Это был день триумфа Елизаветы. Не прошло и пяти лет с тех пор, как она досрочно покинула Тауэр, по-прежнему опасаясь за свою жизнь. 14 января 1559 года, вновь ненадолго посетив Тауэр, как и полагалось новоиспеченным монархам, она отправилась в Вестминстер, где на следующий день состоялась ее коронация. Совсем скоро ей самой стала очевидна пропасть, отделявшая прошлое от настоящего. В конце концов ее самоощущение королевы как избранницы Бога укрепило то, что Он освободил ее из заключения, подобно тому как, по ее собственному сравнению, Он вызволил Даниила из львиного рва.

Облаченная в ослепительный наряд, сшитый из 23 ярдов золотой и серебряной парчи, отороченной горностаем, она проехала через весь город, возлежа на огромных атласных подушках в паланкине, запряженном двумя мулами. Сразу за паланкином королевы в новом качестве главного королевского конюшего властно шествовал Роберт Дадли в красно-золотой форме, а за ним – 39 фрейлин в пунцовых платьях с рукавами из золотой парчи.

По пути королевскому кортежу то и дело встречались театрализованные представления. На Грейсчерч-стрит королеву ждало первое из них – «Театр роз». На первом ярусе трехъярусной платформы, изображавшей династию Тюдоров, стояли Генрих VII и Елизавета Йоркская, отмеченные красной и белой розами. Над ними, за розой Тюдоров, находились Генрих VIII и Анна Болейн, наконец воссоединившиеся (возможно, тот день был в том числе днем триумфа Анны). И на верхнем ярусе стояла дама, изображавшая саму Елизавету. Разумеется, в одиночестве – до поры до времени.

Образ Елизаветы стал так тесно отождествляться с девственностью только в исторической ретроспективе. Когда она взошла на престол в 1558 году, для современников это было далеко не очевидно.

Как позже иронично заметила сама Елизавета, «в мире чрезмерно распространено мнение, что женщина не может жить, не будучи замужем». Посол императора Священной Римской империи поспешил заверить своего господина, что Елизавете следует («как полагается женщине») стремиться «выйти замуж и быть обеспеченной. Ибо немыслимо, чтобы она желала остаться девой и никогда не выходить замуж». Это была единственная преграда, которую за нее еще не преодолела ее сестра.

Католицизм Марии Тюдор и ее брак с католиком породнили Англию с большей частью Европы. Протестантизм Елизаветы, напротив, вернул страну в изоляцию, начало которой положил их отец. (Возможно, именно эта политическая и до определенной степени культурная изоляция позволяла духу куртуазной любви, который постепенно угасал в других местах, по-прежнему витать над берегами Англии.) Насущная необходимость заключалась в том, чтобы обеспечить безопасность страны, которую один из представителей Елизаветы описал как «кость между двух собак» – между Францией и Испанией. Самым очевидным выходом из сложившейся ситуации для большинства ее современников был удачный брачный союз с иностранцем – по словам Уильяма Сесила, «единственное известное и подходящее средство» для королевы и королевства.

Таким образом, Елизавета разрушала сразу два стереотипа: как правящая королева и как незамужняя женщина. И с самых первых, нестабильных дней ее пребывания на троне ей придется проявлять особую искусность в формировании образа своей женской монархии.

В этом нелегком деле она будет опираться (с характерной бережливой практичностью) на действовавшие кодексы – причем не только куртуазной любви, но и библейских героинь: Дианы и, что особенно важно, Девы Марии. Но право Елизаветы на престол в первую очередь основывалось на отказе от папской власти. Католики, считавшие брак ее родителей недействительным, вообще не воспринимали ее как королеву. Король Франции Генрих провозглашал законным сувереном Англии свою невестку Марию Стюарт. Да и протестантское отношение к власти женщины все еще оставалось предметом переговоров.

