Если первые годы правления Елизаветы были посвящены поиску традиционного брака (или хотя бы любовных историй), то с течением времени возникла проблема поиска языка для публичной презентации женской монархии незамужней Елизаветы, а также того эмоционального состояния, которое требовалось для ее поддержания. Куртуазная любовь – в особом елизаветинском изводе – вполне могла предоставить такой язык. Почти во всех аспектах именно кодекс куртуазной любви соответствует отношениям Елизаветы с ее придворными и как ничто другое объясняет их природу.

Куртуазной даме полагалось быть капризной, требовательной и постоянно проверять своего возлюбленного на безоговорочную верность. Капризность и требовательность – именно те черты характера, которыми особенно славилась Елизавета. Буквальный язык куртуазной любви и смена ролей, которая, казалось, давала власть женщине, находят отражение в сложном положении правящей королевы. Считалось, что как правительница она жила в «двух телах» – обладала двумя личностями: женщины из плоти и крови и бесполого, но скорее маскулинного воплощения монархии. Сама Елизавета обычно называла себя «монархом». На протяжении всего ее правления критики выступали против ношения женщинами мужской одежды (дублетов и камзолов) – моды, которую ввела сама королева. (Впрочем, дамы не впервые надевали брюки: Алиенору Аквитанскую тоже критиковали за то, что она носила мужскую одежду, когда ездила верхом.)

Если самые первые героини в истории куртуазной любви вступали в брак, то Елизавета (как и Мария до нее) заявляла, что она замужем за своей страной, и демонстрировала кольцо, которое символизировало этот союз. И если куртуазная дама должна быть высокого ранга и, следовательно, иметь возможность оказывать покровительство, то ни один человек в Англии не мог оказывать большего покровительства, чем правящая королева. Что еще важнее, куртуазная дама должна служить высшим моральным примером, а если ее поклонник ему следовал, то это повышало его рыцарский статус. В моральном плане невозможно подняться выше женщины, вступившей в союз с Богом в результате обряда коронации, а также с помощью риторики и любви к своей стране. Автор книги «Придворный», переведенной сэром Томасом Хоби на третий год правления Елизаветы, призывал к тому, что куртуазную даму должен любить совершенный придворный, «и чтобы и она взаимно полюбила его. И так оба обретут свое совершенство».

Хотя некоторые протестантские клирики, такие как Джон Нокс, отвергали идею о том, что женщины, грешные дочери Евы, могут обладать каким-либо моральным авторитетом, церковь, унаследованная Елизаветой от отца, считала, что священная и светская любовь образуют единство и должны быть направлены на светского правителя, представляющего Бога на земле. Для помазанницы, подающей духовный пример нации, идеально подходила та роль возвышенной путеводной звезды, которую для Данте и Петрарки исполняли Беатриче и Лаура. По мере продвижения ее правления это позволило бы всей Англии выступать в роли куртуазного возлюбленного Елизаветы.

Именно в свете куртуазной любви почтение, оказываемое придворными Елизавете, из практической необходимости превращалось в духовную потребность, достойную восхищения. Куртуазная любовь придавала подобающий лоск и поведению самой Елизаветы – поведению, которое зависело как от тактики, так и от темперамента. На протяжении веков историки считали ее поведение результатом сексуальной фрустрации. (В эпоху Фрейда фокус сместился, но фундаментальное допущение, по существу, осталось неизменным.) Однако с точки зрения куртуазной любви ее действия больше напоминают театральную постановку.

Но сколько мог длиться спектакль с одними и теми же актерами? Однажды летом, в 1560-е годы, Елизавета написала на форзаце своего французского псалтыря стихотворение:

В записях Уильяма Сесила говорится, что эти строки вызваны раздражением Робертом Дадли. И хотя, если верить Андрею Капеллану, ревность была неотъемлемой спутницей куртуазной любви на протяжении всей ее истории, Елизавета чувствовала необходимость показать Роберту, что он не единственный возможный кандидат – и, вероятно, что она могла бы обойтись без него, если понадобится.

