15 июня 1536 года король Генрих и Джейн Сеймур участвовали в торжественной процессии по случаю праздника Тела Христова. Первой среди новых фрейлин королевы Джейн шествовала племянница короля, единственный ребенок от несчастливого брака Маргариты Тюдор с графом Ангусом. С учетом того, что дочь Анны, Елизавету, объявили незаконнорожденной (как было и с Марией, дочерью Екатерины) Маргарита Дуглас вполне могла временно рассматриваться в качестве наследницы своего дяди.

Джейн Сеймур стала королевой Англии менее чем через две недели после казни своей бывшей госпожи. Однако по сравнению с предшественницами новая королева была скроена по совершенно другому лекалу. «Никто не считал ее особенно красивой», – отмечал Шапюи. Впрочем, от него вполне логично было бы ожидать большего великодушия, поскольку Джейн известна своей приверженностью к старой религии. То же самое Шапюи говорил раньше и об Анне, но Джейн, по его словам, была к тому же бледна и недостаточно умна.

Что касается добродетели Джейн, о которой трубили на всех углах, Шапюи предположил, что, «будучи англичанкой и пробыв при дворе столь долгое время», она вполне могла «считать грехом быть virgo intacta». Грубо говоря, он предполагал, что Джейн могла обладать «прекрасной enigme». Это выражение во времена Тюдоров могло означать секретное место, гениталии или определенные «умения». Но лорд-канцлер заверил парламент, что король женился «не ради каких-то плотских утех», а по настоянию своих благородных подданных и ради всеобщего блага.

Еще до казни Анны Болейн Шапюи характеризовал Джейн Сеймур как «даму, которой он [Генрих] служит», а король обращался к ней не иначе как «моя дорогая подруга и госпожа», подписав одно из писем «Ваш всецело преданный слуга», а другое – «Ваш любящий слуга и государь». Слуга и государь. В письмах к Анне второе слово никогда не фигурировало. Это письмо и эти отношения можно рассматривать как своего рода промежуточный пункт между фантазией и реальностью. Джейн Сеймур не была ослепительной и властной куртуазной дамой. Однако фантазия сыграет свою роль и в ее судьбе.

Генрих восхвалял Джейн за «любовное расположение и благоговейное послушание» и за то, что, независимо от его решения, она будет «всем довольна, удовлетворена и спокойна». Ходили слухи, что Генрих (еще в то время, когда королевой была Анна) послал Джейн в подарок полный кошелек монет. Она поцеловала кошелек, а потом вернула посланнику с благодарным, но неумолимым ответом, что время для такого подарка наступит лишь тогда, когда Бог подарит ей доброго мужа… Это была персональная, показательная недоступность того рода, что водружает субъекта на пьедестал. Историки (как и современники Джейн в свое время) до сих пор гадают, что стояло за таким поведением: коварство девушки, которую научили, как вырвать короля из лап врагов ее семьи, Болейнов, или поведение покорной христианки.

Крайне ограниченные сведения о характере Джейн, которыми мы располагаем, позволяют предположить, что у нее не было ни образования, ни склонности предаваться куртуазным фантазиям. Но никто этого от нее и не ждал. Как выразился один из королевских придворных, Генрих «попал из ада на небеса из-за кротости в этом [то есть браке с Джейн] и окаянного несчастья в другом». Однако, став королевой, Джейн тут же оказалась вынуждена не просто вести кроткую жизнь, но и совершать соответствующие поступки: сам Шапюи неустанно побуждал ее проявить себя в качестве миротворца – Джейн «миролюбивой» – в деле примирения короля с его дочерью Марией.

К счастью, это соответствовало намерениям самой Джейн. Она ходатайствовала за Марию еще до ее замужества и полагала, даже несмотря на пренебрежение Генриха, что это единственный способ обеспечить безопасность королевской семьи. Ценой того, чтобы Мария вновь могла предстать перед судом, стала ее подпись на документе, объявляющем брак ее родителей недействительным, а ее саму – незаконнорожденной. Но однажды уплатив эту цену (чего бы это ни стоило для ее души), она примирилась с отцом и была принята при дворе. В остальное время Мария жила вместе с младшей сводной сестрой Елизаветой, к которой теперь, когда неблагоприятное влияние Анны исчезло, она могла позволить себе привязаться.