Одним из протестантских мыслителей, выступавших против католических правительниц Марии Тюдор и Марии де Гиз, был Джон Нокс. В своей книге «Первый трубный глас против чудовищного правления женщин», опубликованной тем же летом, Нокс рьяно заявлял, что надевать корону на голову женщины так же неразумно, «как надевать седло на спину неуправляемой коровы». По его мнению, речь шла о «подрыве заведенного порядка, всякого равенства и справедливости»; «наиболее противно природе, когда женщины получают власть и управляют мужчинами». Нокс был единственным, кому теперь пришлось поспешно переосмыслить свою позицию. Он написал швейцарскому теологу Жану Кальвину, чтобы обсудить эту проблему. Точка зрения Кальвина также всегда заключалась в том, что жизнь под властью женщины-правительницы можно «сравнить по меньшей мере с рабством».

Своего рода решение этой проблемы было найдено, когда Елизавету решили представить как исключительную женщину. Как куртуазную даму ее превознесли над остальными представительницами ее пола; то же самое, но с другим посылом, относилось к библейским героиням, таким как Юдифь, Эсфирь и Девора, которые фигурировали в театрализованном представлении на церемонии коронации. Но это решение стало непростым компромиссом.

Через четыре дня после смерти королевы Марии, 21 ноября, испанский посол написал Филиппу II, что «все зависит от мужа, которого сможет заполучить эта женщина [Елизавета]». Он настаивал, чтобы ее мужем стал сам Филипп; но испанцам следовало действовать быстро, поскольку Елизавета и ее чиновники собирались «выслушать любых послов, которые могут назначить переговоры о браке». Три недели спустя, 14 декабря, испанский посол вновь написал: «Все думают, что она не вступит в брак с иностранцем, и никто не может понять, кому она благоволит, так что каждый день бросается новый клич о муже». Неохотное предложение Филиппа, как сообщал посол, было сделано только для того, чтобы «услужить Богу» и предотвратить внесение новой королевой каких-либо изменений в религию Англии. Елизавета, сетуя на отсутствие энтузиазма у Филиппа, отклонила его предложение.

В последовавшие месяцы действительно появилось немало других претендентов на ее руку и сердце. Среди отечественных ухажеров были 47-летний граф Арундел и дипломат сэр Уильям Пикеринг, но они никогда всерьез не рассматривались в качестве вероятных кандидатов, а вот граф Арран – протестантский наследник шотландского престола и, следовательно, естественный объект внимания недовольной шотландской знати – мог дать Англии полезный противовес господству, которое Франция долгое время удерживала к северу от английской границы. Король Швеции Эрик вновь перешел к натиску, который начал еще во времена Марии, а император Священной Римской империи Фердинанд, брат Карла V, выдвинул кандидатуру одного из младших сыновей.

Предложение императора провалилось из-за нежелания Елизаветы вступать в союз с человеком, которого она никогда не видела. Возможно, вспомнив опыт знакомства отца с Анной Клевской, Елизавета поклялась, что никогда не будет доверять портретам. Своему шведскому поклоннику она сообщила, что «мы никогда не будем выбирать мужа среди отсутствующих», и шаловливо предложила эрцгерцогу приехать в Англию для знакомства.

Сам император позже выражал недовольство, что среди королей и королев такая позиция была «совершенно новой и беспрецедентной, и мы не можем ее принять». Но твердость Елизаветы в этом вопросе была лишь частью более широкого мировоззрения, немало озадачивавшего ее современников. Как сообщалось в одной из посольских депеш, «ничто не может заставить ее помыслить о том, чтобы выйти замуж, или даже просто заговорить о браке, кроме того, что человек, за которого она выйдет замуж, так сильно угодит ей, что заставит желать того, к чему в настоящее время у нее нет никакого желания». В определенном смысле такая избирательность вполне могла опираться на распространенные в XVI веке представления о том, что для зачатия необходим женский оргазм, а достойный муж становится, таким образом, самым надежным путем к наследнику. Однако испанский посол выразил всеобщее мнение, заявив, что Елизавета «говорит о чем-то поистине неслыханном».

Не прошло и трех месяцев после вступления Елизаветы на престол, как Палата общин подготовила петицию, призывающую ее поскорее выйти замуж, чтобы обеспечить преемственность престола. Если она останется «незамужней и непорочной девой-весталкой», это будет «противоречить общественному уважению». Приближенные просчитывали, какой именно путь и образ ей следует избрать. На тот момент ее сопротивление можно было воспринимать просто как демонстрацию девичьей сдержанности – не более чем один из ходов в куртуазной игре. Но настоящее препятствие для ее брака с иностранцем в первые месяцы, а затем и годы ее правления приняло физическое обличье – им стал высокий смуглый красавец Роберт Дадли.