Сама Елизавета впервые почувствовала присутствие политического соперника еще в 1561 году, когда овдовевшая Мария Стюарт вернулась из Франции к родным берегам. Теперь стало «две королевы на одном острове». Вопрос о том, с кем теперь вступит в брак Мария, требовал неотложного решения как особо важный для дальнейшей английской политики. Союз Шотландии с Францией или Испанией подразумевал мощное иностранное присутствие на северной границе Англии.

Будучи ближайшей родственницей Елизаветы, королева Шотландская прежде всего стремилась к тому, чтобы ее считали наследницей английской королевы. Елизавета была полна решимости не допустить, чтобы Мария заняла столь опасное для Англии положение, и намеревалась использовать эту заманчивую возможность как приманку. Она стремилась контролировать выбор будущего мужа Марии, настаивая на том, что это должен быть английский подданный. Отношения между двумя королевами были сложными как в личном, так и в политическом плане.

Мария, которая была на девять лет младше Елизаветы, часто изображалась в роли ее дочери. Их отношения также нередко воспринимались как история любви: Мария целовала кольцо, которое прислала ей в подарок Елизавета, и клялась, что никогда не снимет его наравне с обручальным кольцом, подаренным ее мужем Франциском. Более того, при дворах двух королев ходила шутка: хорошо бы одна из них могла превратиться в мужчину, чтобы они поженились!

В реальности же в 1563 году Елизавета предложила в качестве претендента на руку и сердце Марии Роберта Дадли. Чтобы повысить привлекательность жениха, она наконец даровала ему графство Лестер и звание пэра, но предложение все равно оставалось для королевы Шотландской почти оскорбительным, и она вряд ли когда-нибудь приняла бы его. При этом Елизавета позволяла себе на публике заигрывать с Робертом во время инвеституры: она «клала руку ему на шею и с улыбкой щекотала его».

Возможно, именно унизительное предложение Елизаветы подтолкнуло Марию к браку с Генри Стюартом, лордом Дарнли, которого давно добивалась его мать Маргарита Дуглас. За деятельное пособничество этому союзу Маргарита вновь оказалась в Тауэре. Но очень скоро стало понятно, что брак оказался неудачным, – уже весной 1565 года, всего через несколько месяцев после церемонии, наблюдатели были потрясены сообщениями, что Мария возненавидела мужа, а попытки Дарнли настоять на своих правах как короля-консорта высветили проблемы, присущие браку любой правящей королевы.

Одна из больших загадок заключается в том, почему знаменитая своей красотой и, предположительно, влюбчивая Мария не сыграла в истории куртуазной любви более заметную роль. Еще в начале своего шотландского правления она попала в своеобразную любовную ловушку, в лучших куртуазных традициях принимая любовные воздыхания поэта Пьера де Шателяра. Тот, похоже, воспринял это как поощрение, и его дважды обнаруживали прячущимся под кроватью королевы. Когда это случилось во второй раз, его потащили на казнь, а по пути он по-прежнему выкрикивал, как сильно обожает свою госпожу, «такую красивую и такую жестокую».

Если Мария и нуждалась в уроке, то превосходно усвоила бы его после этой истории, тем более что Шателяр был вооружен. По одной из версий, он прятался в покоях, чтобы ее убить – то ли из-за неконтролируемой страсти, то ли из политических соображений, скрывавшихся под куртуазным обличьем (или чтобы дискредитировать ее очевидным доказательством сексуальной безнравственности). Но, несмотря на весь романтический флер, который в последующие столетия приобрела ее фигура, напрашивается предположение, что сама Мария, выросшая во Франции, уже выработала более практичное отношение к вопросам любви. Она воспитывалась среди окружения знаменитой красавицы Дианы де Пуатье, официальной любовницы не одного, а целых двух французских королей; она видела, как ее свекор Генрих II умер от травм, полученных на рыцарском турнире. В юности ею повелевали две женщины, обладавшие реальной властью: мать Мария де Гиз, правившая Шотландией в качестве регентши, и свекровь Екатерина Медичи. В конце концов, похоже, Мария увидела истинную сущность куртузной игры: спектакль.