Практически единственное из сохранившихся свидетельств об участии Джейн в государственных делах сообщает о ее бесплодных выступлениях на стороне мятежников осенью 1536 года. Они выступали против роспуска монастырей, которые, при всех недостатках, все же оказывали немалую помощь беднякам, и против нового окружения Генриха, в частности Томаса Кромвеля – мирянина, в июне 1536 года назначенного вице-регентом по делам церкви.

Во время «Паломничества благодати», одного из наиболее устрашающих событий эпохи Тюдоров, восстали сначала Линкольншир, а затем и север страны. Один из французских посланников свидетельствовал, что в начале восстания Джейн бросилась перед мужем на колени, умоляя восстановить аббатства. Это заступничество можно рассматривать не только как традиционную обязанность королевы, но и как свидетельство папистских симпатий Джейн. Как заявили французскому дипломату, Генрих сурово призвал ее не забывать, «что последняя королева умерла из-за чрезмерного вмешательства в государственные дела», и этот комментарий, кажется, лишь подтверждает заявление Анны Болейн о том, что она умерла по причинам, отличным от преступлений, в которых ее обвиняли. Восстание было подавлено с жестокостью и изрядной долей лицемерия. А Джейн вынесла из него урок, который следовало помнить каждой женщине эпохи Тюдоров.

Брак Джейн вряд ли был настолько идеален, как можно подумать в ретроспективе. Сообщалось, что всего через неделю после оглашения брака Генрих уже устремил свой жадный взгляд на сторону. Королевский статус Джейн основывался не на политике или личных качествах, а на чистой физиологии. Но известие о ее беременности весной 1537 года предвещало, что ей не грозит печальная судьба Анны.

Между тем, опасность унаследовать окровавленную мантию Анны грозила еще одной женщине королевских кровей.

Генрих – не единственный из Тюдоров, переживавший бурные амурные события в начале 1530-х годов. Пока Анна Болейн невольно составляла обвинительное дело против самой себя, в рамках династии разворачивалась еще одна романтическая история любви. Племянница Генриха, Маргарита Дуглас, росла при дворе своего дяди как одна из ценных пешек в династической игре. Но, как и мать, по выражению ее будущей невестки, Марии Стюарт, Маргарита считала, что ее сердце принадлежит только ей одной. С Анной Болейн она делила нечто большее, чем просто покои королевы, стены которых были свидетелями опасных любовных игр. Закончатся ли они для Маргариты столь же печально?

Маргарита родилась в 1515 году, когда ее мать в отчаянии бежала из Шотландии и, что особенно важно, сразу после того, как мать пересекла границу с Англией. Она была англичанкой всего неделю, но эта неделя определила всю дальнейшую судьбу Маргариты. Согласно общепринятой практике, иностранцам в Англии, таким как оставшийся в живых молодой шотландский король, сводный брат Маргариты, было запрещено наследовать любую землю – не говоря уже о собственно английской земле. Таким образом, английское гражданство Маргариты привлекло к ней пристальное внимание в плане наследования английской короны.

Тем не менее первые десять или более лет своей жизни Маргарита воспитывалась как шотландская принцесса. Когда ей исполнилось пять лет, начались переговоры о ее возможном браке с рядом женихов. Но все изменилось, когда в 1527 году папа римский предоставил Маргарите Тюдор долгожданное расторжение брака с Ангусом, хоть и с оговоркой, что оно не повлияет на легитимность их дочери. Примерно в то же время Ангус забрал юную Маргариту Дуглас из-под опеки матери. Но в 1528 году сводный брат Маргариты Яков V сбежал из-под стражи своего отчима Ангуса и принял на себя управление страной.