Новообретенный статус главного королевского конюшего обеспечивал Роберту Дадли уникальную привилегию – доступ к обществу королевы. Конечно, вокруг Елизаветы уже сформировался круг из нескольких мужчин, которые будут играть центральную роль в ее монархии: главным среди них был Уильям Сесил. Он станет великим политическим деятелем эпохи ее правления. Но сильной стороной Сесила была роль бюрократа – типичного (и в куртуазной истории несколько презренного) клерка, всегда противостоящего рыцарю.

Именно Роберт сопровождал Елизавету на конных прогулках, танцевал с ней, следил за ее безопасностью; именно он апеллировал к только что высвобожденной экстравагантной стороне ее личности. Именно он не то с ужасом, не то с восхищением писал, как уверенно Елизавета держится в седле, как она заставила заказать ей «хороших галоперов» из Ирландии и «не жалеет сил, чтобы скакать так быстро, как только они могут». Роберт был опытным рыцарем, участвовавшим в турнирах, подобных тем, что ознаменовали восшествие Елизаветы на престол. Одним из своих символов он сделал пятилепестковую форму первомайского цветка – пятилистник. Наконец, именно Роберт олицетворял собой удовольствие и чувственность.

Их романтические отношения развивались стремительно. В первую весну правления Елизаветы испанский посол писал: «Лорд Роберт снискал такую благосклонность, что делает все, что пожелает. Говорят даже, что Ее Величество посещает его в его покоях днем и ночью…» Девять месяцев спустя преемник посла назовет его «милорд Роберт, в котором легко узнать будущего короля».

Хотя Роберт Дадли был связан узами брака, его жена Эми не играла никакой роли в придворной жизни мужа. Судя по всему, это был брак, заключенный в очень раннем возрасте и давно утративший свою привлекательность. Испанский посол сообщал: «Говорят, [у жены Роберта] заболевание в одной из грудей». Другой континентальный посол также писал, что Эми «некоторое время болела» и что, если бы она умерла, по мнению некоторых людей, «королева могла бы легко взять [Дадли] в мужья».

Посол императора рассказывал: «Согласно всеобщему мнению, королева никак не выйдет замуж именно по его вине». А еще – что между Дадли и королевой было «тайное соглашение» вступить в брак сразу после смерти Эми. Но в случае такого союза, утверждал он, Англия не будет держать язык за зубами: «Если она обвенчается с упомянутым милордом Робертом, то навлечет на себя такую враждебность, что однажды вечером может лечь спать королевой Англии, а на следующее утро проснуться простой госпожой Елизаветой…»

Старая гувернантка Елизаветы Кэт Эшли на коленях умоляла свою бывшую подопечную выйти замуж за другого человека и положить конец слухам, «рассказывая Ее Величеству, что ее поведение по отношению к главному конюшему вызвало массу злословья». Она могла бы добавить, что Елизавета оказалась в одной из тех самых ситуаций, от которых предостерегала всякую женщину Кристина Пизанская: поощрять мужчину, рискуя собственной репутацией. Но ответ Елизаветы (как европейским сплетникам, так и Кэт) заключался в том, что она нуждалась в Роберте, потому что «в этом мире испытала так много горя и невзгод и так мало радости». Как, вопрошала она, можно заподозрить ее в чем-то неподобающем, если она всегда окружена своими фрейлинами? «Я живу не в лесу, – заявила она однажды испанскому посланнику. – Тысячи глаз видят все, что я делаю». На самом деле Елизавета нередко совещалась со своими чиновниками и старшими придворными, оставаясь с ними наедине. Одним из них был Роберт.

Исследователи единодушны в том, что несчастную Эми Дадли можно было и не принимать во внимание – она бы сама незаметно исчезла с горизонта. Но когда Эми все-таки покинула сцену, это произошло в результате скандала, отголоски которого звучат по сей день. 8 сентября 1560 года Эми Дадли была найдена мертвой у подножия лестницы дома в Оксфордшире, в котором она остановилась. У нее была сломана шея.

