Генриху VIII наследовал его девятилетний сын Эдуард. Монументальная фигура старого короля, чей одутловатый корпус, казалось, олицетворял его жесткую власть даже больше, чем его великолепие в годы молодости, – сменилась худенькой фигуркой бледного болезненного мальчика. Согласно завещанию Генриха, если Эдуард VI умрет бездетным, престол должен был перейти к старшей дочери Генриха Марии. Если та же участь постигнет Марию, ее преемницей должна была стать Елизавета, при условии, что ни одна из дочерей не вступит в брак без согласия душеприказчиков короля.

Эти 16 душеприказчиков – как и управление страной до совершеннолетия короля-мальчика – подчинялись власти двух человек. Первым из них проявил себя старший дядя малолетнего короля Эдвард Сеймур: в его активе были по крайней мере кровные узы и сила обычая, и он вскоре провозгласил себя герцогом Сомерсетом и лордом-протектором Англии.

Позднее во время недолгого правления Эдуарда на авансцене появилась более удивительная фигура – еще один из душеприказчиков Генриха Джон Дадли. Его отец Эдмунд Дадли стал козлом отпущения за грехи алчного режима Генриха VII и был арестован и казнен (на пару с Ричардом Эмпсоном), когда Генрих VIII взошел на трон. Однако после того как вдова Эдмунда Дадли вышла замуж за внебрачного сына Эдуарда IV Артура Плантагенета, ее сын Джон снискал расположение Генриха VIII как солдат, королевский слуга и звезда рыцарских турниров. В последние годы правления Генриха таланты Джона Дадли стремительно вознесли его по карьерной лестнице: он возглавил армию, которая в 1544 году разгромила Шотландию, а затем двинулся на юг, чтобы добиться еще более впечатляющего успеха по ту сторону Ла-Манша. Дадли был еще большим религиозным реформатором, чем Сеймур: тем лучше, если учесть его близость к молодому королю.

Ничто из того, что нам известно об Эдуарде VI, ударившемся в протестантизм в школьные годы, не позволяет предположить, что, проживи он дольше, у него хватало бы времени для куртуазных игр. Первые десятилетия Реформации в Англии были ознаменованы всплеском интереса к любви и сексу, отказом от догмата святого Августина о том, что секс обязательно является грехом, – историк Диармайд Маккалох называет это время «одной из сексуальных революций». Впрочем, речь шла о сексе, безопасно укорененном в рамках брака. Протестанты всей Северной Европы скупали портреты бывшего монаха Мартина Лютера и его жены Катарины фон Бора, тоже бывшей монахини, с которой он вел пылкие послеобеденные дебаты, насмешливо называя ее «доктор Лютер», и которая за восемь лет брака родила шестерых детей. Такое «приручение» любви вполне могло вступить в конфликт с концепцией куртуазной любви, но Лютер умер в 1546 году, а с наступлением Контрреформации – реванша католиков, который начался с Тридентского собора 1545 года, – католики и протестанты начали соревноваться друг с другом в строгости сексуальной морали.

Как бы там ни было, романтические предпочтения Эдуарда так и не были установлены. Что касается его сестры Елизаветы, первый год правления брата положил начало истории, которая могла повлиять на все ее дальнейшие отношения с мужчинами.

В январе 1547 года, на момент смерти отца, Елизавете было 13 лет, и ее отправили на попечение мачехи Екатерины Парр, которая переехала в собственное имение в Челси. Весной того же года Екатерина со скандальной стремительностью сама тайно вступила в новый брак. Как вы помните, еще до того, как король Генрих обратил на нее внимание, она мечтала о союзе с Томасом Сеймуром. Более того, он был не слишком доволен возвышением своего старшего брата до титула лорда-протектора Англии, хотя его самого в качестве подачки назначили лордом-адмиралом. Ходили слухи, что он согласился на союз с вдовствующей королевой Екатериной только тогда, когда его первые надежды жениться на одной из двух принцесс, Елизавете или Марии, не оправдались. В момент венчания Томас и Екатерина выглядели счастливыми, но, когда она понесла от него ребенка, первоначальные надежды Томаса, похоже, разгорелись с новой силой.

