3 августа Мария официально въехала в Лондон, а прямо за ней шествовала ее сестра Елизавета. Теперь как никогда было самое время продемонстрировать единство между дочерьми Генриха. В конце сентября Елизавета снова следовала за сестрой в конной процессии, направлявшейся на ее коронацию. Мария никогда не заигрывала с куртуазными образами – она прислушивалась к ритму совсем другого барабанщика, но в то же время осознавала необходимость отдать должное рыцарской стороне монархии.

В церемонии коронации Марии было заложено множество любопытных посылов. Накануне вместо прогулки верхом, которую предпринял бы король, ее торжественно пронесли по улицам Лондона в паланкине. Ее волосы были распущены, что символизировало традиционные женские качества целомудрия и плодородия. На церемонии посвящения 15 новых рыцарей Бани – важном промежуточном этапе маскулинного рыцарства – ее заменил пэр-мужчина. Однако на следующий день она отправилась в Вестминстерское аббатство на официальную церемонию помазания и коронации, где граф Арундел нес впереди нее большой державный меч и ей были вручены все церемониальные регалии. Но вместо того, чтобы надеть шпоры, Мария лишь прикоснулась к ним, а когда в ее правую руку вложили скипетр короля, в левой она держала «скипетр, увенчанный голубями, который обычно вручают королевам».

На повестке стояло еще два вопроса, которые Марии предстояло решить, причем чем скорее, тем лучше. Первым был вопрос о ее замужестве. В детстве, как подобало, она была несколько раз обручена – более того, по свидетельству одного венецианца, ее руку и сердце обещали использовать для заключения политических союзов, будто она была приманкой для охоты на птиц. Но позже отец объявил их с Елизаветой незаконнорожденными детьми, что позволяло им избежать обычной участи принцесс – договорного брака.

Создается впечатление, что Мария всегда исходила из того, что ей необходимо править совместно с мужчиной, – и ее современники искренне согласились бы с таким отношением. По ее собственному заявлению, как частное лицо она «предпочла бы окончить свои дни в целомудрии», но всецело соглашалась с мнением ее кузена Карла V о том, что «бо́льшую часть дел по управлению страной с трудом может взять на себя женщина». Одним из главных кандидатов на роль ее мужа среди англичан был Эдвард Куртене, сын маркиза Эксетера и правнук короля Эдуарда IV. Но стойкая приверженность его родственников католицизму и наличие королевской крови привели к тому, что они попали в немилость к Генриху VIII. К своим 20 с небольшим Куртене провел бо́льшую часть сознательной жизни в Тауэре и был не в состоянии предложить Марии какую-либо поддержку в правлении.

Еще один из главных претендентов на руку и сердце королевы не имел подобных недостатков, хотя тоже был моложе 37-летней Марии на добрый десяток лет. Едва было объявлено о ее восхождении на престол, как поступило предложение обвенчаться с Филиппом Испанским, сыном ее давнего жениха Карла V, и в конце октября она его приняла. Две недели спустя парламент представил петицию о том, чтобы она пересмотрела решение и нашла супруга в пределах королевства, но эмоциональная преданность Марии своей испанской семье не позволяла ей этого сделать. Примечательно, что, будучи при этом одной из Тюдоров, в ответе на призыв парламента она апеллировала не столько к политической перспективе мощного испанского союза, сколько к своим чувствам. «Если частные лица в таких случаях следуют личным вкусам, суверены могут разумно претендовать на аналогичную свободу», – таково было ее спорное утверждение.

Однако идея союза с Испанией с самого начала вызвала глубокую враждебность общества. И уже через несколько недель после того, как в декабре 1553 года Елизавета покинула двор, ее имя стало олицетворением (если не сказать больше) восстания, вызванного этой враждебностью.

Восстание Уайетта, направленное на то, чтобы Марию на престоле сменила Елизавета, носило имя его зачинщика – сына и тезки сэра Томаса Уайетта, поэта, посвящавшего стихи Анне Болейн. Повстанцы заявляли, что их цель заключалась в том, чтобы не допустить «захвата Англии чужаками» – ее превращения в часть обширной империи Габсбургов. План мятежников заключался в серии скоординированных восстаний по всей стране. Но власти прознали о мятеже, и в конце января 1554 года на Лондон двинулись только силы Уайетта.