Существует четыре возможных объяснения смерти Эми: самоубийство, естественные причины, будь то несчастный случай или болезнь, убийство руками того, кто надеялся обвинить Роберта Дадли, и, наконец, убийство по приказу Роберта Дадли (сам он в тот день находился далеко от места происшествия, при дворе). В поддержку каждой теории имеются косвенные доказательства. В пользу самоубийства говорит рассказ горничной Эми об отчаянии хозяйки и о том, как та стояла на коленях и молила Бога освободить ее. Кроме того, Эми распустила всех своих слуг и осталась одна в тот день, что было весьма необычно для аристократки тюдоровской эпохи. Версия о естественных причинах подтверждается сведениями о ее плохом здоровье (а любая болезнь влекла за собой лечение, которое в те времена могло быть более пагубным, чем сам недуг). Но, естественно, воображение захватывают (как захватывали и в 1560 году) версии об убийствах.

Неужели верной оказывается самая очевидная теория? Мария Стюарт во Франции, разумеется, думала именно так, насмехаясь над тем, что королева Англии собиралась выйти замуж за собственного конюха, который убил жену, чтобы освободить для нее место. Коронерский суд быстро вынес вердикт о несчастном случае. Но когда эта новость распространилась по Европе, лишь сэр Николас Трокмортон, английский посол при французском дворе, писал Сесилу о «постыдных и непристойных слухах… от которых мои уши горят, а на голове шевелится каждый волосок».

Но Дадли явно был опытным политиком и прекрасно знал, что произойдет дальше: скандал вокруг смерти Эми не только не способствовал его браку с королевой, но и сделал бы его невозможным – по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Если речь и шла об убийстве, то совершил его кто-то другой, получавший выгоду от трагической смерти Эми. Роберт Дадли боролся с Уильямом Сесилом за влияние на Елизавету, и выигрывал в этой борьбе Дадли. Кроме того, незадолго до смерти Эми Сесил оказался в немилости, а сразу после снова взял ситуацию под контроль. Но стал бы Сесил рисковать репутацией не только Дадли, но и Елизаветы, отдавая приказ об убийстве? Вскоре его стол будет буквально завален письмами от послов, оплакивавших эти «постыдные и непристойные слухи».

Сегодня невозможно точно установить причины смерти Эми Дадли. Для нас важнее реакция Елизаветы – а она отреагировала на это событие, вопреки ожиданиям некоторых, как королева, а не как влюбленная молодая женщина. В ожидании результатов расследования она отослала Дадли прочь от двора и, конечно, приняла очевидную истину: выйти за него замуж невозможно, по крайней мере в ближайшем будущем.

На протяжении веков многие считали эту ситуацию трагедией Елизаветы. Но на нее можно посмотреть совсем по-другому. В 1559 году Елизавета сообщила парламенту, что с самых первых «лет здравомыслия» она, «быть может, выбрала тот образ жизни, который до сих пор сохраняю, и который, уверяю вас, до сих пор меня всецело удовлетворял и, я надеюсь, был наиболее угоден Богу». Это подтвердил и сам Роберт Дадли, заявив позже, что знает Елизавету с ее восьмилетнего возраста и что еще тогда она поклялась никогда не выходить замуж.

Если стремление к великому союзу, подчинение воле правителя или страх перед опасностью, как заявила Елизавета парламенту, «могли бы отвлечь меня от такого образа жизни или разубедить меня в его необходимости, я не осталась бы сейчас в том месте, где вы меня видите». Но она всегда «продолжала придерживаться этой решимости». В конечном итоге она сказала: «Вот что для меня будет достаточно: чтобы на мраморном камне было высечено, что королева, царствовавшая в такое-то время, жила и умерла девственницей». Однако прошло около 20 лет, прежде чем ее советники были вынуждены признать этот факт.

Через несколько лет, в январе 1563 года, когда скандал вокруг смерти Эми Дадли поутих, новый парламент снова призвал Елизавету выйти замуж, причем буквально за кого угодно. «Кого бы ни выбрало Ваше Величество, мы торжественно обещаем со всем смирением и почтением любить его и служить ему, как этого требует наш священный долг». Как простой народ, так и политики, отчаянно нуждавшиеся в обеспечении преемственности королевской власти, признали бы отцом наследника Елизаветы даже Дадли. Она могла воспользоваться правом выбрать его, если бы захотела, но не сделала этого. На самом деле ее поведение сразу после смерти Эми не было похоже на поведение женщины, у которой рухнули все надежды. Это была женщина, которая на определенном эмоциональном уровне одержала победу.

