Утверждалось, что Генрих, испытывая отвращение к Анне Клевской, «предался фантазиям» о Кэтрин, как только впервые увидел ее. Клан Говардов, родственников Кэтрин, выдвинул ее кандидатуру для нового брака Генриха как альтернативу Клевской, предложенной Томасом Кромвелем. К началу лета 1540 года уже вовсю разворачивался полноценный роман Генриха с Кэтрин.

Брак с Анной Клевской был официально расторгнут парламентом 12 июля; Кромвеля казнили 28-го; в тот же день во дворце Отлендс в Суррее Генрих сочетался браком со своей «драгоценной» Кэтрин. Выбранный ею девиз гласил: Non autre volonté que la sienne – «Никаких других желаний, кроме него».

След, который Кэтрин Говард оставила в истории, почти всегда ассоциируется с ее сексуальностью и крайней молодостью. На молодость ссылались в оправдание ее воображаемых измен. Молодость и, возможно, глупость, поскольку ее отношения с мужчинами в основном представляют не как всепоглощающую страсть взрослого человека, а как беспечную неспособность подростка понять, что любые действия имеют последствия. Даже ее миниатюрный рост будто бы взывал к покровительству. Тем не менее сохранились свидетельства того, что она хотя бы в какой-то степени пыталась соответствовать требованиям королевского сана. Она прикладывала усилия, чтобы сблизить дочерей Генриха с ним (несмотря на некоторые первоначальные трудности с падчерицей Марией, которая была на несколько лет старше Кэтрин). Она по-королевски ходатайствовала за Томаса Уайетта, который был в итоге освобожден из Тауэра: на неблагоприятных и весьма необычных условиях он примирился со своей женой Элизабет Брук, которую связывало с Говардами отдаленное родство. В следующем году Уайетт умер от болезни, не дожив до сорока лет и дважды избежав топора, нависшего над его головой. Однако проблема Кэтрин заключалась не в ее благих намерениях, а в ее прошлом, хранившем тайны, неизвестные Генриху.

Дату рождения Кэтрин Говард мы не знаем. Знать ее было бы нелишним, поскольку превратности сомнительной репутации отчасти зависят от того, обвенчалась ли она с Генрихом в подростковом возрасте или сравнительно зрелой (по меркам тюдоровской эпохи) и, следовательно, более ответственной молодой женщиной. Диапазон возможных дат простирается с 1518 по 1525 год, но более вероятны годы с 1521-го по 1523-й. Как и Анна Болейн, она была одной из племянниц великого герцога Норфолкского, у нее было девять братьев и сестер, и она принадлежала к одной из второстепенных ветвей разраставшегося родословного древа. Кэтрин появилась при дворе в конце 1539 года с превеликой «радостью и желанием».

В подростковом возрасте она провела восемь лет в поместьях своей сводной бабки, вдовствующей герцогини Норфолкской, в местечке Хоршем в Сассексе и в Ламбете. Впрочем, как выяснилось позже, герцогиня исполняла обязанности опекунши юной Кэтрин лишь весьма эпизодически. Практически не сохранилось свидетельств того, что Кэтрин занималась книжным обучением, но одно было точно сделано, вероятно, с целью подготовить ее к придворной карьере: для обучения Кэтрин музыкальной грамоте и игре на верджинеле был нанят некий Генри Мэнокс.

Позже Мэнокс скажет, что влюбился в нее, но существует две точки зрения на то, что происходило дальше. Кто-то воспринимает Кэтрин как кокетливого подростка, кто-то видит в ней юную жертву насилия. Имела место определенная сексуальная прелюдия – позже Мэнокс утверждал, что «ощупывал ее лоно, которое я узнаю среди сотни других». Узнав об этом, герцогиня «дважды или трижды ударила» девушку и запретила ей оставаться с учителем наедине. Но Мэнокс не лишал Кэтрин девственности. Это сделал молодой родственник Говардов, некий Фрэнсис Дерем, который тоже попал в поместье герцогини и быстро стал вхож в девичьи покои.