О том, что происходило в Челси, нам известно из показаний гувернантки Елизаветы Кэт Эшли и дворянина Томаса Пэрри, полученных под давлением следствия. Они живописали, как лорд-адмирал с утра пораньше врывался в покои юной принцессы, отдергивал занавески ее кровати и «делал вид, будто собирается на нее напасть», заставляя ее убегать без оглядки. Если он заставал ее за одеванием, то «бесцеремонно шлепал по спине или ягодицам». Иногда он заявлялся «бесштанным», в ночной рубашке, пытаясь урвать у Елизаветы в постели пару поцелуев.

Кэт Эшли говорила Сеймуру, что он зашел слишком далеко, потому что «на эти поступки жалуются и о моей госпоже говорят плохо». Он с жаром отвечал, что не имел в виду ничего плохого, – и действительно, согласно показаниям той же Кэт, сама вдовствующая королева иногда присоединялась к шутливым нападениям Томаса на их падчерицу, помогая ему щекотать Елизавету в постели, а однажды в саду удерживала ее, когда он разрезал на лоскуты ее платье.

Что было в голове у Томаса Сеймура? Было ли там вообще хоть что-то? Как с метким осуждением выразился сэр Николас Трокмортон, Сеймур был «отъявленным смельчаком, обладал изысканными манерами, величественной внешностью и великолепным голосом, но человеком был несколько пустым». Не менее трудно рассуждать о чувствах Елизаветы: была ли она напугана, поддавалась ли искушению, испытывала ли страстное желание? А может, все сразу? Ее слуги утверждали, что она стремилась избегать человека, который приходился ей отчимом. Однако при упоминании его имени она неизменно делала «довольное лицо». Ей нравилось слышать, как его хвалят и превозносят.

Но весной 1548 года настал момент, когда вдовствующая королева, «подозревая, что адмирал часто посещает Ее Светлость миледи Елизавету… неожиданно застала их вместе, когда принцесса была в его объятиях. По каковой причине королева рассорилась как с адмиралом, так и с Ее Светлостью». Екатерина к тому времени была на пятом месяце беременности от Сеймура, что послужило поводом отослать Елизавету в дом сестры Кэт Эшли. В переписке мачехи с падчерицей идет речь о восстановлении отношений между ними в будущем, но через несколько дней после рождения дочери 30 августа у Екатерины началась послеродовая лихорадка. Она умерла в день, когда Елизавете исполнилось 15 лет.

Сама Елизавета тоже была больна. Всю жизнь она страдала нервным расстройством, которое проявлялось в мигренях, панических атаках и нарушениях менструального цикла. Но некоторые современники на основании симптомов подозревали у нее другой диагноз, распространяя слухи, что у Елизаветы случился выкидыш от Сеймура. Елизавета просила разрешить ей явиться в суд, чтобы опровергнуть «постыдную клевету». Позже появились и другие истории: о сельской акушерке, которую тайно вызвали ко двору для ухода за очень молодой и явно благородной дамой; о ребенке, умерщвленном сразу после рождения. Все эти домыслы не имели под собой никаких доказательств, а невероятные истории о тайных беременностях будут преследовать Елизавету на протяжении всей жизни.

Смерть Екатерины заставила Сеймура снова пуститься на поиски жены. Более того, он все отчаяннее искал способ отстранить своего брата от власти и занять подобающее, по его мнению, место в королевстве. Его мысли были устремлены к Елизавете: не в последний раз мужчина видел в ней и привлекательную личную партию, и возможность политического продвижения. Но когда в январе 1549 года Сеймур попытался напасть на молодого короля, власти его арестовали. За арестом должен был последовать допрос сообщников, да и его предательские виды на союз с наследницей короля к тому времени уже не были секретом.