Тем временем в Англии необычайный поступок Елизаветы, предложившей Марии в мужья Роберта Дадли, повлек за собой еще одно последствие. Возможно, новоиспеченный граф Лестер начал понимать, что Елизавета никогда не выйдет за него замуж, поскольку летом 1565 года он флиртовал с другой рыжеволосой красавицей, Летицией Ноллис. Она приходилась королеве двоюродной племянницей (ее мать была дочерью Марии Болейн). В то время она была замужем, и любые разговоры о Лестере, казалось, проходили бесследно. Но, возможно, именно поэтому в 1565 году, по свидетельству очевидцев, сама Елизавета, будучи «сильно оскорбленной», флиртовала с Томасом Хениджем, молодым человеком, чья семья долгое время служила Тюдорам и который поступил на службу к ней лично около пяти лет назад.

Но Хенидж не был главным новым персонажем куртуазного спектакля. Эта роль принадлежала другому человеку – тому, кого Хенидж позже поддержал в большой игре придворной политики и кто занял место среди особых фаворитов Елизаветы.

Третий сын ничем не примечательного дворянина из Нортгемптоншира, Кристофер Хэттон, родился в 1540 году и унаследовал семейное поместье после смерти отца и старших братьев, еще не достигнув совершеннолетия. Какое-то время он учился в Оксфорде, после чего опекуны отправили его в Судебные инны, где Кристофер исполнял обязанности Магистра игры на рождественских празднествах 1561 года в Иннер-Темпле. Именно там, возможно, он привлек внимание королевы еще в 20-летнем возрасте, до того как у него появилась возможность начать адвокатскую практику. Но в историю он вошел лишь после того, как ему исполнилось 30.

Дата его первого появления при дворе не зафиксирована. В начале XVII века сэр Роберт Нонтон писал, что он попал туда «из-за гальярды», поскольку именно благодаря танцам (а также его «высокой и пропорциональной» фигуре) королева впервые обратила на него внимание. По выражению историка Уильяма Кэмдена, «будучи молодым, красивым и высокого роста, он снискал такую благосклонность королевы, что она включила его в группу 50 джентльменов-пенсионеров». Затем он стал джентльменом королевских покоев и постоянным получателем пожалований и должностей. В 1568 году ему было выделено поместье, после чего список его земель и должностей (хоть и второстепенных) пополнялся почти ежегодно. В 1571 году он стал членом парламента, а на следующий год занял место настолько известного и богатого придворного, что был в состоянии преподнести королеве в качестве новогоднего подарка красивую драгоценность.

Подарков, которые Хэттон получал в ответ, было, разумеется, достаточно, чтобы вызвать ревность Лестера. Лестер, по слухам, предложил приставить к королеве учителя танцев, который мог бы плясать еще лучше, чем Хэттон. Он намекал, что это было единственным предметом гордости молодого человека. На самом деле одним из самых выигрышных качеств Хэттона, по-видимому, было то, что Кэмден называл «скромной любезностью манер». Хотя каждый значимый придворный елизаветинской эпохи мог ожидать, что его будут осаждать письмами с призывами о заступничестве перед королевой, сборник переписки Кристофера Хэттона, составленный антикварием Николасом Харрисом Николасом в 1847 году, убедительно доказывает, что все, кто к нему обращался, находили внимание и сочувствие. Как написал герцог Норфолк накануне своей казни 10-летнему сыну, мистер Хэттон был «чудесным и постоянным другом».

Когда речь заходила о Елизавете, тон его писем становился довольно пылким. «Ни смерть, ни ад никогда больше не заполучат моего согласия на то, чтобы вновь навредить себе, покинув вас хоть на один день», – писал он ей, когда из-за болезни был вынужден покинуть двор.