Как выяснилось позже, по ночам группа молодых людей проникала в запертую женскую опочивальню с помощью украденного ключа. Они приносили с собой «вино, клубнику, яблоки и другие лакомства для доброго пиршества». Под покровом ночи дело выходило далеко за рамки дружеской пирушки. Другие участники этих встреч позже свидетельствовали, что Кэтрин и Дерем, лежа на одной из общих кроватей, «приникали друг к другу клювами [губами], как два воробушка». Еще один свидетель утверждал, что видел, как Дерем поднимал платье Кэтрин «выше пупка». Некая Элис Рестволд описывала постоянное «пыхтение и сопение». Сама Кэтрин позже признавалась, что Дерем лежал с ней обнаженным «и использовал меня по-разному, как это делает любой мужчина со своей женой, много раз». Эти двое действительно считали и называли друг друга мужем и женой. Вне себя от ревности Мэнокс поставил герцогиню в известность, но ее недовольство «плохим поведением» пары далеко не дотягивало до реального осуждения их морального облика.

Когда Кэтрин стала появляться при дворе, интрижка вроде бы забылась, и никто из ее родственников не видел препятствий для того, чтобы свести ее с королем Генрихом. Но немало людей знали о ее прошлом, о котором до поры до времени не подозревал король. Некоторые из них мечтали закрепиться при дворе новой королевы Кэтрин в стремлении нажиться; их перешептывание в лучшем случае содержало не более чем глупую болтовню, в худшем – попытки шантажа.

Самым опасным среди этих людей, по крайней мере так представляется сегодня, был хвастливый Фрэнсис Дерем. Когда один из церемониймейстеров королевы, мистер Джонс, адресовал Дерему упрек за то, что он допускает вольности, разрешенные только членам Тайного совета, тот похвастался: «Я был членом Совета королевы еще до того, как он [Джонс] с ней познакомился, и буду состоять в нем после того, как она его позабудет». Тем временем против Кэтрин копились гораздо более серьезные улики.

Знакомство Кэтрин с Мэноксом и Деремом имело место до ее брака с королем, а утаивание от будущего мужа всей правды о своей прежней жизни еще не было преступлением. Но прежде чем двор в 1541 году отправился на север, Кэтрин позволила себе опасную близость с одним из придворных Генриха (к тому же одним из ее дальних родственников по материнской линии), молодым красавчиком Томасом Калпепером.

Калпеперу было около 25 лет, и он пользовался благосклонностью короля. В одном из источников утверждается, что он унаследовал место Генри Норриса (что вряд ли можно счесть успехом, учитывая судьбу Норриса). Но прошлое самого Калпепера можно назвать весьма сомнительным. Незадолго до описываемых событий некто с таким же именем (которое также совпадало с именем его старшего брата) был помилован, после того как, по всей видимости, изнасиловал жену смотрителя парка, пока «по его приказанию ее удерживали трое или четверо его самых распутных слуг». Это еще один пример сильного классового неравенства, лежавшего в основе рыцарского кодекса, который распространялся лишь на знатных дам.

Перемещение королевского двора на север запомнилось тем, что послужило поводом для нескольких частных встреч между Калпепером и королевой Кэтрин: на лестнице, ведущей в опочивальню королевы в обители Темпл-Брюэр; за запертой дверью королевских покоев в замке Понтефракт; четырехчасовой разговор в замке Гейнсборо Олд-Холл неподалеку от Линкольна. Этим встречам способствовала и сохраняла их конфиденциальность Джейн, леди Рочфорд, вдова Джорджа Болейна. В обвинительном акте против Кэтрин утверждалось, что «эта сводница, леди Джейн Рочфорд», содействовала одной из встреч Кэтрин с Калпепером, которая продолжалась с 11 ночи до 3 утра, в «тайном и гадком месте» – в уборной.

Вердикт истории, вынесенный королеве Кэтрин, основывается не столько на отчетах об этих встречах, сколько на ее письме, обращенном Калпеперу. Но даже это письмо может иметь две трактовки.

В письме Кэтрин пишет, что «никогда и ничего так не жаждала, как увидеть вас и поговорить с вами». Однако существует предположение, что в основе этого заверения не страсть, а срочное дело, которое им нужно было уладить, – даже что Калпепер угрожал Кэтрин сообщить королю о ее прошлых неосмотрительных поступках.

Возможно, подобным образом можно интерпретировать и другую фразу: «Я всегда буду верить, что ты будешь таким, как обещал мне». Даже подпись – «Ваша, пока я жива» – соответствовала эпистолярным стандартам того времени. Письма в то время нередко представляли собой упражнение в литературных играх, а фразы о чрезмерной привязанности попадали туда из риторики или поэзии. И Кэтрин Говард, и Томас Калпепер позже клялись, что не консумировали свои отношения, – хотя Калпепер позже признал, что намеревался «сделать недоброе» с ней «и что королева имела те же намерения» в его отношении, – и историки склонны им верить.