Мария покинула дворец, чтобы обратиться к войску. Она заявила, что во время коронации обвенчалась со своим королевством, «в знак чего я ношу на пальце обручальное кольцо, которое никогда не снимала и никогда не сниму». И хотя «я не могу сказать, насколько естественно для матери любить своих детей, ибо у меня их никогда не было, но если подданных можно любить так, как мать любит своего ребенка, то уверяю вас, что я, ваша повелительница и ваша королева, искренне люблю вас и благоволю вам. Мне остается только верить, что вы в свою очередь любите меня».

Она добавила, что «не настолько жаждала замужества и не была настолько строго предана своей воле, чтобы мне обязательно нужен был муж». Она выйдет замуж только в случае всеобщего согласия и «ради исключительного блага всего королевства». В своей речи Мария фигурировала одновременно в нескольких женских ипостасях. Обращаясь к солдатам, охранявшим Сент-Джеймсский дворец, она выдержала речь в рыцарском тоне, заявив, что они «единственные джентльмены, которым она доверяет».

Солдаты встали на защиту королевы, весь Лондон сплотился на ее стороне. Вооруженное восстание было подавлено очень быстро, но никто не подозревал, насколько близко заговор подобрался к трону. Через два дня после разгрома войск Уайетта три тайных советника и отряд солдат прибыли к поместью Елизаветы.

Такое проявление единства между сестрами, как в первые недели правления Марии, продлилось недолго. Еще одной проблемой, которую предстояло решить Марии помимо брака, была религия. И подступалась она к ней с максимальной осторожностью. Через две недели после своего прибытия в Лондон она издала прокламацию о том, что, хотя сама она всегда будет исповедовать [католическую] религию, «которую, как известно Богу и миру, она исповедовала всю свою жизнь с младенчества», тем не менее «благодаря ее милосердию и благостному характеру, ее высочество не возражает не принуждать к этому кого-либо из упомянутых ею субъектов по общему согласию до дальнейших распоряжений».

При этом Мария написала письмо папе римскому, заявив, что «у Его Святейшества нет более любящей дочери, чем она». В беседе с одним иностранцем она заявила, что хотела бы восстановить папскую власть, но пока о таких вещах не следует говорить публично. Елизавета тоже до поры до времени не показывала коготки. В сентябре у них с сестрой состоялся разговор, в котором Елизавета, «воспитанная в [протестантском] вероучении, которое исповедует», сослалась на простое незнание, а не враждебность к католической вере. Она попросила назначить ей наставников и через несколько дней посетила Королевскую часовню Марии с соблюдением всех правил, но с нарочито «страдающим видом», транслирующим ее сторонникам зашифрованное послание. Тем временем компромиссный путь становился все менее жизнеспособным, поскольку в Европе набирала силу Контрреформация, наступавшая на реформы Мартина Лютера в стремлении заменить их более суровыми доктринами Кальвина и швейцарских реформаторов.

Когда напуганная Елизавета была доставлена в суд для допроса, стало ясно, что все, кто когда-либо претендовал на место Марии в престолонаследии, теперь считались слишком опасными, чтобы оставаться в живых. Сразу после вступления Марии на престол был казнен герцог Нортумберленд, но ни «девятидневная королева» Джейн Грей, которую он надеялся сделать своей марионеткой, ни ее муж в тот момент не понесли никакого наказания. Пришло время это изменить.

Утром 12 февраля Гилфорд Дадли был обезглавлен. Папский посол свидетельствовал в романтическом духе, что в последнюю ночь жизни Гилфорд умолял позволить ему увидеться с Джейн, желая «обнять и поцеловать ее в последний раз», но Джейн отказалась, заявив, что это может подорвать их самообладание и лучше обратить мысли к Богу. По мере приближения к окончанию своих дней Джейн становилась все более набожной, строго предупреждая свою младшую сестру Кэтрин, что ее ждут смерть и наказание, а если та когда-нибудь пойдет на компромисс с католической верой, «Бог отречется от тебя и сократит твои дни». В последней записке отцу она пишет, что они с мужем переходят от смертной жизни к бессмертию. Записка подписана: «Джейн Дадли».