В другом письме он призывал ее: «Живите вечно, о прекраснейшее создание, и полюбите какого-нибудь мужчину, чтобы показать свою благодарность за великий труд, вложенный в вас Богом». Вряд ли кто-то мог бы принять за чистую монету поклонение, выраженное в столь экстравагантных формулировках, – но, как показало время, у Хэттона, как и у самого Лестера, гипербола шла рука об руку со вполне искренним чувством.

Томас Элиот, автор влиятельной книги 1531 года «Правитель», утверждал, что бдительные друзья и советники правителя – его «глаза, уши, руки и ноги». Если Лестера Елизавета называла своими «очами», что часто подтверждали символы, изображенные в их письмах, то Хэттон теперь стал ее «веками». Возможно, постоянное использование Елизаветой прозвищ (часто названий животных, причем в основном домашних или не самых опасных) было одним из способов умалить значение окружавших ее мужчин и поставить их на место. Но употребление таких прозвищ как «очи» и «веки» по отношению к этим двоим могло соответствовать ее желанию, чтобы они работали вместе. В предстоящие годы наиболее выдающиеся представители первого поколения мужчин, окружавших Елизавету, – Лестер, Сесил, Хэттон – несмотря ни на что, добьются определенного сотрудничества.

Граф Лестер стал известен в Европе как «великий лорд»: его величие основывалось на богатстве, которым наделила его Елизавета, и на умении ловко распределять блага и покровительство по всей бесконечной «пищевой цепи» голодных придворных ртов. Теперь он утвердился как политический игрок, с собственными целями и политическими предпочтениями, с контактами за границей и сетью платных информаторов. В 1562 году, после того как Елизавета перенесла оспу, Лестер стал тайным советником и вошел в ту небольшую группу людей, от которых зависела львиная доля дел Англии.

И все же на него, как и на других фаворитов Елизаветы, распространялся главный парадокс: его власть, богатство и талант организатора в конечном счете опирались на одну-единственную вещь – его влияние на королеву. Главная польза Лестера, в том числе для других чиновников, заключалась в способности поддерживать ее и управлять ею. Понимание такой своей роли, скорее всего, стало серьезным испытанием для его маскулинности. Неудивительно, что первые фавориты Елизаветы, стремясь придать своему унизительному положению более приемлемый рыцарский лоск, постоянно собирались вместе и спорили… Быть может, они занимались этим лишь для собственного утешения.

Тем временем на сцене появился еще один новый персонаж, ставший, в отличие от Хэттона, объектом всеобщей ненависти. Молодой граф Оксфорд был заметной, хоть и излишне эксцентричной личностью. При дворе он оказался в 1571 году, в возрасте 21 года, а благодаря высокому титулу, унаследованному от отца в 12 лет, ему едва ли требовались танцевальные навыки, чтобы привлечь внимание королевы.

Бывший воспитанник самой королевы и Уильяма Сесила (или, как его теперь следовало называть, лорда Бёрли), Оксфорд был хорошо образован, изучал музыку, античную литературу, современные языки и космографию. Он демонстрировал особую одаренность на поприще рыцарских турниров, где вновь привлек внимание королевы. Более того, он был известным поэтом и покровителем драматургов – отсюда и теория, что именно его перу на самом деле принадлежат произведения Шекспира. Кроме того, Оксфорд посодействовал переводу целого ряда континентальных «рыцарских романов» и сам был лидером одной из групп придворных поэтов в раннюю Елизаветинскую эпоху.

Очевидцы свидетельствовали, что королева «ставит его личные качества, танцевальные способности и доблесть выше, чем у кого-либо еще из придворных… Если бы не его ветреная голова, он вскоре превзошел бы любого из них». Легкомысленность действительно была свойственна Оксфорду. Еще в подростковом возрасте он убил одного из слуг Бёрли, но скандал тогда замяли. Хэттон вовсе не кривил душой, когда предупреждал Елизавету остерегаться Кабана (таким прозвищем она одарила Оксфорда), чьи клыки могут рвать и метать. Уж лучше Барашек (среди Елизаветиных прозвищ Хэттона часто фигурировали Барашек или Мутон): «у него хотя бы нет острых клыков».