Давление на Елизавету из-за вопроса замужества и рождения наследников не ослабевало; тем более что при дворе были и другие дамы и господа, жадно поглядывавшие на ее корону. Маргарита Дуглас, леди Леннокс, владела парой козырей в лице своих сыновей (теперь их было двое), обладавших правом наследования как английской, так и (через отца) шотландской короны. В 1561 году, когда смерть нового короля Франции Франциска II оставила шотландскую королеву Марию Стюарт вдовой, события выдвинули на передний план самого известного претендента среди католиков. Маргарита немедленно начала планировать брак Марии со своим сыном лордом Дарнли, хотя эта идея некоторое время и не приносила никаких плодов.

Католическая вера Маргариты была одновременно и сильным, и слабым ее местом: привлекая тех, кто отверг протестантскую королеву, она давала Сесилу повод следить за Маргаритой так внимательно, что она жаловалась, будто чувствует себя практически узницей. Действительно, в начале 1562 года, по информации одного из шпионов Сесила, Маргарита и ее муж на несколько месяцев оказались буквально пленниками. Леди Леннокс обвинялась не только в потенциально предательском общении с иностранными послами, но и в контактах с «ведьмами и прорицательницами». Однако потомки Маргариты Тюдор – не единственные призраки, которые возникали перед испуганными глазами Елизаветы.

Одной из возможных протестантских соперниц Елизаветы была сестра Джейн Грей Кэтрин. В 1561 году Елизавета с возмущением узнала, что годом ранее, осенью, Кэтрин тайно вышла замуж за Эдварда Сеймура, графа Хартфорда, сына и наследника лорда-протектора Сомерсета. Нет сомнений, что это был брак по любви, о чем свидетельствуют как их письма, так и множество страстных свиданий. Но Елизавета была убеждена, что брак (заключенный как раз во время кризиса, связанного со смертью Эми Дадли) также был нужен для того, чтобы Кэтрин заняла определенное положение и украла ее трон. Этот страх лишь усилился, когда в лондонском Тауэре, где они с Хартфордом отбывали тюремное заключение, Кэтрин родила сына.

Страх перед Кэтрин на какое-то время заставил Елизавету относиться к притязаниям Стюартов на Марию, королеву Шотландскую, и даже на Ленноксов почти с энтузиазмом. Полтора года спустя проступок Хартфордов усугубился рождением еще одного ребенка (Хартфорд подкупил двух стражников Тауэра, чтобы те открыли двери их камер). Их переселили в отдельные и удаленные поместья. Кэтрин – еще одна романтичная особа эпохи Тюдоров – лихорадочно писала Хартфорду о своей «безграничной любви к милому спутнику жизни, рядом с которым я когда-то возлежала с радостным сердцем и буду возлежать снова». Ее полное надежды пророчество оказалось ошибочным. Она умерла пять лет спустя, по-прежнему в заточении, так больше и не увидевшись с мужем.

Но к тому времени сестра Кэтрин Мария, младшая из трех сестер Грей, тоже тайно вышла замуж, хотя и за человека из совсем другого теста. Ее муж Томас Кейс был королевским сержантом-привратником, рангом гораздо ниже Марии. (Как писал Сесил, Кейс был самым высоким при дворе, а Мария – самой низкой: испанский посол упоминал ее небольшой рост, уродство и горб на спине.) Вполне возможно, что Мария, подобно Екатерине Валуа более века назад и собственной матери Фрэнсис Брэндон (она сочеталась вторым браком со своим главным конюшим), считала безопасным союз с человеком, который никогда не был создан для роли королевского супруга. Если так, то она ошибалась. В конечном итоге Мария провела семь лет под домашним арестом и была освобождена только после смерти Томаса, чье здоровье не выдержало более сурового заключения на флоте. Поистине, Елизавета одновременно брала и давала все новые уроки об опасностях любви.

