислен в Тринити-колледж в Кембридже.

Но брак его матери с графом Лестером вскоре оказал еще одно жизненно важное влияние на судьбу молодого графа. Когда в 1581 году 2-й граф Эссекс окончил Кембридж со степенью магистра искусств, он переехал в поместье Лэмфи в Пембрукшире, а позже признался, что легко мог бы «отправить свой мозг на пенсию». Но его новый отчим Лестер придумал для него другое применение и представил ко двору. Молодой Эссекс прибыл как раз вовремя, чтобы сломать 57 копий, сражаясь с 15 соперниками на праздничном турнире в честь Дня вступления Елизаветы на престол в 1584 году. Его пребывание при дворе продлилось недолго: когда Лестер отплывал в Нидерланды в 1585 году, он взял Эссекса с собой. Но после битвы при Зютфене, унесшей жизнь Филипа Сидни, оба они вернулись домой, чтобы противостоять новой угрозе.

Враги-католики как внутри страны, так и за границей по-прежнему представляли серьезную проблему для Англии. Теперь, как и раньше, главная опасность исходила от Марии Стюарт, королевы Шотландской. Вторая половина 1586 года – те месяцы, когда кампания Лестера в Нидерландах резко пошла на спад, – была также отмечена разоблачением заговора Бабингтона: группа горячих молодых английских аристократов совершила попытку свергнуть Елизавету с помощью иностранной армии и посадить на трон Марию.

Агенты Фрэнсиса Уолсингема давно знали об этом плане и даже поощряли его, желая предоставить шотландской королеве веревку, чтобы та повязала петлю на своей собственной шее. Их план сработал: к тому времени, когда осенью Бабингтон с товарищами по заговору приняли смерть подлых предателей, появились и основания выступить против Марии.

Лестер был поспешно вызван из Нидерландов, чтобы поддержать королеву в кризисный момент ее правления. Все прежние фавориты Елизаветы – Лестер, Хэттон, Оксфорд – сыграли ведущую роль в процессе, который 8 февраля 1587 года в Фотерингее привел Марию на плаху. Для нее не была уготована смерть от рыцарского меча, как для Анны Болейн. Смерть самой романтичной королевы христианского мира стала самой настоящей кровавой бойней, получившей в конце мрачно-комический поворот. Когда палач поднял отрубленную голову Марии, заявив, что так падут все враги королевы Елизаветы, голова, покрытая седой щетиной, вдруг упала и покатилась по земле, оставив его с рыжим париком в руках.

Марии удалось сотворить чудо: превратить собственную трагедию в историческое заявление. Когда служанки сняли с нее верхнюю одежду, она осталась стоять в юбке пунцового цвета: это был цвет католического мученичества. Именно такую символику она выбрала, чтобы отправить легенду о себе прямиком в будущие столетия. Это была история не романтического, не куртуазного, а именно религиозного толка.

Возможно, горе Елизаветы из-за смерти ее сестры-королевы не было таким уж фальшивым. Однако по прошествии надлежащего периода недовольства министрами, которые, по словам Елизаветы, исполнили смертный приговор без ее воли, отрубленная голова Марии в конце концов потонула в мутной воде придворных противоречий и доказательств преданности. За границей, однако, последовала совсем другая реакция: Марию превратили в настоящую католическую мученицу, во имя которой Филипп Испанский мог начать подготовку своей могучей Армады, тогда как Елизавета все отчетливее становилась защитницей протестантской Европы.

Тем временем гугенотский претендент на французский престол Генрих Наваррский обратился к Елизавете со страстной мольбой о помощи, причем сделал это на языке куртуазной любви. Королева-воин нуждалась в том, чтобы ее добивались как женщины. Отказ Елизаветы от прямой поддержки Генриха был подобен постепенному нарастанию благосклонности куртуазной дамы; отчаяние протестантов – подобно отчаянию куртуазного влюбленного.

И если молодой граф Эссекс считал себя новым рыцарским поборником протестантского движения, не было никаких сомнений в том, какой возлюбленной ему следует служить: Ее Величеству королеве Елизавете.