Всего пару лет спустя Оксфорд бежал из Англии на континент – возможно, просто чтобы скрыться от кредиторов. Но причиной могли быть и его симпатии к католицизму – или даже еще более предательское участие в неумелом заговоре его родственника, герцога Норфолка.

Во второй половине 1560-х годов стремительно подходило к закату правление Марии Стюарт в Шотландии. В начале 1566 года непостоянный и вызывающий подозрения муж Марии, лорд Дарнли, был замешан в убийстве ее секретаря Дэвида Риццио. Всего год спустя саму Марию станут подозревать в соучастии в убийстве Дарнли, и подозрения усугубит неприлично скорая свадьба с графом Ботвеллом, который, по общему мнению, был главной движущей силой преступления.

Письмо, которое Елизавета написала Марии, показывает, насколько очевидной для нее стала темная сторона сестринских отношений между королевами: любая неудача или аморальный поступок одной из них сулили опасность для другой. Когда в 1568 году свергнутая с престола Мария бежала на юг через англо-шотландскую границу в поисках убежища, проблема Елизаветы усугубилась еще сильнее.

Специальная комиссия, созданная в Йорке под руководством герцога Норфолка, выразила свое возмущение так называемыми «Письмами из ларца» (на самом деле почти наверняка поддельными), которые, казалось бы, свидетельствовали о том, что Мария была давней любовницей и сообщницей Ботвелла. Последовавшее судебное разбирательство отражает царивший в обществе строго морализаторский взгляд на супружескую измену, не имевший ничего общего с куртуазными фантазиями. Но дальше, в течение почти 20-летнего плена Марии в Англии, по словам Лизы Хилтон, молодые английские католики предлагали «свою жизнь в знак любви» к шотландской королеве, знаменитой своей красотой.

Проблема впервые приняла острый оборот во время Мятежа северных графов 1569 года – опасного вооруженного восстания старой католической аристократии, недовольной новым окружением Елизаветы. Им не удалось посадить Марию Стюарт на английский трон, но к планам повстанцев добавился еще один – выдать Марию замуж за самого герцога Норфолка, родственника и одного из главных приближенных Елизаветы. Королева Шотландская горячо поддержала эту идею, обратившись к Норфолку в письме как к будущему мужу и отправив ему вышивку с жестоким и выразительным изображением ножа, обрезающего бесплодную лозу (намек на бездетную Елизавету). Об участии Норфолка в заговоре стало известно властям, и, прежде чем северные графы успели отбыть на юг, он добровольно отправился в Тауэр. Эта история пролила яркий свет на то, какая опасность для Елизаветы исходила от Норфолка, его родственников, да и от самой Марии.

Восстание было жестоко подавлено. Главные повстанцы бежали за границу, а Норфолк следующим летом был освобожден под домашний арест. Но на этом события не закончились. Ранней весной 1570 года папа римский издал буллу Regnans in excelsis, объявлявшую Елизавету еретичкой и лишавшую ее «права претендовать на свое королевство». Это поставило английских католиков в безвыходное положение, а Елизавета оказалась в серьезной опасности.

Весной 1571 года в письме Норфолку Мария написала в подробностях о заговоре Ридольфи (по имени итальянского агента, который был его главной двигательной силой), и к осени Норфолк вернулся в Тауэр. В январе 1572 года он предстал перед судом присяжных. Приговор ни у кого не вызывал сомнений, но на казнь Елизавета решилась только в июне: за все время ее правления это было первое обезглавливание.

Казнь Норфолка меркла по сравнению с тем, что произошло чуть позже, тем же летом 1572 года, но оба события так или иначе были результатом религиозных разногласий, зловеще окутавших Европу. В августе эти разногласия достигли трагического апогея во Франции. Лидер гугенотов (французских протестантов) адмирал де Колиньи был убит силами французских католиков, в состав которых входили как семья Гиз (родственники Марии), так и королева-мать Екатерина Медичи.