Когда пришло известие о том, что Ангус объявлен вне закона как предатель, Маргарита скрывалась в замке Танталлон со своим отцом. Яков начал наступление на Ангуса с армией и назначил награду любому, кто вернет юную Маргариту (независимо от ее желания) под опеку матери. Дальше произошла драматическая сцена в лучших традициях семьи. Крича через реку Твид, по которой проходила англо-шотландская граница, Ангус вел переговоры о том, чтобы его дочери разрешили укрыться в Англии, вне досягаемости ее сводного брата. Около восьми месяцев Маргарита оставалась в своем первом убежище, замке Норхэм в Нортумберленде, затем еще год провела в Бервике, фактически под опекой – или, скорее, под защитой, из-за опасений, что ее могут схватить и вернуть в Шотландию, – своего крестного отца, кардинала Уолси.

К моменту смерти Уолси отец Маргариты, к счастью, полностью посвятил себя Англии. Маргарита отправилась на юг, ко двору Генриха VIII, а ее дядя отметил это событие, заказав для удивительно привлекательной 14-летней девушки пышный гардероб: платья из золотого бархата, черного атласа и парчи с пунцово-белой окантовкой. Маргариту поселили в поместье кузины Марии, к тому времени ставшей принцессой. Но когда через несколько лет Марию лишили всех привилегий и даже титула принцессы, Маргарита предстала перед судом в качестве главной фрейлины при новой королеве, Анне Болейн.

Верноподданнические чувства Маргариты, должно быть, переживали глубокий кризис. Она сохранила дружбу с Марией и католическую религию. Но, по-видимому, беспокойное детство в Шотландии кое-чему ее научило. Держа язык за зубами, она примкнула к группе образованных и авантюрных молодых людей при дворе Анны Болейн. Кроме того, она установила прочную связь с лордом Томасом Говардом, сводным младшим братом герцога Норфолка, сыгравшего столь странную роль во взлете и падении Анны.

В конце мая, через несколько дней после смерти Анны, Маргарита и Томас заключили тайный брак. В июне или начале июля 1536 года, вскоре после праздника Тела Христова, королю стало известно об этом романе – и это в тот момент, когда события только что облекли Маргариту сомнительным статусом предполагаемой наследницы ее дяди. Говарды, родственники Анны Болейн по материнской линии, принадлежали к достаточно известному и влиятельному роду, так что можно было предположить, что Томас мечтает о троне. Генрих приказал бросить молодоженов в Тауэр, а в его обвинительном акте о государственной измене говорилось, что Томас, женившись на девушке, «которая выдавала себя за законную дочь королевы Шотландской, мог претендовать на достоинство королевской короны». Был принят новый указ, гласивший, что неутвержденный брак с любым из ближайших родственников короля может быть объявлен изменой. Томас был приговорен к ужасной казни как предатель. Кроме того, новый указ провозглашал, что «женщина, совершившая преступление, подвергнется такому же преследованию и понесет такое же смертельное наказание, как и мужчина, совершивший подобное преступление».

Императорский посол Шапюи писал, что Маргариту может постичь участь женщины-изменницы – смерть через сожжение. Однако вскоре он отправил еще одно письмо, возвещавшее, что Маргарита «на данный момент помилована, поскольку совокупление не имело место». Защитником Маргариты, судя по всему, выступал Томас Кромвель, к которому были обращены ее пламенные уверения: «не думаю, что у меня остались какие-либо иллюзии» относительно Томаса Говарда. Ее мать, сестра Генриха, также отправляла из Шотландии мольбы отнестись к Маргарите снисходительно. Но момент, выбранный Маргаритой, оказался еще более неудачным: 23 июля Генрих узнал о внезапной смерти своего внебрачного сына Генри Фицроя, которого, по мнению многих при дворе, также мог назначить своим наследником.

Шапюи многозначительно заявил, что Маргариту не следует судить слишком строго, поскольку она ежедневно видела примеры такого поведения «в своем семейном кругу». Впрочем, Маргарита скорее следовала примеру своей семьи другим путем – подменяя мечты и желания реального мира литературными фантазиями.