Жизнь при дворе, эта шаткая пирамида влияний и покровительств, помимо секса подразумевала немало причин, по которым молодой человек желал бы сблизиться с королевой. А более высокое положение Кэтрин – как и необходимость соблюдать секретность, посредничество леди Рочфорд и даже то, что Калпепер называет себя больным (тоскующим из-за любви), – как нельзя лучше вписывается в куртуазную традицию. Те, кто возразит, что Кэтрин Говард была недостаточно образованна, чтобы постичь все тонкости куртуазной игры, игнорируют тот факт, что куртуазная поэзия часто принимала форму песни. А если есть что-то, что мы знаем о Кэтрин наверняка, так это то, что она была обучена музыке (Мэноксом!).

Если воспринимать важнейшее письмо Кэтрин Калпеперу как упражнение в риторике куртуазной любви, то оно лишь демонстрирует, насколько вульгарной со временем стала возвышенная мечта. Трудно примирить с этой теорией лишь одну строчку: «От мысли, что я не могу всегда быть в твоей компании, сердце мое замирает». Быть может, таким образом Кэтрин просто неуклюже пыталась играть в куртуазную игру. Но потратить четыре часа исключительно на разговоры? В уборной? Трудно представить себе такую беседу.

Любопытную роль в этом спектакле сыграла леди Рочфорд: она посоветовала молодой королеве «разрешить мужчинам почитать ее» (поскольку они все равно собирались это делать), поощряя встречи с Калпепером, который «не имел в виду ничего, кроме честности». Но Кэтрин, по всей видимости, отвергла эту идею, наказав леди Рочфорд избегать дальнейших встреч с Калпепером, поскольку у нее нет желания заниматься такими «легкомысленными делами».

Однако непосредственная опасность для Кэтрин исходила не от Калпепера, не от леди Рочфорд и даже не от Дерема, а от одной из фрейлин, с которыми она жила в «девичьих покоях» в имении своей бабки. Девушка стремилась занять место поближе к королеве, что позволило бы ей разделить «великую судьбу» бывшей соседки по комнате. Она рассказала о прежнем «легком поведении» королевы своему брату, а тот (религиозный реформатор, враждебный консервативной фракции Говарда) сообщил об этом Кранмеру. У пришедшего в ужас архиепископа не было другого выбора, кроме как действовать.

2 ноября, когда Генрих отправился на мессу, он нашел на скамье письмо, оставленное Кранмером, в котором описывалось поведение Кэтрин до брака. Первой реакцией короля было недоверие; но в последующие дни разоблачения посыпались, как карты из карточной колоды. Вызванный на допрос Мэнокс поведал, как он убеждал Кэтрин «дать почувствовать твою тайну», и она согласилась, если это сделает его счастливым. Дерем, которого также привели, рассказал, как часто они спали в одной постели – «шесть или семь раз… обнаженными»; и, что особенно важно, когда он попал ко двору королевы, он надеялся снова установить с ней отношения. Ночью 6 ноября Генрих оставил Кэтрин в Хэмптон-Корте и отправился в Уайтхолл на специально созванное заседание Тайного совета. Сообщалось, что он выслушал разоблачения Кэтрин со слезами и просил дать ему меч, чтобы казнить ее собственными руками. Но худшее было впереди. 11 ноября, вероятно под пытками, Фрэнсис Дерем дал показания против Томаса Калпепера. Три дня спустя свита Кэтрин была распущена, а сама она была доставлена в Сионское аббатство. На допросе она призналась в трех тайных встречах с Калпепером, хотя и отрицала «под присягой», что он прикасался к «какой-либо обнаженной части ее тела», кроме ее руки, которую поцеловал по окончании встречи в уборной, заявив, что он «не предполагает дальнейшего». В тот же день Калпепера доставили в Тауэр. Генриха вновь предал один из самых близких ему людей, как Ланселот предал Артура.

Сообщалось также, что, как только прошла первая вспышка ярости, Генрих был склонен проявить милосердие. Под следствием Кэтрин сетовала, что она была слишком «ослеплена желанием мирской славы», чтобы рассказать Генриху о своих «прежних ошибках», но отрицала причастность к Калпеперу. И в конце концов, если бы она была замужем за Деремом (а обещание и консумация составляли обязательный предварительный договор), то она никогда бы не вышла замуж за короля и поэтому не могла бы ему изменить. Ходили слухи, что казнь могут заменить на тюремное заключение, расторжение королевского брака или даже полное прощение.