И хотя все ее сановники стремились к королевскому браку, любой путь, кроме безбрачия, таил в себе политические опасности. Положение мужа правящей королевы было непростым. Выйти замуж за иностранного принца значило поставить под угрозу автономию своей страны: ее брат исключил незамужних сестер из своего завещания, опасаясь «полного подрыва содружества нашего королевства, Боже сохрани». Их отец Генрих опасался, что, если корона достанется женщине, «она не сможет долго оставаться без мужа, который по закону Божьему должен стать ее господином и в конечном итоге будет управлять королевством». Все эти мрачные пророчества, казалось, сбылись, когда испанский брак Марии Тюдор привел к тому, что Англия была втянута в войну, развязанную не ею.

Как Мария Стюарт вскоре обнаружила по ту сторону границы, брак с одним из подданных создавал риск возникновения группировок внутри страны. Более того, без ответа оставался фундаментальный вопрос: в эпоху, когда муж должен был повелевать женой, как могла королева одновременно управлять страной и быть замужем? Когда в 1565 году королева Шотландская вышла замуж за лорда Дарнли, он предполагал, что получит в придачу корону консорта и верховную власть. «Допустим, мое положение ниже вашего, но я ваш муж и ваш глава», – заявил Дарнли Марии.

Это распространенное заблуждение тревожило современников. Джон Эйлмер, отвечая на «Первый трубный глас» Джона Нокса, неубедительно пытался логически обосновать положение замужней женщины-правительницы. «По-вашему, Бог назначил ее подданной своего мужа… поэтому она не может быть главой. Я допускаю, что в отношении брачных уз и обязанностей жены она должна быть подданной, но как правительница она может быть главой своего мужа». Она может подчиняться ему в «вопросах супружества» и при этом быть главной в «руководстве содружеством», утверждал Эйлмер. Но это заявление было сопряжено с некоторыми трудностями.

Были и другие, более личные причины, по которым Елизавета не хотела вступать в брак. Весь опыт ранних лет научил ее воспринимать секс и брак как опасность: от судьбы матери (а после Анны – и ее родственницы Кэтрин Говард) до ухаживаний Томаса Сеймура, которые привели к разрушительным последствиям. С самого детства в Хэтфилд-хаусе ее окружали дамы, каждая из которых пережила ужасную брачную историю; уже став королевой, она видела, как один из ее главных дворян, герцог Норфолк, потерял трех жен во время родов. Неудивительно, что, когда она попыталась решиться на брак, у нее «было такое ощущение, будто мое сердце вырвали из тела» (как она однажды сказала французскому послу).

Много лет спустя Елизавета скажет графу Сассекскому, что с каждым днем ненавидит идею брака все сильнее «по причинам, которые она не стала бы раскрывать даже самой родственной душе, если бы она у нее была, не говоря уже обо всех остальных живых существах». На закате дней Елизаветы ее крестный сын сэр Джон Харингтон написал о ней такие слова: «В душе она всегда имела отвращение к браку, а в теле (как многие полагают) – некоторую неспособность к нему». Вскоре после вступления Елизаветы на престол испанский посол сообщил драматургу Бену Джонсону, что «по определенной причине, которую мне недавно сообщили [мои шпионы], я уверен, что она не сможет понести детей». Джонсон же после смерти Елизаветы утверждал, что «в ее теле имелась такая плева, которая делала ее неприспособленной для мужчины» («хотя для собственного удовольствия она пробовала многое», – добавил он). Однако домыслы тех времен были посвящены не посмертной репутации Елизаветы как «королевы-девственницы», а тому, была ли она в принципе девственницей. И на этом этапе сомнений относительно имени ее возможного любовника не было.

Спустя годы, когда Елизавета уже была пожилой женщиной, король Франции Генрих IV пошутил, что одна из величайших загадок Европы заключается в том, была ли девицей королева Елизавета. (Его теща Екатерина Медичи предупреждала Елизавету, что лучший способ нападения на влиятельную женщину – это «постыдные истории», в которых ее «неправомерно оклеветали».) Многие подданные Елизаветы действительно распространяли непристойные истории: даже о том, что она всегда отправлялась в летние путешествия исключительно для того, чтобы разродиться тайным ребенком.