В кровавой бойне, позже названной Варфоломеевской ночью, было убито около 10 000 протестантов. Вспышки насилия не утихали во Франции несколько недель и даже месяцев – это перекроило интеллектуальную модель Европы. Узнав о бойне и заручившись твердой поддержкой своих фаворитов и чиновников, убежденных протестантов, Елизавета объявила при дворе траур.

Среди тех, кто попал в водоворот событий, был и Филип Сидни, сын сестры Лестера Мэри. Граф, все еще не имевший наследника, проявлял самый искренний интерес к Филипу, которого звал «мой мальчик». Молодой Сидни родом из Оксфорда теперь оказался в Париже, где чуть не угодил в мясорубку насилия и был вынужден искать убежища в доме Фрэнсиса Уолсингема. Пережитое навсегда изменило его отношение к жизни – как и Уолсингема.

Осенью 1572 года произошло еще кое-что, вряд ли значимое в мировом контексте, но чрезвычайно актуальное для нашей истории. Придворный и поэт Эдвард Дайер (сегодня чаще всего вспоминают его стихотворение «Мой разум – королевство») увещевал в письме своего друга Кристофера Хэттона о его поведении по отношению к королеве: «И хотя она невероятно низка по своему полу как женщина, все же нам не следует забывать о ее месте и значении как нашего Суверена».

Любой, кто бросает вызов этой иерархии, заявил Дайер Хэттону, должен проявлять особую осторожность, чтобы королева не подумала, что он пытается «упрятать ее мечту за решетку». Есть и другие, лучшие способы управлять ею, советовал Дайер: «признавать свой долг» по отношению к ней и (как тонко!) «никогда не осуждать ее слабости, а скорее радостно поощрять черты, которые должны быть ей присущи, как будто она ими и так уже обладает».

У королевских фаворитов, как у скаковых лошадей, нередко имелась за плечами целая команда покровителей и советников. Дайер предостерегает Хэттона от излишней назойливости, критики и ревности. Но самая поразительная фраза из письма Дайера гласит: «Если вначале, когда Ее Величество стремилась к вам, она (благодаря ее хорошим манерам) терпела ваше грубоватое обращение, пока не добилась того, чего желала, то теперь, по достижении сытости и пресыщения, оно скорее навредит, чем поможет вам».

Сытость и пресыщение? Елизавета «добилась того, чего желала»? Неудивительно, что даже в то время высказывались предположения, что Хэттон, как выразился некий Мазер, один из заговорщиков против Елизаветы, «прибегал к Ее Величеству в ее королевских покоях чаще, чем это допускал бы рассудок, если бы она была столь добродетельна и благосклонна, как некоторые ее [описывают]». Можно сказать, что сам Хэттон внес в эти домыслы свой вклад. Отправив ей в подарок кольцо, которое должно было защитить ее от чумы, он написал, что его следует носить «между сладкими персями [грудями]».

Однако при более внимательном рассмотрении писем Хэттона не остается сомнений в том, что этот сексуальный подтекст был всего лишь приятной фантазией. Его самые страстные признания в любви сочетаются с настойчивым призывом к Елизавете выйти за него замуж. А это было маловероятно. Если брак с титулованным Лестером был попросту невыгоден для Елизаветы, то союз с Кристофером Хэттоном (еще даже не сэром Кристофером, пока она не посвятила его в рыцари в 1577 году) был бы настоящим нарушением ее суверенитета. Вероятно, именно осознание того, что Хэттон никогда не сможет достичь столь высоких целей, позволило Елизавете насладиться любовными играми с ним на словах.