С момента обвинения Анны Болейн до ее казни прошло чуть больше двух недель; в случае с Кэтрин – два месяца. Дерем и Калпепер были казнены 10 декабря (приговор Калпеперу был смягчен до обезглавливания, но Дерем перенес весь ужас повешения, потрошения и четвертования). Акт о государственной измене Кэтрин Говард был подписан только в конце января 1542 года, а в феврале ее и Джейн Рочфорд приговорили к смертной казни.

Вполне возможно, что к судебным обвинениям против Кэтрин подтолкнули Генриха религиозные радикалы, доминировавшие в Совете, позаботившись о том, чтобы она так и не предстала перед судом лично. Отныне по закону любой женщине было запрещено вступать в брак с королем, не сообщив об ошибках своего прошлого. Лорд-канцлер с беспокойством отметил в парламенте, что Кэтрин, таким образом, «не имела возможности оправдать себя», но на самом деле она, кажется, ничего и не добивалась – отказалась даже от открытого суда. 10 февраля Кэтрин была доставлена из Сионского аббатства в Тауэр, а 13 февраля 1542 года – обезглавлена топором: французских мечников в этот раз не приглашали. Шапюи слышал, что накануне вечером она попросила принести в ее комнату колоду палача, чтобы потренироваться и сделать все как надо. Так и произошло: один из очевидцев записал, что она закончила жизнь «самой благочестивой христианкой». Один из мифов, содержащихся в испанской «Хронике», гласит, что перед смертью она выкрикнула в романтическом, но самообличающем духе, что умирает королевой, но предпочла бы умереть женой Калпепера.

Шапюи отмечал, насколько сильно горевал Генрих накануне казни Кэтрин, выказывая «большее сожаление по поводу ее утраты, чем по поводу разводов, ошибок и утрат предыдущих жен». Возможно, как проницательно заметил посол, это было связано с тем, что у короля, как и в случае с Джейн, еще не было на очереди другой кандидатки. Но, возможно, король оплакивал смерть самой любви – или утрату своей роли преданного любовника.

Жестокость падения и казни Кэтрин еще раз продемонстрировала, к каким плачевным результатам может приводить романтическая любовь и что в эпоху, когда реальная власть почти всегда принадлежала мужчине, именно женщина должна была за это платить. И хотя это меркнет на фоне других преступлений Кэтрин Говард, она оказалась втянутой в еще одну драматическую и потенциально смертельную историю любви, в центре которой находилась Маргарита Дуглас.

Маргарита занимала видное место в свите Кэтрин и была одной из четырех фрейлин, сопровождавших ее в роковом путешествии на север. Пока Кэтрин без особого умения еще восседала на троне, Маргарита снова влюбилась. Она позволила себе романтическую привязанность к еще одному из клана Говардов: Чарльзу, брату малолетней королевы Кэтрин и племяннику того самого Томаса Говарда (он был ненамного младше дяди), с которым у Маргариты случился предыдущий роман.

Эта новость облетела двор в ноябре 1541 года, причудливо (или показательно) сопровождая предположения об изменах Кэтрин. 10 ноября, всего через три дня после того, как архиепископ Кранмер допрашивал королеву, Шапюи сообщил в письме Марии Венгерской, что Чарльзу Говарду «отказано появляться в королевских покоях», и на следующий день после того, как он был «изгнан со двора без объяснения причин», в дело вмешался французский посол.

Горькое разочарование короля в двух королевах, происходивших из династии Говардов, явно не способствовало прощению Чарльза, но реальная проблема вновь заключалась в том, что потенциальная претендентка на престол помышляла о несанкционированном браке. К счастью, эти помыслы не зашли слишком далеко. Чарльз бежал за границу, а Маргарите приказали отправиться в имение герцога Норфолка в Кеннингхолле вместе с подругой (и соавтором Маргариты по Девонширской рукописи), дочерью Норфолка Мэри. Это было мягкое наказание. Возможно, горе и разочарование Генриха в Кэтрин побудили его проявлять милосердие в случае не столь серьезных прегрешений.

Государственный секретарь поручил Кранмеру «заявить [Маргарите], как неосмотрительно она унизила себя перед Королевским Величеством, связавшись, во-первых, с лордом Томасом, а во-вторых, с лордом [!] Чарльзом Говардом; в связи с чем вам следует благоразумно обвинить ее в излишней легкомысленности и, наконец, посоветовать ей в третий раз проявлять осторожность».