Джейн видела, как после казни привезли безжизненное тело Гилфорда, «его труп был брошен в телегу, а голова замотана тряпкой». Час спустя настала очередь Джейн. На эшафоте 17-летняя девушка окончательно потеряла самообладание: она изо всех сил пыталась подоткнуть под топор одежду и вслепую, с повязкой на глазах, нащупывала колоду. «Молю тебя, отправь меня поскорее», – умоляла она палача.

Тем временем во дворце Уайтхолл мучительно долго продолжалось расследование. В конце концов не было найдено никаких доказательств того, что Елизавета знала о вооруженном восстании и дала на него свое согласие. Тем не менее 17 марта ей было предъявлено обвинение в заговоре. На следующий день к ней явились советники, чтобы перевезти ее в лондонский Тауэр, но она умоляла сначала позволить ей обратиться с письменным прошением к сестре. Это письмо помогло ей переломить ситуацию. В Вербное воскресенье, 19 марта, лодка с Елизаветой отправилась вниз по Темзе к Тауэру. Условия ее заключения вовсе не были суровыми: в ее распоряжении было четыре комнаты и дюжина слуг. Но именно эти комнаты были перестроены к коронации Анны Болейн – и именно в них некоторое время спустя она ожидала казни.

Травматичный опыт заключения Елизаветы в Тауэре, по всей видимости, способствовал сближению с еще одним узником – и это повлияет на всю ее дальнейшую жизнь. Роберт Дадли, как и его брат Гилфорд, был одним из младших сыновей казненного герцога Нортумберленда, заключенным в тюрьму вместе с братьями за участие в попытке посадить Джейн Грей на престол. Вероятно, они с Елизаветой уже были хорошо знакомы, поскольку Роберт общался с ее братом Эдуардом.

На протяжении многих лет писатели эксплуатировали тему романов, что цвели буйным цветом за толстыми стенами Тауэра, но на самом деле возможность устроить там свидание была очень невелика. Тем не менее общий флер опасности и несвободы мог обладать мощной силой притяжения. Когда Анна Болейн услышала, что ее брат Джордж тоже находится в Тауэре, она произнесла: «Я очень рада, что мы так близки друг к другу».

Тюремное заключение Елизаветы продлилось недолго. Когда 11 апреля казнили Уайетта, в своей последней речи на эшафоте он полностью реабилитировал ее. Условия ее содержания стали еще мягче. Когда в начале мая в Тауэре появились новые стражники, она ужаснулась и спросила, на месте ли еще эшафот Джейн Грей. Но стражники пришли освободить ее. Она покинула Тауэр 19 мая, оставив обоих Дадли в прошлом.

Но Елизавета была уверена, что конец ее страданиям еще не пришел. Отдыхая в Ричмондском дворце после освобождения из Тауэра, она заявила слугам: «Я думаю, что умру» этой ночью. Она действительно опасалась насильственной смерти: ее враги при дворе намеревались отправить ее в замок Понтефракт, где был убит Ричард II. На самом деле ее отвезли в Вудсток, где поместили под домашний арест со всеми удобствами. Однако эта история определенно закалила Елизавету и как личность, и как политическую фигуру.

На протяжении всей жизни Елизаветы, нравилось это ей или нет, у ее личности был один стержень – образ протестантской героини. По темпераменту она была склонна сопротивляться этому образу: в нем были заложены все признаки того, что она постоянно находилась в опасности. Если бы ее заставили, она с готовностью посещала бы католические мессы на протяжении всего правления Марии. Но поскольку Мария добилась того, чтобы парламент признал действительным брак Генриха с Екатериной Арагонской, Елизавета считалась законной наследницей, достойной места в престолонаследии, только по протестантским правилам.

Согласно более раннему свидетельству императорского посла, Мария хотела лишить Елизавету права наследования из-за ее «еретических взглядов, положения незаконнорожденной и качеств характера, которыми она напоминала свою мать». Мария предпочла бы видеть своей наследницей Маргариту Дуглас, к которой она относилась с особым расположением. Как отмечал императорский посол, она все еще была возмущена тем, какой ущерб нанесли ее матери «махинации Анны Болейн».