Одним из самых ярких артефактов за всю историю куртуазной любви можно считать так называемую Девонширскую рукопись. Это антология стихотворений, которую собственноручно дополняли и передавали друг другу образованные молодые придворные, поначалу собиравшиеся в покоях Анны Болейн. Вопрос о том, внесла ли сама Анна непосредственный вклад в рукопись, дискуссионный: ответ на него, по всей видимости, отрицательный. Но она посеяла семена, из которых в дальнейшем выросли цветы. Молодые люди записывали в манускрипт стихи, которые произвели на них впечатление (более двух третей из 190 с лишним стихотворений принадлежат перу Томаса Уайетта), комментировали их и добавляли к ним стихи собственного авторства. Исследовательница Никола Шульман незабвенно назвала Девонширскую рукопись соцсетью своего времени. Она написала это примерно в 2010 году, но если бы делала это десять лет спустя, еще более подходящей аналогией мог бы стать чат в мессенджере.

Маргарита Дуглас была одной из самых активных составительниц рукописи – ее почерк появляется на протяжении всей антологии, наряду с почерком двух подруг. Двоюродная сестра Анны Болейн, Мэри Говард, дочь герцога Норфолка, была замужем за внебрачным сыном короля Генри Фицроем. На обложке переплетенной рукописи стоят ее инициалы – М. Ф., а стихотворение ее брата, графа Суррея, переписано ее рукой. Но еще больше стихов написано рукой Мэри Шелтон, еще одной двоюродной сестры Анны, чья мать приходилась сестрой Томасу Болейну. В одном из стихотворений ее фамилия (в форме «Шелтун») образуется первыми буквами каждой строфы. Под этим стихотворением – жалобой влюбленного о том, что он «страдает в печали», – Шелтон написала: «непрошенная услуга не требует никакой платы».

Особая группа стихотворений, авторы которых будто общаются друг с другом, по-видимому, относится к периоду заключения Маргариты Дуглас и Томаса Говарда в Тауэре. Вероятно, эти стихи даже были написаны в заключении и передавались авторами друг другу при попустительстве тюремщиков. Критики обычно предостерегают от слишком упрощенного отождествления поэтического слова с реальностью. Для любого тюдоровского придворного поэзия была, по сути, показной практикой: доказательством остроумия, агитационным инструментом, призванным произвести определенный эффект. Однако здесь написанное слишком сильно совпадает с реальными событиями, чтобы его можно было попросту игнорировать.

Тяжелое положение заключенных молодоженов, вызванное неудовлетворенным желанием быть вместе, само по себе олицетворяло суть далекой, отрешенной куртуазной фантазии. Как писал Уайетт:

Под одним из стихотворений, которыми они обменивались, были нарисованы две стрелы Купидона. Любовь должна была причинять боль. Но стихи, написанные будто бы от имени Маргариты, заявляют о непреходящей любви и, как следствие, трубят о неповиновении тем, кто заключил их в тюрьму. Поэзия также могла быть средством выражения того, о чем нельзя было безопасно говорить где-либо еще.

Дальше она заявляет, что в свою очередь поступает в полном соответствии с правилами любви, отдавая всю себя этому верному возлюбленному:

Это было заявление во славу самой любви, ставившее правила куртуазной любви выше правил, принятых в обществе. Маргарита показывает здесь вовсе не тот смиренный лик, с которым обращалась к своему дяде Генриху. Отвечая ей, Томас признает, что причина их проблем заключается в разнице их положения в обществе:

На самом деле Маргарита Дуглас нуждалась в том, чтобы доказать своему дяде-королю, что это именно ее сердце – верное, честное и любящее по отношению к самому Генриху. Кажется, ей это удалось: к концу года король достаточно растаял, чтобы заверить ее мать Маргариту Тюдор, что, если племянница «отныне будет вести себя как подобает», он будет к ней добр.

Что касается самой Маргариты Тюдор, она считала самым несчастливым свой третий брак в Шотландии: Генрих Стюарт, лорд Метвен, стал еще одним неверным мужем, который сорил ее деньгами, а сын Яков V не допускал ее к власти. В 1537 году ее жалобы наконец вызвали великодушный ответ брата. Ей следовало лишь рассказать английскому послу, в каких случаях с ней плохо обращался «лорд Маффин» (Метвен, который распространял слухи о том, что она снова выйдет замуж за Ангуса), и тогда Генрих обещал всецело поддержать ее.