В дальнейшем Маргарита еще несколько раз оказывалась в изгнании по решению властей, в том числе и по вопросу о несанкционированных браках. Но, в отличие от других женщин, оставивших след в истории куртуазной любви, ей каждый раз удавалось выйти сухой из воды. Уже следующим летом она вновь вернулась к королевскому двору при шестой королеве Генриха Екатерине Парр, причем ни больше ни меньше – фрейлиной, несшей шлейф невесты на церемонии венчания, которая без лишнего шума состоялась в часовне Хэмптон-Корта 12 июля 1543 года.

Предки Екатерины Парр, происходившей из известной семьи придворных, жили по обе стороны старого разделения земель на владения Йорков и Ланкастеров. Ее отцу Томасу Парру еще в 1516 году было поручено сопровождать Маргариту Тюдор, бежавшую из Шотландии на юг; ее мать Мод Грин была наследницей значительных земель на севере.

Еще важнее то, что Мод была одной из фрейлин Екатерины Арагонской: первая королева Генриха почти наверняка стала крестной матерью последней. В 1517 году, когда Екатерине Парр было пять лет, ее отец умер от чумы. Мод так и не вышла замуж повторно. Сохраняя близкую дружбу со своей госпожой-королевой, она заслужила репутацию наставницы молодежи по добродетели, эрудиции, знанию языков и куртуазных манер. Если первые две жены Генриха были умными и образованными женщинами, то последняя могла бы составить с ними трио.

Незадолго до того как Екатерина Парр привлекла внимание Генриха, ей исполнилось 30 лет, и она на тот момент уже дважды овдовела. В 17 лет она вышла замуж за знатного и обеспеченного сэра Эдварда Берга, но он умер после четырех лет бездетного брака. Через несколько месяцев она снова вышла замуж за Джона Невилла, лорда Латимера, вдовца с двумя детьми на 20 лет старше ее. Его обширная семья была одной из самых влиятельных на севере страны, но в жизни Джона наступили трудные времена.

Лорд Латимер был одним из главных действующих лиц католического «Паломничества благодати», но впоследствии покинул мятеж и вернулся на сторону короля, оставив Екатерину подавлять гнев повстанцев в замке Снейп, их поместье в Йоркшире. Сама Екатерина к тому времени, возможно, уже перешла из католической веры своих родителей и королевы-крестной в отъявленный протестантизм. В более позднем возрасте она ярко описала процесс обращения своего «упрямого, неумолимого и несговорчивого сердца», однако не указала, когда именно это произошло. Но именно ее протестантские связи, по всей видимости, сыграли важную роль в избавлении ее мужа от серьезного наказания после подавления восстания.

В марте 1543 года Латимер умер. Есть основания полагать, что два первых брака Екатерины были заключены скорее по велению рассудка, чем по любви. В третий раз ей должно было повезти? Впрочем, мужчиной, который пришелся ей по душе, оказался вовсе не стареющий король Генрих. Это был Томас Сеймур, удалой брат погибшей королевы Джейн. И хотя он был лишь четвертым сыном в семье, брак его сестры с королем и успешное рождение наследника обеспечили ему стремительное возвышение, а сам Генрих радостно восхвалял «способности» и «значительные заслуги» Томаса, а также его «похотливость и молодость».

Позже Екатерина напишет Сеймуру: «Я была полна решимости… обвенчаться с тобой прежде любого мужчины, которого я знаю». Но существовала сила, перед которой не устояла бы даже самая решительная женщина, и это была воля короля.

Интерес Генриха к Екатерине вовсе не был предрешен. Ходили разговоры о том, что он снова вернулся к мысли об Анне Клевской, обратил взор на даму по имени Энн Бассетт или Элизабет Брук, жену Томаса Уайетта, которая вскоре овдовеет (хотя Шапюи упоминает о ней как о «довольно юном существе», поэтому не исключено, что речь шла о племяннице Уайетта). Нам почти ничего не известно об ухаживаниях Генриха в отношении Екатерины Парр, если это можно так назвать. Она приняла руку и сердце короля, будучи уверенной, что на то воля Божия, а также, по-видимому, в надежде на то, что ее возвышение может сыграть реальную роль в продвижении религиозной реформы. Она писала Сеймуру о своих тяжелых сомнениях. Но в конце концов «своей милостью и благостью [Бог] сделал возможным то, что казалось мне невозможным: заставил меня полностью отречься от своих желаний и с готовностью следовать Его воле».