Мария заполучила трон благодаря рыцарской авантюре, хотя сама она играла роль скорее соревнующегося рыцаря, чем трофейной дамы. Тем поразительнее то, что ее правление и риторика не были основаны на куртуазных штампах, которыми так успешно будет манипулировать ее сестра Елизавета. Но поскольку юную Марию феномен куртуазной любви все же не обошел стороной, она, должно быть, воспринимала его как постыдную игру, незаконное оружие, смертельно опасную глупость. И, безусловно, как оружие Анны – своего злейшего врага.

Марию привлекала любовь, одобряемая обществом и приносящая личное удовлетворение. Партнерство равных, счастливо обретенное в рамках брака. Не эти ли идеи Марии побудят ее сестру занять настолько противоположную точку зрения, что куртуазная любовь станет одним из важнейших элементов арсенала Елизаветы – и ее идентичности? Мы никогда не узнаем, разговаривали ли они при жизни отца, долгими днями, когда жили под одной крышей, о книгах, поэзии и идеях. Но это вполне вероятно.

В конце июля в Винчестерском соборе Мария I обвенчалась с Филиппом Испанским. Церемония была великолепной: жених и невеста были одеты в белое с золотом (хотя Мария выбрала в качестве обручального простое золотое кольцо, поскольку, по ее словам, так выходили замуж девушки в старину). Но параллельно в кулуарах велись неловкие переговоры.

Задолго до прибытия Филиппа Мария заявила императорскому послу, что в личной жизни она будет любить мужа и подчиняться ему, «но, если он захочет вмешаться в управление королевством, она не сможет этого допустить». Посол Марии получил указания от Тайного совета подчеркнуть, что «если брак состоится, управление королевством должно всегда находиться в руках Ее Величества, а не принца». Епископ Гардинер напутствовал, что Филипп «должен быть скорее подданным, чем господином, и что королева должна править всем так, как она делает это сейчас». В брачном договоре, опубликованном в январе для успокоения общественности, тщательно излагались все условия, которые должны были ограничивать полномочия Филиппа. Но на другой чаше весов довлел огромный вес социальных представлений и личных чувств.

Как выразился Генрих II Французский после того, как Филипп и Мария обвенчались, «муж может делать многое со своей женой». Он заявил, что женщине будет трудно «отказать мужу во всем, чего он от нее настоятельно потребует», добавив, что при этом власть женщины в семье «очень сильна». На традиционной католической церемонии бракосочетания Мария обещала «быть покладистой и послушной… как душой, так и телом», хотя посыл этого обещания опять же был неоднозначным.

На пиру, последовавшем за церемонией, Марии Тюдор подавали яства на золотом блюде, а Филиппу Испанскому – лишь на серебряном. Филипп разместился в комнатах, которые когда-то назывались покоями королевы, а Мария заняла покои короля. Через два дня после свадьбы Филипп заверил Совет Марии, что он готов предоставлять консультации, но по любому вопросу «они должны советоваться с королевой, а он будет делать все возможное, чтобы помочь». Но Мария, со своей стороны, настояла на том, чтобы Филиппа всегда информировали об обсуждениях Совета и что на всех документах Совета должны стоять две подписи – его и ее. Представители Габсбургов настаивали на том, чтобы в официальных документах его имя предшествовало ее: «Филипп и Мария, по милости Божьей король и королева Англии». Они утверждали, что «ни закон человеческий или божественный, ни престиж, ни доброе имя его высочества» не допускают иного. Но английский парламент отказал Филиппу в предоставлении короны консорта.

На личном уровне союз с Филиппом вряд ли мог предложить Марии то сочетание романтической любви и счастливой семейной жизни, к которому она стремилась. Когда вопрос о браке был поднят впервые, по сообщению императорского посла, Мария отреагировала взволнованным нервным смехом. Прежде чем принять решение, она потребовала показать ей портрет претендента, а затем написала Карлу V: «Если Филипп склонен к влюбчивости, то это не соответствует ее желаниям, поскольку она в том возрасте, о котором известно Вашему Величеству, и никогда не питала помыслов о любви». Однако ее действия, в отличие от слов, предполагают совершенно иное толкование.