Ни другие придворные Елизаветы, ни иностранные послы не уделили Хэттону того тревожного внимания, которое имело бы место, если бы они действительно верили, что он приобрел сексуальное влияние на нее. В тот период был широко распространен эротизированный язык: так, Фрэнсис Бэкон писал о «чудесном искусстве Елизаветы доставлять слугам удовлетворение и в то же время разжигать аппетит».

Дайер призывает Хэттона следовать по предлагаемому им пути, обещая, что тогда «ваше место обеспечит вам необходимое почтение, ваше присутствие будет приветствоваться, а ваши последователи будут на вашей стороне – по крайней мере, у вас не будет смелых врагов, и вы научитесь действовать таким способом, чтобы разумно использовать все преимущества и по временам честно служить своей цели». «Честно служить своей цели» – ключевой призыв здесь. Очевидно, что Дайер имел в виду не только личную судьбу Хэттона. И хотя Хэттон вряд ли первым придет на ум в качестве политика, это несправедливо. Его обучение проходило в частном порядке, но потом Елизавета начала использовать его на профессиональной стезе – аналогично тому, как это происходило с Лестером.

На протяжении многих лет Хэттон будет проявлять себя как выдающийся парламентский оратор и выразитель мнения Елизаветы в Палате общин – даже как посредник между Елизаветой и Палатой представителей. На парламентской сессии 1576 года он вошел в состав нескольких комиссий по самым разным вопросам, от эксплуатации портов и чеканки монет до брачных дел королевы. В 1577 году он стал вице-камергером двора Ее Королевского Величества, рыцарем и тайным советником. (Помимо этого, он заметно увлекся исследовательскими путешествиями, такими как попытка Мартина Фробишера найти северо-западный морской путь, связывающий Атлантический океан с Тихим, которую поддержали и другие ведущие государственные деятели, включая Лестера и Оксфорда. Удивительно, как сильно все фавориты Елизаветы интересовались заграничными приключениями, причем, вполне вероятно, делалось это, чтобы вылететь из-под ее крыла!)

Возможно, пришло время по-новому взглянуть на характер отношений Елизаветы с ее фаворитами – и по-новому оценить баланс между сексуальной привлекательностью и политической прозорливостью. Все личные фавориты Елизаветы одновременно были ее самыми полезными государственными служащими, но в течение нескольких критически важных столетий, которые минули со времен Елизаветы до наших дней, это размывание ролей рассматривалось исключительно как пример ее женской слабости: мол, даже она оказывалась во власти недостойных мужчин.

Долгое время бытовало женоненавистническое допущение, что Елизавета – даже Елизавета! – позволила сердцу (или какой-то другой части тела) управлять своей головой. Опасения состояли в том, что некоторые приближенные, изначально выдвинувшиеся благодаря личной привлекательности, впоследствии могут получить неправомерное политическое влияние. Вопрос о фаворитах правителя и влиянии, которым они могут обладать, всегда был непростым, но особенно – когда правителем была дама и к проблеме добавлялось принятое в обществе доминирование мужчины над женщиной. У короля могли быть министры-фавориты для ведения дел и фаворитки-любовницы для удовольствия, а если границы нарушались, как в случае с Эдуардом II, приходилось заплатить немалую цену. Но теперь, когда страной управляла женщина, как вообще было понять, где проходят границы?

Объем власти, которую Елизавета фактически уступила своим фаворитам, – это до сих пор предмет споров. Роберт Нонтон писал: «Я прихожу к выводу, что она [Елизавета] была абсолютной и суверенной владычицей по собственной милости и что те, кому она оказывала покровительство, никогда не были более чем временными постояльцами и не имели лучших оснований, чем ее августейшая благосклонность и их собственное хорошее поведение». Вельможа Елизаветы Фулк-Гревилль, сравнивая королеву с ее впечатлительным преемником Яковом I, испытывавшим влияние целого ряда симпатичных юношей, отмечал: «учитывая размах милостей, которыми кое-кто из современных правителей одаривает своих фаворитов, королева представляется сдержанно окопавшейся в границах своих урожденных достоинств и скипетра».