По обвинению в пособничестве Сеймуру в Тауэр были доставлены любимые слуги Елизаветы, а ее поместье занял сэр Роберт Тирвит с указанием Тайного совета получить доказательства предательских действий Сеймура, а возможно, и Елизаветы. Тирвит резко и уверенно заявил, что собирается «выдавить из нее всю правду». Но Елизавета не потеряла голову как в переносном, так и в буквальном смысле, заявив, что ни она, ни кто-либо из свиты и не помышляли о ее замужестве без официального разрешения. Перепуганные слуги поддержали ее. Они «все поют одну и ту же песню», – с досадой рапортовал Тирвит. В конце марта Томас Сеймур в одиночестве предстал перед судом по обвинению в государственной измене по 33 пунктам.

В последующие месяцы события развивались стремительно. Тем же летом некий Роберт Кет возглавил восстание против огораживания земель и сельской бедности. Именно Джон Дадли по указанию лорда-протектора Эдварда Сеймура намеревался подавить восстание, что он и сделал с лютой беспощадностью. Но уже осенью, прежде чем войска Эдварда были расформированы, он сам последовал за братом Томасом в Тауэр, а Дадли возглавил правительство и вскоре стал герцогом Нортумберлендом.

Тем временем Елизавета переехала в собственное имение (любимых слуг ей вернули) и вела жизнь, полную строгого воздержания и посвященную учебе. Ее наставник Роджер Аскем свидетельствовал, что в начале дня она читала Новый Завет на греческом языке, а затем занималась греческой и латинской литературой и устными упражнениями по современным языкам. Муж Кэт Эшли Джон позже вспоминал «свободные разговоры», «изысканные беседы», «дружеское общение» и «приятные занятия» кружка молодых людей, сложившегося вокруг Елизаветы. Из недавнего опыта она, должно быть, усвоила, что слишком свободные разговоры лучше не вести. Но какие еще уроки она вынесла?

Всю жизнь Елизавету тянуло к мужчинам-авантюристам. Отношения с Сеймуром лишь укрепили в ее сознании связь между сексом и опасностью, основу которой заложили судьбы ее матери и мачехи: эта связь была актуальна для многих героинь в истории куртуазной любви. Неудивительно, что теперь Елизавета с головой погрузилась в роль, по выражению короля, «моей прекраснейшей сестры Умеренность». Аскем превозносил не только ее ученость, но и элегантную простоту ее платья. Возможно, самым полезным уроком, который она вынесла для своего политического будущего, было искусство балансирования на самом краю пропасти.

И это сработало: на рождественских торжествах 1549 года Елизавета присутствовала при дворе, и окружение Эдуарда предпочитало ее общество компании ее сестры Марии, поскольку, по словам императорского посла, она была им «ближе по духу». В следующем году он свидетельствовал, что на празднование Рождества 1550 года она оказалась в Лондоне «с большой свитой джентльменов и дам», в сопровождении сотни королевских всадников, и ее официально приветствовал Тайный совет. Особо превозносился тот факт, что она, поддержав новую религию, «стала поистине великой дамой». Наконец ей было даровано владение огромными землями, завещанными ей отцом.

Что касается Марии, по мере того как продолжалось правление ее брата, ее положение, напротив, ухудшалось. Вступление Эдуарда на престол вскоре ознаменовалось радикальными религиозными реформами, проведенными под эгидой архиепископа Кранмера: из храмов удалялись изображения Христа, распятия, витражи и алтарные преграды – отрицалось даже «истинное присутствие» Христа в Евхаристии. В одном из писем брату Мария ужасалась этим нововведениям, настаивая на том, что она останется «послушным ребенком» умеренных реформ, заложенных ее отцом, до тех пор, пока ее брат не «доживет до возраста полной самостоятельности». На обширных землях, которые она унаследовала наряду с братом, все религиозные обряды отправлялись в соответствии с прежними нормами.