Филипп, со своей стороны, никогда не стремился к браку с двоюродной сестрой своего отца, которая была на 11 лет старше его. В отличие от посмертного образа Филиппа I как сурового религиозного фанатика, новоприбывший в Англию Филипп II любил музыку и рыцарские турниры: сегодня мы бы назвали его королем вечеринок. Как Мария сказала венецианскому послу, она была убеждена, что ее муж «свободен от любви любой другой женщины», но на самом деле Филипп был настоящим дамским угодником и крутил романы по всей Европе. На одном пиршестве в Милане он позволял пить из своего бокала самым прекрасным дамам, наслаждаясь восхвалениями его рыцарских успехов; на другом пышном турнире в Бенше он был одним из рыцарей, которым пришлось преодолевать препятствия на пути к спасению узниц Темной башни. В Брюсселе он устроил пир в честь смерти и возрождения бога любви. Оказавшись в Винчестере на церемонии венчания, испанская знать первым делом отправилась на поиски Круглого стола короля Артура.

Оказавшись в Англии, Филипп произвел впечатление на многих. Один из слуг семейства Ленноксов отмечал, что его лицо было «благообразным, с широким лбом и серыми глазами, прямым носом и мужественным выражением», а тело было настолько пропорциональным, «что природа не могла создать более совершенный образец». Еще один современник сообщал, что у Филиппа был «крепкий желудок, проницательный ум и очень мягкий характер». Более того, он был готов следовать установившейся практике придания рыцарского лоска прагматичным делам и играть роль любящего и внимательного супруга.

Один испанец описал Филиппа и Марию как «самую счастливую пару на свете, влюбленную друг в друга больше, чем можно выразить словами. Его Величество никогда не покидает супругу, а когда они в дороге, он всегда рядом с ней и помогает ей садиться на лошадь и слезать с нее». С меньшим энтузиазмом он добавил, что королева «совсем не красива: низкая и не полная, но скорее дряблая… Она настоящая святая и одевается посредственно». Приближенный Филиппа Руи Гомес писал домой, что его господин «старается быть как можно более милостивым [к Марии], чтобы ни в чем не обмануть ожиданий касательно его долга». Филипп «понимает, что этот брак был заключен не ради плоти, а ради восстановления государства».

И действительно, казалось, что этот союз достигнет своей главной цели – произвести на свет наследника-католика. Осенью Мария узнала, что беременна. Во второй половине апреля 1555 года из Вудстока в Хэмптон-Корт вызвали Елизавету. Предполагалось, что она станет свидетельницей триумфа сестры. Вместо этого ей пришлось наблюдать, будто в ужасно затянувшейся замедленной съемке, настоящую трагедию Марии.

В конце месяца поползли слухи, что королева разродилась сыном, и в стране радостно зазвенели колокола. Но это была ошибка – или, возможно, выкидыш. Испытывая постоянные боли и мучаясь раздутым животом, горюя и смущаясь, Мария не переставала надеяться. Она ждала в своей родильной палате весь май… июнь… июль. Но в конце концов даже ей стало очевидно, что это была ложная беременность. По слухам, дошедшим до французского посла в начале мая, все это, включая раздутый живот и прочие симптомы, было результатом «какого-то прискорбного недуга».

В августе Мария без лишнего шума покинула родильную палату, чтобы узнать, что плохие новости на этом не закончились. Долг позвал ее мужа обратно на континент, где его отец Карл V планировал отречься от престола, оставив Филиппу Испанию и все ее обширные зарубежные территории. (Роль императора Священной Римской империи должна была достаться брату Карла Фердинанду.) По-видимому, Филипп не слишком стремился отвечать на этот призыв. Возраст Марии приближался к сорока годам, и казалось вполне вероятным, что ее акушерский анамнез повторит анамнез ее матери. На глазах Марии Филипп уезжал с гордо поднятой головой на публике и потоком слез в кулуарах; венецианскому послу было сказано, что он скорбит так сильно, «как только может скорбеть необычайно влюбленный человек». Вивес, старый наставник Марии, предупреждал молодых женщин (по его словам, они более подвержены эмоциям, чем мужчины): «В вашей власти впустить любовь в свое сердце, но как только вы это сделаете, вы больше не будете принадлежать себе, но будете находиться в ее власти. Вы не сможете прогнать ее по своему усмотрению, она же, напротив, с удовольствием выгонит вас из вашего собственного дома…»