Но на этом этапе ее правления, когда вопрос девственности был не просто предметом злобных сплетен, а жизненно важным для королевства, императорский посол, оценивая, можно ли считать Елизавету подходящей невестой, пришел к выводу: хотя «Ее Величество показывает свою симпатию к лорду Роберту более заметно, чем это приличествует ее репутации и достоинству», фрейлины Елизаветы «клянутся всем святым, что Ее Величество почти наверняка никогда не забывала о своей чести». Остальные послы в общем и целом согласились с этим выводом.

Осенью 1562 года Елизавета тяжело заболела оспой. Как она выразилась позже, «смерть овладела каждой частичкой меня». Полагая, что ей предстоит предстать перед судом Создателя, она воспользовалась моментом, чтобы заявить, что «хотя она нежно любит и всегда любила лорда Роберта, Бог свидетель, между ними никогда не происходило ничего предосудительного».

Тем не менее (как обнаружили еще родители Елизаветы) правила куртуазной любви могли предполагать особое определение приличия. Елизавета столь же нереалистично попросила, чтобы в случае ее смерти лордом-протектором Англии стал Роберт Дадли, а также чтобы его личному слуге выдали крупную сумму денег, что можно расценивать как откуп за сохранение тайны королевы.

Слухи циркулировали по-прежнему, о чем свидетельствует появление в 1580-х годах при испанском дворе человека с интересным именем Артур Дадли, который утверждал, что он сын Роберта и Елизаветы. Впрочем, даже испанцы не поверили в историю «Артура Дадли». На самом деле, какими бы любовными играми они с Робертом ни наслаждались за закрытыми дверями, трудно представить себе, что крайне осторожная Елизавета могла зайти так далеко, чтобы рискнуть завести внебрачного ребенка.

Не совсем верно было бы утверждать, что за несколько лет, прошедших со смерти Эми Дадли, отношения Елизаветы с Робертом Дадли стабилизировались. На протяжении всех 1560-х и вплоть до 1570-х годов слухи о возможном браке (или, наоборот, об ужасных ссорах) то утихали, то разгорались вновь. В начале 1560-х ходили разговоры, что Елизавета действительно тайно вышла замуж за Роберта. Она насмешливо сообщила испанскому послу, что ее фрейлины спрашивали, следует ли им поцеловать Дадли руку. Но несколько недель спустя шведский дипломат Роберт Кейл свидетельствовал, что королева заявила ему «в Палате приемов (в присутствии всей знати), что она никогда не выйдет за замуж ни за него, ни за кого-либо другого столь низкого [то есть занимающего такое низкое положение], как он».

Это привело Дадли в безвыходную ситуацию. Для Елизаветы их отношения были инструментом, который она могла использовать в дипломатических отношениях с целым рядом иностранных принцев. Отвергнув его как своего многострадального слугу, когда ей нужно было показать свою готовность к новым отношениям, впоследствии, когда кто-то из иностранных женихов был слишком близок к победе, она сообщала послам, что Роберт – единственный мужчина, которого она могла когда-либо любить. Столь явное преследование с его стороны подчеркивало ее хваленое целомудрие: как писала Анна де Божё, в чем смысл защищать замок, если его никто не осаждает? Она превратила его в свое прикрытие (помните, как Данте отвел внимание наблюдателей на другую даму, чтобы отвлечь их от своей любви к Беатриче?) и, возможно, в мальчика для битья. Она использовала метод кнута и пряника: по-прежнему отказываясь предоставить ему звание пэра, она во всех дворцах выделяла ему покои рядом со своими, предоставляла пансион и даровала имущество. Елизавете очень подходило то, что ее «милый Робин» всегда был рядом, исполняя роль квазиконсорта без матримониальной короны и даже без брака, который мог бы дать ему превосходство над ней.

«Я не могу обойтись без милорда Роберта. Он как моя собачка: как только заходит в комнату, все сразу понимают, что и я где-то неподалеку», – однажды заявила она, причем довольно унизительно для Дадли. В таких обстоятельствах Роберт, как и другие придворные Елизаветы, должно быть, крайне нуждался в обосновании своего долговременного подчинения порой отстраненной и неблагодарной королеве. В течение долгих лет Роберт Дадли оставался почти героически преданным как Елизавете, так и ее трону, несмотря на периодические махинации за ее спиной, которые он, несомненно, считал необходимыми. Но в течение всех этих лет необходимость выработать новый язык для столь необыкновенной верности постоянно росла.