Ее мечта вернуться на юг так никогда и не осуществится. Положение обеих Маргарит, матери и дочери, облегчалось лишь тем, что новости о них, добираясь до английского двора, доставляли удовольствие Генриху.

Девиз Джейн Сеймур в сане королевы гласил: «Обязана подчиняться и служить». Летом 1537 года Генрих ничего не жалел для беременной королевы: он даже приказал специально доставить ко двору перепелов из Кале, выполнив один из капризов будущей матери. Рождение долгожданного сына в сентябре окончательно укрепило ее положение.

Крещение младенца Эдуарда, как надеялась Джейн, предвещало примирение старого и нового. Одна сводная сестра ребенка, Мария, стала его крестной матерью, а другая, Елизавета, на торжественной церемонии несла крестильную сорочку. Таинство крещения исполнил архиепископ-реформатор Генриха (и Анны) Кранмер. Но через несколько дней Джейн заболела и умерла, и Генриху ничего не оставалось, как искренне оплакивать ее.

Если не для потомков, то для самого Генриха Джейн, родившая ему сына, останется самой значительной королевой; той, рядом с которой он будет похоронен. Как бы цинично это ни звучало, можно также предположить, что он просто не успел от нее устать… Но если бы Джейн продолжала жить, как мать сына Генриха она была бы поистине неприкосновенна.

Если появление Джейн ознаменовало для Маргариты Дуглас позор и заключение в тюрьму, то ее смерть позволила Маргарите вновь оказаться на свободе. Рождение Эдуарда означало, что она больше не была предполагаемой наследницей престола. Осенью 1537 года, когда Маргарита и Томас в Тауэре заболели лихорадкой, Маргариту отправили на лечение в Сионское аббатство.

Одно из поздних стихотворений Томаса Говарда во многом позаимствовано из «Троила и Крессиды» Чосера, а сам Томас и Маргарита фигурируют в нем главными героями. Оно пророчески изображает горе Троила из-за новости о ссылке Крессиды и намекает на его собственную трагическую судьбу:

В действительности Томасу Говарду повезло меньше, чем Маргарите. Как писал его племянник граф Суррей:

Узнав, что Томас умер от лихорадки, от которой сама она выздоровела, Маргарита восприняла эту новость «очень тяжело». Однако уже через год ее дядя снова внес ее потенциальный брак в свои дипломатические планы, равно как и браки своей невестки Мэри Фицрой и малолетней дочери Елизаветы. Да и самому королю Генриху пришло время задуматься о четвертой жене.

Ни у кого не было никаких сомнений в том, что Генриху снова нужно жениться. У него уже был один наследник, но не было «запасного», и он, будучи вторым сыном, скорее всего, считал эту ситуацию ненадежной. Но на этот раз судьба застала его врасплох: чтобы оправиться от шока, вызванного смертью Джейн, и согласовать подходящую новую невесту, потребовалось более полутора лет – достаточно долго, чтобы вызвать серьезное беспокойство при дворе. Во многом причиной такого промедления был сам Генрих и его собственные, до странности старомодные взгляды.

Что касается возможных претенденток, ходили слухи о герцогине Миланской Кристине, 16-летней племяннице Карла V. Известно, хоть и не вполне достоверно, что красивая и образованная Кристина заявила: если бы у нее было две головы, одна была бы в распоряжении короля Англии. Генриха привлекала кандидатура одной молодой вдовы, родственницы французского короля Марии де Гиз: по его заявлению, они с Марией должны были подойти друг другу, поскольку оба были недюжинного роста. Утверждалось, что высокая Мария добавила в лексикон Тюдоров еще одну крылатую фразу, возразив, что, хотя она и высокая, шея у нее короткая.