То же самое происходило и в имениях Маргариты Дуглас. Леди Леннокс вскоре поняла, что, будучи католичкой, хоть и не папского крыла, она попала в немилость нового режима короля Эдуарда, и вернулась в родовые земли в Йоркшире. Ее дочери умерли рано, но она сосредоточила внимание на сыне, лорде Дарнли, которому исполнился год, когда умер король Генрих. Тем временем в Шотландии ее отец Ангус перешел на сторону профранцузской партии, а муж Леннокс поддерживал англичан к северу от границы, доказывая свою нужность на поле боя. Так или иначе, Маргарита оставалась достаточно полезной, осторожной и нередко находилась достаточно далеко, чтобы правительство Эдуарда оставило ее в покое. Иначе обстояло дело со старой подругой Маргариты, принцессой Марией.

Новые власти не спешили препятствовать свободе Марии, молчаливо позволяя ей посещать мессы в частном порядке, хоть и не предоставили письменного разрешения, которое она запрашивала. Эдуард будто бы разрывался между реформаторским рвением, к которому призывало его окружение, и своей привязанностью к Марии. Тайные советники прекрасно знали, что за ней из-за моря пристально наблюдают ее родственники Габсбурги. Но если двор самой Марии стал центром притяжения недовольных католиков, то ее оппоненты продолжали продвигать реформы. В 1550 году она начала с опаской подумывать о том, чтобы бежать из страны. Ее родственница Мария Венгерская держала наготове три корабля у побережья Эссекса, чтобы помочь ей сбежать в случае необходимости.

В марте 1551 года, когда Мария приехала в Лондон, ее, как и Елизавету, сопровождала большая свита дворян, и каждый из сопровождающих имел при себе католические четки. Вскоре Мария Венгерская написала императорскому послу, что если Марии запретят проводить мессы в частном порядке, то ей, возможно, придется подчиниться, но если правительство ее брата попытается заставить ее совершать «неправильные церемонии… для нее будет лучше умереть, чем повиноваться».

Возможно, именно политические соображения не позволили ни одной из сторон пойти на крайние меры. Англия и Испанские Нидерланды одинаково зависели от торговли шерстью друг с другом. Но очень скоро на повестке появилась еще одна проблема.

Весной 1552 года (когда Елизавета появилась при дворе с еще большей свитой) Эдуард заболел корью, а потом оспой. Временами он, казалось, шел на поправку, но потом снова уступал болезни.

К концу осени в придворных кругах стало очевидно, что король-мальчик, постоянно мучимый лихорадкой и кашлем, серьезно болен, и это, по всей видимости, туберкулез. По завещанию Генриха VIII, наследницей Эдуарда назначалась его сестра Мария. Когда ему исполнилось 14, члены Совета начали чаще привлекать его к государственным делам, а когда 1552 год сменился 1553-м и здоровье Эдуарда ухудшилось, он решил, что трон не должен перейти к католичке Марии. Остается неясным, почему он при этом стремился отстранить от власти протестантку Елизавету. Так или иначе, ответ на этот вопрос мог таиться за стенами спальни.

Официальная причина, которую Эдуард провозгласил перед взбудораженным судом, – то, что Елизавета, как и Мария, была незаконнорожденной. Более того, она была дочерью Анны Болейн, «более склонной к тому, чтобы сношаться с множеством придворных, чем уважать своего мужа, могущественного короля». Мы можем только предполагать, какие чувства испытала Елизавета, услышав такое. Но реальной причиной, лежавшей за решением Эдуарда, скорее всего, было безбрачие Елизаветы: он боялся, что она выйдет замуж за принца одной из католических стран и Англия будет вынуждена вернуться к католицизму. Беда Эдуарда, как и его отца, заключалась в отсутствии наследника мужского пола, который не рисковал бы ни поддаться влиянию мужа, ни унаследовать греховность Евы.