В контексте придворной жизни фаворит мог быть существом небесполезным: проводником, через которого правитель мог оказывать покровительство другим, рупором или управленцем, а когда понадобится – и козлом отпущения. Как выразился один из сторонников Бёрли Джон Клэпхем, «она почти никогда не отказывала в каких-либо прошениях, поданных на ее имя… но проситель получал ответ с отказом от кого-то другого; эту неблагодарную обязанность обычно исполняли высокопоставленные особы, которые нередко несут вину за многие вещи, в которых сами не виноваты, тогда как против правителя не должно выдвигаться никаких обвинений». (Функция козла отпущения была до некоторой степени присуща и Анне Болейн в отношениях с Генрихом.)

Возможно, вместо того чтобы рассматривать фаворитов как слабость Елизаветы, нам следует задаться вопросом, притягивали ли ее только люди исключительные – как умом, так и телом. По крайней мере, она умела раскрывать способности мужчин. На протяжении столетий выводы исторической науки варьировались от признания успехов правления Елизаветы результатом ее собственных действий до рассмотрения ее как умелого лидера ее министров. Но собрать вокруг себя такую команду и управлять их долгосрочной службой, объединив их в слаженную боевую единицу, составляло не последний из ее талантов.

Аналогично тому, как Лестеру удалось установить рабочие отношения с Бёрли, он сменил враждебность к Хэттону на милость в ответ на его подчеркнутую дружелюбность. К этому времени тон писем Лестера к королеве стал почти интимным. Возможно, сама эксцентричность куртуазной игры позволяла мужчинам в некоторой степени дистанцироваться от нее. Или, возможно, после стольких лет преданной службы внимание Лестера начало переключаться на что-то другое.

Тем временем любовные истории старшего поколения начали постепенно сходить со сцены. В 1571 году Маргарита Дуглас была крайне опечалена убийством мужа, графа Леннокса. Перед смертью он находился в Шотландии в качестве регента при их с Маргаритой малолетнем внуке Якове VI. В память об их вечной любви в Британской королевской коллекции хранится знаменитая драгоценность Ленноксов. Это золотой медальон, выполненный в форме сердца и раскрывающийся на две половинки. Во внутренней части медальона изображены два сердца, пронзенные стрелами, и инициалы MSL – Маргарита и Мэтью Стюарт Леннокс – с надписью, что только «смерть расторгнет» этот брак. Королю Якову было всего пять лет, когда его дедушка был ранен в спину и отправился умирать в замок Стерлинг, а в последние часы твердил о любви к своей Мэг.

Горе Маргариты было «жгучим и бесконечным». Теперь она утратила свои «наилучшие блага»: сына и «спутника». Но самую неприятную новость для Елизаветы Маргарита припасла на десерт. В конце 1574 года она вступила в сговор с еще одним великим «матриархом» из Тюдоров, Элизабет Толбот, графиней Шрусбери, также известной как Бесс из Хардвика, чтобы женить своего младшего сына Чарльза Стюарта на одной из дочерей Бесс. Учитывая наличие у Чарльза королевской крови, это было делом государственной важности. Ни королеву, ни Совет совершенно не убедили заявления о том, что речь идет о личном деле двух молодых людей и их «собственных симпатиях» и что Чарльз «так сильно влюблен, что, похоже, страдает без нее». Маргарита снова оказалась под домашним арестом. «Трижды меня бросали в тюрьму не за измену, а за любовь», – жаловалась она.

Вскоре ее освободили, и она умерла примерно через три года в своем поместье в Хакни. Сын Маргариты Чарльз умер раньше матери, но от его брака родилась дочь Арбелла Стюарт, которая, в свою очередь, заняла головокружительно опасное положение возможной наследницы королевы Елизаветы. И которая во времена правления своего кузена Якова тоже оказалась в Тауэре из-за несанкционированного брака. Есть вероятность, что через Маргариту в династию Стюартов проникла определенная разновидность тюдоровского романтизма, хотя это уже совсем другая история.