Мария действительно стала важным игроком в английских делах, но не так, как планировал Генрих. В мае 1538 года, к его негодованию, она вышла замуж за короля Шотландии Якова V, прибыв как раз вовремя, чтобы установить теплые отношения с Маргаритой Тюдор, свекровью, которая вместо этого могла стать ее золовкой. Маргарита так и не вернулась ко двору брата и умерла в Шотландии в 1541 году.

Любые планы на альтернативную кандидатку из Франции разбивались о настойчивое требование Генриха встретиться со всеми женщинами лично – он предложил привезти их всех в Кале, чтобы он мог выбрать ту, что понравится ему больше всех. Французскому послу удалось его пристыдить, спросив, не хочет ли он также сравнить их всех в постели и так ли, по его мнению, вели себя король Артур и рыцари Круглого стола. Оставалась возможность политического союза, к которому всегда склонялся Кромвель, – не с одной из стран католической Европы, а с немцами-протестантами на севере. Речь шла о браке с Анной Клевской. Ее брат, герцог Клевский, незадолго до этого отказался присоединяться к протестантскому союзу – Шмалькальденской лиге. Но их старшая сестра была замужем за одним из лютеранских лидеров, герцогом Саксонским. Все это было достаточно неплохо. Но была ли достаточно хороша Анна? Один из английских послов, отправленный с частными указаниями от Кромвеля доложить о «красоте и качествах Анны… ее формах, росте и цвете лица», сообщил, что «по лицу, как и по всему телу» Анна превосходила Кристину Миланскую, «как золотое солнце превосходит серебряную луну». В марте 1539 года начались переговоры.

Это был единственный из шести браков Генриха, в котором он пытался следовать королевским нормам, составляя партию исходя из политической целесообразности. При этом он отправил к немецкому двору своего придворного художника Ганса Гольбейна, чтобы заполучить портрет Анны. Но именно в скромном, но привлекательном образе, созданном Гольбейном, который намеренно, но злополучно скрыл длинный нос Анны, были посеяны первые семена беды.

Следующая партия английских послов отмечала, что Анна, как и ее младшая сестра, которая была дополнительной кандидаткой, были настолько тщательно замаскированы громоздким немецким парадным платьем, что мало что у них можно было разглядеть. «Неужели вы бы хотели увидеть их обнаженными?» – парировал на это немецкий посол. Не остался незамеченным и недостаток образования Анны: она умела читать и писать на родном языке, но совсем не знала иностранных; проводила время за шитьем, а не за карточными играми; ее мало интересовали «веселые пиры», составлявшие одно из традиционных «английских увеселений». Более того, немцы считали «поводом для упреков в легкомысленности», если знатная дама хоть немного разбиралась в музыке – одном из главных способов распространения куртуазной традиции.

Однако официальные сведения, возможно подтасованные Кромвелем, настаивали на том, что Анна была серьезной, доброй и смиренной дамой. По сути, этот портрет напоминал… Джейн Сеймур. Кромвель наверняка прекрасно помнил, что Генриха уже бросало от Екатерины к Анне Болейн, а потом к Джейн – от грусти к веселью и обратно. Быть может, он созрел для нового броска? Или, быть может, он бессознательно преисполнился ожиданиями от еще одной королевы по имени Анна, которая, как он, возможно, надеялся, принесет с собой всплеск заморской культуры.

В октябре 1539 года Анна Клевская начала свое неспешное путешествие в Англию. Но уже с момента ее прибытия 27 декабря стало ясно, что дела не пойдут гладко.

Высланные ей навстречу английские придворные повторили эти слова: добрая и смиренная. И далеко не глупая, способная быстро выучиться английским манерам…

Надежды Генриха были велики. Может быть, поэтому он принял решение «взлелеять любовь», преподнеся своей невесте сюрприз в дороге.