В любом случае ей было бы очень нелегко сказать «нет».

12 июля, всего через несколько дней после венчания, влиятельный государственный секретарь Генриха Томас Ризли (бывший товарищ Кромвеля, при этом консерватор в религиозных вопросах) писал, что Екатерина «по добродетели, мудрости и мягкости наилучшим образом подходит его Высочеству, и я уверен, что у его Величества никогда не было жены, более благоугодной его сердцу, чем она». Исторически сложилось, что Екатерину изображали скорее сиделкой, чем женой короля, которого в худшие дни приходилось возить по его дворцам в кресле-коляске. Но на самом деле она, вероятно, даже надеялась родить ему детей. Один иностранный гость описывал ее «живую и приятную внешность» и великолепное платье из пунцовой парчи, отороченной золотом, а королевская финансовая отчетность свидетельствует о ее страсти к обуви, цветам и благовониям.

В честь венчания не проводили никаких грандиозных церемоний – ни речной процессии, как у Анны Болейн, ни, разумеется, коронации. Но (отчасти из-за лондонской эпидемии чумы, продолжавшейся всю осень) они провели вместе очень продолжительное время, часть которого с ними были и дети Генриха. Мария была всего на четыре года моложе Екатерины и придерживалась совершенно других религиозных убеждений, но их родственная связь через Екатерину Арагонскую способствовала их сближению. В конечном итоге Екатерине удалось наладить отношения со всеми членами семьи Генриха: не только с Эдуардом, желанным наследником, который заботливо воспитывался в собственном доме и в письмах обращался к Екатерине как к «дражайшей матери», но и с Елизаветой, чью не по годам сильную любовь к учебе поощряла Екатерина. До сих пор Елизавета брала уроки у гувернантки Кэт Эшли и, возможно, изредка – у наставников Эдуарда, но теперь, когда она полностью овладела грамотой, ей были назначены собственные наставники.

В начале 1544 года был принят новый Закон о престолонаследии, заменивший собой редакцию 1536 года. Отныне «исключительно от веления и воли Всемогущего Бога» зависело, будут ли у короля дети от шестой королевы и будут ли когда-либо собственные дети у шестилетнего Эдуарда. Если же этого не произойдет, преемственность права на престол после Эдуарда восстанавливалась за Марией, а после нее – за Елизаветой.

Весной 1544 года произошло еще одно важное событие. Как и в начале своего правления, Генрих решил развязать войну – снова в союзе с Габсбургами и против французов. И так же, как он когда-то оставил руководить Англией Екатерину Арагонскую, в этот раз он поручил страну новой королеве Екатерине Парр. Как заявил Тайный совет 7 июля, «Его Величество Король принял решение в свое отсутствие назначить регентом Ее Высочество Королеву». Екатерине был предоставлен совет из пяти человек, но решения короля принимались от ее имени.

В одном из писем Генриху во время его отсутствия Екатерина пишет: «Я бы так хотела, чтобы рядом были вы, столь желанный и любимый мной, что не могу ничем спокойно наслаждаться, пока не получу известие от Вашего Величества». Далее читаем: «Я отвечаю перед Вашим Величеством так же, как перед Богом за Его блага и дары, которые я во множестве получаю ежедневно». Перед нами явно язык куртуазной любви, только в роли влюбленного здесь выступает Екатерина.

В длинном ответе Генриха, написанном во время похода на Францию, он многословно рассказывает о послах и оружейных складах («для тебя больше ничего нет в этот раз, дорогая») и подписывается: «Твой любящий муж ГЕНРИХ R». Больше никаких упоминаний «слуг» – и он был слишком «занят», чтобы писать большую часть письма собственноручно, – но эта подпись выражала и уважение, и привязанность.

Екатерина обрела известность в опасное для ее религиозных убеждений время. За несколько месяцев до венчания с королем началось реакционное наступление на реформы – особенно преследовалось распространение религиозных книг среди мирян. Именно в такой обстановке королева Екатерина намеревалась не только прочитать, но и самостоятельно написать некоторые из них. Возможно, она осмелела, обретя вкус к власти в роли регента. Кроме того, со временем в ее окружении произошла определенная «смена караула», так что теперь Екатерина была окружена женщинами, разделявшими ее страсть к реформам. В конце сентября, когда Генрих вернулся домой, его ждал сюрприз.