Поскольку все кандидаты на трон были женщинами, единственное решение состояло в том, чтобы передать престол той из них, которая уже благополучно состояла в браке, причем с протестантом. Эдуард без колебаний исключил католиков – потомков старшей сестры Генриха Маргариты. (Генрих записал в своем завещании такое же решение на случай, если все трое его собственных детей умрут бездетными.) Марию, королеву Шотландскую, теперь отправили во Францию, чтобы она воспитывалась там как будущая супруга следующего французского короля. А Маргарита Дуглас, к счастью, в апреле получила разрешение на посещение далекой Шотландии и ее родственников там.

Оставались дочери младшей сестры Генриха VIII Марии (у них самих тоже были только дочери). «План наследования», изданный самим Эдуардом в конце весны 1553 года, предполагал передачу короны сначала «наследникам мужского пола» старшей из них – Фрэнсис Грей, урожденной Брэндон. В случае отсутствия таких наследников трон передавался бы наследникам мужского пола старшей дочери Фрэнсис Джейн Грей.

Пятнадцатилетняя Джейн была такой же ярой поборницей протестантизма, как и ее кузен король Эдуард, – одно время даже считалось, что она может выйти за него замуж. Но всего за несколько дней до этого Джейн Грей вступила в брак с сыном герцога Нортумберленда Гилфордом Дадли (в большом клане Дадли он был лишь четвертым сыном, но его старшие братья уже были женаты). Ее следующая по старшинству сестра Кэтрин на той же церемонии обвенчалась с сыном одного из ведущих английских пэров Уильямом Гербертом, а младшая сестра Мария была обручена с другим.

Но вскоре стало очевидно, что Джейн вышла замуж слишком поздно, чтобы вовремя родить мальчиков, которые могли бы унаследовать трон Эдуарда. Его последняя поправка, внесенная в «План» в июне 1553 года, через месяц после свадьбы, стала признанием поражения: трон переходил к «Л. Джейн и ее наследникам мужского пола». Кем же, кроме как продолжательницей родословной Тюдоров, была Джейн Грей?

Трудно отыскать членов английского королевского клуба, имевших меньше общего, чем Алиенора Аквитанская и леди Джейн Грей. Однако обе они были не только историческими личностями, но и героинями легенд. Если образ Алиеноры характеризуется свободолюбием и противоречивостью, Джейн – это прежде всего жертва, причем пассивная. В прошлом это делало ее образ еще более привлекательным, но сегодня мы можем интерпретировать его по-другому.

Наши представления о детских годах Джейн, которой было девять лет, когда умер ее двоюродный дед Генрих, во многом основаны на известной беседе с наставником Елизаветы Джоном Аскемом, случившейся примерно три года спустя. Посетив Брэдгейт-хаус, поместье семейства Грей в графстве Лестершир, Аскем застал Джейн в одиночестве за чтением Платона «с таким удовольствием, будто это был один из веселых рассказов Боккаччо». Ее родители были на охоте, но она была этому только рада, поскольку всякий раз, когда она была в компании кого-то из них, происходило следующее:

Именно на основе этой беседы сложилось общепринятое представление о матери Джейн Фрэнсис Брэндон как о жестокой фурии, а о Джейн – как о бледной, несколько педантичной, образцовой заучке. Аскем считал, что она отличалась еще большей страстью к учебе, чем Елизавета (он опубликовал эту беседу в книге «Школьный учитель», призывавшей к внедрению более щадящих методов обучения).

В современной науке сложилось более сложное представление, хотя, возможно, основы остаются неизменными. Восемнадцатилетний муж Джейн Гилфорд Дадли сегодня нередко изображается мерзавцем, но современники отзывались о нем как о «пристойном, добродетельном и благообразном джентльмене», и Джейн, похоже, приняла его в качестве мужа, какие бы эмоции при этом ни испытывала. Но когда 6 июля короля Эдуарда постигла мучительная смерть, а отец Гилфорда Дадли герцог Нортумберленд провозгласил Джейн королевой, услышав эту новость, она разрыдалась и упала на колени. По свидетельству папского посла, она даже кричала, что законная наследница не она, а леди Мария, но потом, отойдя от шока, молила Бога о «такой милости, которая позволит мне управлять этим королевством с его одобрения и к его восславлению». Другими словами, чтобы сохранить Англию в протестантской вере.