Исследователи Тюдоров спорят, на самом ли деле Анна Клевская была неуклюжей и невзрачной фламандской кобылой, как отозвался о ней Генрих. Как бы то ни было, она никоим образом не соответствовала мечтам о желанной куртуазной даме, к приезду которой Генрих готовился, оттачивая свои музыкальные навыки и пополняя запасы роскошных предметов искусства. Отправившись в Рочестер, переодетый Генрих в окружении группы придворных ворвался в покои Анны, когда она наблюдала за травлей быка из окна. Он заявил, что ему нужно доставить подарок от короля, и попытался поцеловать ее. Любой английский придворный мог (и должен был?) сообщить Анне, что Генрих питал страсть к маскировке и переодеваниям, хотя его недюжинный рост – а к тому времени и вес – делал его легко узнаваемым. Ей вполне могли бы заранее объяснить, что это один из прекрасно известных сюжетов из мифологии куртуазной любви. Когда Анна оттолкнула его и не проявила любовь, разоблачив его маскировку, Генрих пришел в ужас. По словам одного из очевидцев, он немедленно удалился, так и не подарив ей привезенных соболей, украшенных драгоценными камнями.

Маргариту Дуглас, теперь полностью реабилитированную, назначили главной из шести «великих фрейлин», сопровождавших будущую королеву. Но когда королевская свита двинулась обратно в Гринвич, Генрих поделился с окружавшими его мужчинами, которым было известно о запланированном браке, своим личным мнением на этот счет: «И что вы теперь скажете об этой женщине? Неужели вы находите ее столь достойной и красивой, как о ней сообщали?»

Когда Кромвель, спланировавший эту партию, с нетерпением спросил, нравится ли королю его невеста, тот с горечью ответил: «Она совсем не так хороша, как о ней говорили». И хотя Кромвель, возможно, еще не понял этого, король уже искал пути к отступлению. 3 января на официальной встрече в Блэкхите Генрих и Анна нарядились в золотую парчу. Но свадьба, назначенная на следующий день, не состоялась.

Генрих метался, как рыба на крючке, и созвал Тайный совет, чтобы найти какой-нибудь законный способ с него соскочить. Единственная лазейка: была ли Анна заранее связана брачным договором с сыном герцога Лотарингского? Ей предстояло подписать официальное заявление о том, что такого договора не было. И она его подписала. Генрих понимал, что из этой ситуации нет другого выхода, кроме как устроить «всемирное смятение», толкнув брата Анны в лагерь императора. «Неужели нет другого средства, – тщетно вопрошал он, – кроме того, что мне придется против воли подставить шею под ярмо?» Другого средства не было, и 6 января Генрих с Анной Клевской поженились.

Брачные торжества устроили по обычному королевскому образцу: пиршества, маскарады и «разнообразные забавы». То, что произошло потом, в спальне, обернулось таким же провалом, каким, по утверждению Екатерины Арагонской, была ее спорная брачная ночь с Артуром почти сорок лет назад. На следующее утро на вопрос трепетавшего Кромвеля, как все прошло, Генрих ответил: «Она мне и так не очень нравилась, но теперь нравится гораздо меньше. Ибо я ощупал ее живот и грудь, и, насколько я могу судить, она не может быть девицей». Впрочем, мы можем не обращать особого внимания на это высказывание, поскольку любое реальное подозрение относительно девственности Анны было бы серьезным делом и получило бы гораздо больше внимания. Но вся суть заключалась в том, что Генрих сказал дальше. «Когда я их ощупал», это понимание «настолько поразило меня в самое сердце, что у меня не осталось ни воли, ни смелости продвигаться дальше».

Следует помнить, что Генриху на тот момент было уже 48 лет, он был нездоров и страдал от ожирения, а обхват его талии стал почти на полметра больше, чем раньше. Не забудем и то, как несколько лет назад о его мужественности язвительно отзывались Анна Болейн и ее брат. Но нужно также помнить, что важнейшим элементом любого брака была консумация. «Я оставил ее той же доброй девой, какой встретил», – решительно добавил король.

Генрих повторил попытку на третью и четвертую ночь, без особого интереса проконсультировался с врачами и заявил им, что тело Анны настолько «отвратительно», что ни при каких обстоятельствах не сможет «спровоцировать или побудить» его к каким-либо действиям. Впрочем, в доказательство того, что дело не в его потенции, он заявил, что у него было duas polles nocturnas – два ночных семяизвержения. С этой тревожной клинической ноты начался путь Анны Клевской в сане королевы Англии.