В июне 1545 года королевский книгопечатник опубликовал труд «Молитвы, или Размышления» Екатерины («Молитвы, побуждающие разум к небесным размышлениям»), который содержал в себе фрагменты, «отобранные из святых писаний», и стал первой книгой в Англии, опубликованной женщиной под ее настоящим именем. Книга Екатерины имела огромный успех. Ее падчерица Елизавета, которая многому научилась за время пребывания при дворе новой королевы, перевела труд на латынь. Может быть, успех был слишком большим? Как сообщил Генрих парламенту в канун Рождества 1545 года, он набирался решимости ограничить распространение народного Писания, которое привело к тому, что Слово Божие «оспаривали, распевали и оскверняли в каждой пивной таверне». Два месяца спустя – и, конечно, не случайно – новый императорский посол, сменивший Шапюи, сообщил на родину, что «здесь ходят слухи о новой королеве… О мадам Саффолк много говорят, и она пользуется большой благосклонностью». Фактически же Кэтрин Уиллоуби, недавно ставшая вдовой Чарльза Брэндона, была не менее ярой приверженкой Реформации, чем Екатерина Парр.

В какой-то момент, навещая больного и угрюмого короля в его покоях, Екатерина имела неосторожность затронуть в разговоре тему религии. После ее ухода Генрих посетовал: «Хорошенькое дельце, когда женщины становятся такими клириками». Это свидетельство приведено в более поздних протестантских сочинениях Джона Фокса и его «Книге мучеников», и Фокс утверждает, что в ответ на эту фразу консервативный архиепископ Гардинер призвал короля «к гневу и неудовольствию». Возможно, Генрих становился все более уязвимым для манипуляций со стороны его окружения. Но события, по словам Фокса последовавшие за этим разговором, без сомнения, можно назвать странной и тревожной игрой.

Генрих разрешил Гардинеру арестовать фрейлин и соратниц Екатерины, конфисковать их книги и сопроводить в Тауэр саму королеву. Но король поделился этим планом со своим врачом, тот рассказал обо всем Екатерине, призывая ее к «смиренной покорности» королю, и она снова отправилась к своему мужу. Когда Генрих попытался спровоцировать дискуссию о религии, Екатерина не клюнула на предложенную наживку. У нее не было собственного мнения: ее умудренный муж был для нее «единственным якорем… следующим после Бога». Если она когда-либо и вступала с ним в споры, то только для того, чтобы отвлечь его от боли незажившей раны на ноге… Это было отрицанием как ее принципов, так и высокого морального облика, на который она могла претендовать как куртуазная дама. Но, по всей видимости, это спасло ей жизнь. Скрывалось ли за этими разговорами, допрашивал ее Генрих, что-то еще? Нет? Ну нет так нет, дорогая. И они снова стали друзьями.

На следующий день, когда король и королева прогуливались по саду, во дворец прибыл Ризли с отрядом стражников и ордером на задержание Екатерины. Генрих обрушился на него, обозвав мошенником, скотиной и глупцом. Екатерина выиграла битву… Или нет? Играл ли с ней Генрих в извращенную версию проверки, столь очевидного сюжета куртуазной традиции? И действительно ли представителям рода Тюдоров была свойственна некоторая жестокость, отвечающая потребностям куртуазной ролевой игры? (Елизавету в последующие годы даже будут изображать в образе кошки.) Но если это было так, то в той битве победили оба игрока. Генрих добился подчинения от Екатерины, а той пришлось придержать язык лишь на ограниченное время. 28 января 1547 года Генрих скончался.

Он умер всего через несколько дней после последней казни своего правления – казнили поэта Генри Говарда, графа Суррея, сына герцога Норфолка, по обвинению в государственной измене, которое плохо скрывало его истинное преступление: он был слишком близок к трону. За ним должен был последовать и сам герцог, но от неминуемой смерти его спасла кончина Генриха. Но если ближайшее будущее Англии будет находиться в руках детей Генриха, еще одному из выживших соавторов Суррея по Девонширской рукописи будет суждено сыграть свою роль в истории страны.

Еще одно событие сопровождало историю Екатерины Парр на королевском троне в 1540-х годах: Маргарита Дуглас, оставив в прошлом период бурных любовных связей, наконец-то вышла замуж в интересах внешней политики своего дяди. Ее избранник – Мэтью Стюарт, граф Леннокс, дворянин, претендовавший на шотландский трон, стал важным игроком в ходе бурлящих событий в Шотландии.