Но Джейн и ее окружение недооценивали реального наследника по завещанию Генриха VIII. Они недооценивали Марию.

Когда Джейн была объявлена новой королевой, Мария (тайно предупрежденная о смерти Эдуарда до того, как она была придана широкой огласке) бежала в Восточную Англию, где у нее были земли и сторонники. 10 июля новопровозглашенная королева Джейн была торжественно доставлена в лондонский Тауэр, который был не только неприступной крепостью, но и традиционной резиденцией монархов накануне коронации. Но в тот же вечер тайные советники, к своему крайнему изумлению, получили письмо от Марии с требованием проявить «преданность, которую вы обязаны проявлять к Богу и к нам».

Это была не единственная проблема, с которой пришлось столкнуться новой власти. Жители Лондона, одновременно узнавшие о смерти Эдуарда и восшествии на престол почти никому не известной королевы Джейн, были совсем не довольны оттеснением от престола дочерей Большого Гарри. Полвека спустя будет отмечено, что король Яков не «нежничал» с народом, как это делала королева Елизавета. Возможно, герцог Нортумберленд тоже недооценил сопротивление тех, чьей благосклонности следовало добиваться, так и не научившись отличать любовь от изнасилования.

Саму Джейн в Тауэре пришлось убеждать примерить корону. Согласно свидетельствам итальянцев, она прямо заявляла, что противостоит назначению своего мужа Гилфорда королем. Другие источники заранее посадили его на трон: в одной из депеш императорского посла говорилось о «новых короле и королеве». Но если королевское положение Джейн основывалось на праве крови, то позиция Гилфорда была более слабой. В самом сердце лондонского режима оказалась червоточина. В Восточной Англии, напротив, сердца были кристально чисты.

Когда над величественным замком Фрамлингем в Саффолке вознеслось знамя Марии, к нему устремились многие. Часть королевских кораблей в море перешла на ее сторону. Как заявлял генуэзский купец Баптиста Спинола, «сердца людей принадлежат Марии, дочери испанской королевы». 20 июля она выехала из замка, чтобы проинспектировать свои войска (сцена, напоминающая более позднюю сцену в Тилбери). Когда герцог Нортумберленд двинулся на север, чтобы противостоять ей, его собственное войско разбежалось.

Тем временем в Лондоне члены Тайного совета передали Тауэр сторонникам Марии. Джейн рассылала предписания (или они рассылались от ее имени), провозглашавшие ее «королевский титул и достоинство» и требовавшие у ее подданных сопротивляться притязаниям «леди Марии». Но возмущения были неубедительны; возможно, не убеждали они даже саму Джейн. Тогда же, 20 июля, Мария была провозглашена королевой, и, по свидетельству императорского посла, в течение двух следующих дней улицы были заполнены людьми, «обезумевшими от радости». Отец Джейн своими руками разбил вдребезги королевский балдахин над ее головой, заявив, что отныне ей следует довольствоваться частной жизнью. Джейн ответила, что, приняв королевские почести, она «тяжко согрешила и подверглась насилию. Теперь я добровольно и по велению своей души отказываюсь от короны…» Она так и осталась в Тауэре: уже не властительницей, а пленницей.

Мария пошла по стопам своей бабки Изабеллы, испанской королевы-воительницы, а также своего деда, короля Генриха VII. По его примеру она завоевала корону по праву вооруженной победы, подкрепленному правом крови и, что немаловажно, одобрением народа. Как и он, в последующие столетия она не получила за это должного признания. Роберт Уингфилд в книге «Жизнь английской королевы Марии» (Vita Mariae Angliae Reginae) писал, что ее достижения «следовало оценивать и считать скорее одним из подвигов Геракла, чем образцом женской отваги». Впрочем, в тот момент можно было лишь догадываться, какую пользу из мифов извлечет первая правящая королева Англии.