Анна стремилась добиться успеха в этой роли. Как и Джейн Сеймур до нее, она была готова пойти на риск и спровоцировать гнев Генриха, вызвав его детей в суд. Как и Анна Болейн, она сопровождала его на первомайских поединках; хотя выступать в ее честь ему, по-видимому, мешала не только открытая рана на ноге, так и не зажившая после давнего рыцарского турнира.

Но вскоре между Анной и ее фрейлинами произошел весьма показательный разговор. Им не терпелось выспросить, не беременна ли она. В ответ на их наводящие вопросы Анна рассказала, что каждую ночь, ложась с ней в постель, король целует ее в знак приветствия и прощания. Фрейлины ответствовали: чтобы заделать герцога Йоркского, нужно кое-что посерьезнее. Могла ли Анна действительно быть такой наивной? Представляется более вероятным, что в своем несостоятельном положении она отчаянно металась, выбирая, что и кому лучше всего сказать, или даже (учитывая ее незнание английского!) что весь этот разговор был удобной выдумкой тюдоровских придворных. У них были все основания полагать, что никакой консумации так и не произошло.

Что касается короля, то он услышал утешительную, но в конечном итоге горькую истину от Энтони Денни, своего камергера стула и ipso facto – доверенного лица. «Положение монархов… в вопросах брака гораздо хуже, чем положение бедняков», – с сочувствием сказал Денни хозяину. И если «бедняки обычно живут по своему выбору и пользуются свободой», то монархи «берут то, что им приносят другие».

Или не берут – в зависимости от обстоятельств. Болезненный процесс избавления Генриха от брака, устроенного Томасом Кромвелем, будет стоить последнему головы. В июне 1540 года всесильного помощника короля признают «самым лживым и коррумпированным предателем, обманщиком и подрывателем» власти Генриха. И, возможно, он останется в живых до конца июля лишь для того, чтобы оказать королю последнюю услугу, положив конец его браку с Анной Клевской.

24 июня Анну заставили покинуть зал суда. 6 июля (когда антикромвельская партия была на подъеме) ей сообщили, что короля Генриха все еще беспокоит вопрос о предварительном брачном договоре с сыном герцога Лотарингского. От нее требовалось дать согласие на расследование этого дела. Решение было предопределено. К вечеру 9 июля Анна больше не могла называться королевой.

На суде она вела себя благоразумно и практически не оказывала сопротивления, всецело подчинившись «доброте и благоусмотрению» Генриха. Безусловно, в ее распоряжении не было никакого оружия, с которым можно было бы сражаться; кроме того, она помнила судьбу Анны Болейн и то, как мало плодов принесли усилия Екатерины Арагонской. В качестве награды Анне был присвоен почетный титул «дорогой сестры» короля. У нее хватило смелости написать брату в Клеве с сообщением о том, что брак расторгнут, и вернуть Генриху обручальное кольцо, которое ознаменовало их «мнимый брак», «с пожеланием, чтобы оно было разбито вдребезги как нечто, у чего она не знала ни силы, ни ценности». Нам хочется верить, что в предстоящие годы Анна Клевская стала счастливой хозяйкой своей судьбы. Но факты свидетельствуют о том, что всю оставшуюся жизнь она не переставала оплакивать утраченный сан королевы.

Тем временем Генрих уже был без памяти влюблен (увлечен? охвачен похотью?) в одну из фрейлин Анны Клевской. Это была Кэтрин Говард, юная кузина Анны Болейн.

Пятый брак Генриха VIII, без сомнения, имел эмоциональную основу, по крайней мере с его стороны. Король был буквально одурманен своей «драгоценной», но, похоже, не чувствовал необходимости выражать свою привязанность на куртуазном языке. Если куртуазная любовь в итоге была фантазией, основанной на власти, то между королем и кокетливой девушкой-подростком не возникало никаких вопросов и претензий относительно баланса сил.

И все же Кэтрин, как и ее родственница Анна, хоть и другим путем, стала такой же жертвой куртуазной фантазии, до сих пор сохранявшей свое могущество.