Шотландию снова раздирали фракции, ей снова управлял ребенок. За сокрушительной победой англичан в битве при Солуэй-Мосс в ноябре 1542 года последовала смерть шотландского короля Якова V, которому наследовала его дочь Мария в возрасте одной недели. Проанглийская фракция из состава шотландской знати тут же устроила помолвку королевы-младенца с малолетним сыном Генриха Эдуардом, страна при этом переходила в английскую юрисдикцию в качестве приданого невесты. Но мать девочки Мария де Гиз искала для нее альтернативную партию во Франции. Генрих, как и ожидалось, пришел от этого в ярость и вторгся в Шотландию: так началась война, получившая название «Грубые ухаживания» и опустошившая значительную часть территории Шотландии.

В лице графа Леннокса Генрих обрел еще одно оружие: тот предложил Англии свои услуги в качестве союзника. Летом 1543 года Маргарита Дуглас узнала, что в подтверждение своей верности Генрих согласился предоставить Ленноксу ее руку и сердце.

Вопрос был омрачен сомнениями с обеих сторон. Генрих колебался по поводу придания Ленноксу того династического значения, которым обладала Маргарита; Леннокс задавался вопросом, не будет ли более прямым путем к власти в Шотландии брак с овдовевшей Марией де Гиз. И вот наконец в 1544 году, в результате упорных торгов с обеих сторон, сделка была заключена.

В одном из шотландских свидетельств говорилось, что Леннокс был «сильно влюблен» в Маргариту, которую он никогда в жизни не встречал. Но в этом союзе все-таки должен был быть какой-то элемент романтики. Соглашение Генриха о заключении брака Маргариты с Ленноксом в случае выполнения им определенных «заветов» содержало следующее удивительное условие: «Поскольку мы обещали нашей племяннице никогда не заставлять ее выходить замуж за кого-либо, кроме того, к кому воспылает любовью ее сердце, и поскольку они никогда не видели друг друга, мы не знаем, понравятся ли они друг другу, когда увидятся», причем «завет не подлежит изменению в настоящее время».

Леннокс должен был завоевать прекрасную даму, служа дяде этой самой дамы – Генриху; ему предстояло согласовать подходящее приданое, причем выглядело это так, будто ему при этом тоже нужно было завоевать сердце дамы… Возможно, Генрих хотел использовать любой предлог, чтобы держать Леннокса на поводке, но примечательно, что он выбрал именно этот предлог. Официальное соглашение Леннокса с Генрихом, заключенное в мае 1544 года, по-прежнему предусматривало, что при встрече они с Маргаритой должны «ладить и чувствовать себя хорошо вместе».

По описаниям, Леннокс был очень красивым человеком, приобретшим лоск за десять лет пребывания при французском дворе и «очень приятным в глазах дам». Когда летом 1544 года Леннокс явился к английскому двору, передав свои права на шотландскую корону королю Генриху, жених и невеста, казалось, были в восторге друг от друга. Брак был заключен посредством «нерасторжимых уз». Необузданная Маргарита наконец-то нашла социально одобряемую любовь – брак продлится почти три десятилетия, а союз их сына Генри Стюарта, лорда Дарнли, с королевой Шотландской Марией заложит основу родословной современной британской королевской семьи.

Заманчиво думать, что многовековая ткань куртуазной любви под давлением длинной хроники жен Генриха наконец истончилась. Его неоднократные попытки разыгрывать куртуазный спектакль в тесной связи с политической жизнью оборачивались невыносимым напряжением и для того, и для другого. Но, возможно, дело этим не ограничивалось. Создается впечатление, что средневековые куртуазные традиции, пусть неравномерно и скачкообразно, но все же постепенно включались в более широкую сферу романтической любви, все еще оставаясь чем-то скандальным и малополезным, но при этом все более подходящим для того, чтобы быть поставленным на службу крепкому супружескому союзу.

На пиру во дворце Уайтхолл в честь бракосочетания Маргариты сама она, возможно, отсутствовала (ее могла развлекать королева Екатерина: местонахождение обеих не установлено). Но наверняка там присутствовали трое наследников Генриха – двоюродные сестры и брат Маргариты: Мария, Елизавета и Эдуард. И хотя время правления двоих из трех детей Генриха представляется своего рода перерывом в истории куртуазной традиции, очень скоро выяснится, что династия Тюдоров все еще находится во власти идеи романтической любви.