Мария привнесла в свой удобный брак неудобную и поистине разрушительную эмоциональную нагрузку. Вслед за своим отцом она совершила ошибку, начав искать романтику в том, что не должно было покидать сферу политической целесообразности. Возможно, унижение и гнев Марии, ее «слезы, сожаления» явились очередным уроком для Елизаветы. В октябре она получила разрешение покинуть двор и удалиться не в Вудсток, а в собственное поместье Хэтфилд-хаус, где в течение трех следующих лет будет вести игру, по сути основанную на выжидательной тактике.

Раскол между двумя сестрами – и двумя верами – становился все более очевидным. В феврале 1555 года начались сожжения еретиков, за которые Мария после смерти удостоится прозвища «Кровавая». Почти 300 человек умерли в мучениях: вероятно, это было нежелательным сюрпризом для самой Марии, которая рассматривала жестокое наказание как одну из стремительных и жестких предупредительных мер.

Впоследствии автор одного из мартирологов Джон Фокс свидетельствовал, как один из пострадавших, когда огонь «охватил обе его ноги и плечи, будучи не самым умным человеком, мыл руки в огне, как в холодной воде». Но замаскировать ужасающую реальность было невозможно. Одной из самых плачевных жертв стал Томас Кранмер: при восшествии Марии на престол он был заключен в тюрьму, с ужасом отрекся от протестантской веры и отказался от своего отречения в тот день, когда ему предстояло сгореть на костре. А символом новой веры по-прежнему оставалась сводная сестра королевы.

Елизавета была одним из факторов, с которыми приходилось бороться отсутствующему Филиппу, – пешкой, разыгранной в политической игре Габсбургов. Заключалась ли ее роль в чем-то большем? Высказывались предположения, что стройная и энергичная рыжеволосая Елизавета привлекала самого Филиппа. Его отсутствие затягивалось, а горе Марии, как выразился венецианец, из-за «чрезвычайной потребности» в нем перерастало в гнев. Ходили слухи о том, что она произносит пламенные речи его портрету; о зеркале, в ярости брошенном через всю комнату. В одном из писем Филиппу, посвященном его планам по отношению к ней, она написала, что может легко «начать ревновать и сомневаться в тебе».

Но политика давала Филиппу более чем достаточную причину защищать Елизавету вплоть до окончания правления Марии. В случае если королева Мария умрет бездетной, наиболее вероятной католической преемницей становилась не Маргарита Дуглас, а 14-летняя Мария, королева Шотландская, воспитывавшаяся при французском дворе как будущая невеста дофина. Испания же не желала, чтобы английский трон перешел к наследнице, столь безоговорочно преданной Франции. В ноябре 1556 года Елизавету вновь пригласили провести Рождество при дворе в надежде, что она сможет перейти на сторону Испании, выйдя замуж за католика – двоюродного брата Филиппа Испанского, титулярного герцога Савойского. Но уже в первую неделю декабря Елизавета вернулась в Хэтфилд-хаус, и краткосрочность ее визита свидетельствовала о том, насколько непреклонно она отказалась от предложения вступить с ним в брак.

Весной 1557 года Филипп вернулся в Англию. Франция и Испания возобновили активные военные действия, и он надеялся одновременно обеспечить участие Англии на стороне Испании и оказать давление на Елизавету. Французский посол предупредил Елизавету, что существует заговор с целью силой вывезти ее за границу. Среди других претендентов на ее руку и сердце были дон Карлос, безумный малолетний сын Филиппа от первого брака, а также наследный принц Швеции, вскоре ставший королем. Первому Елизавета «прямо заявила, что не выйдет за него замуж» – «нет, хотя мне предложили величайшего принца во всей Европе». Второму она сообщила, что ей слишком нравится ее незамужнее положение, чтобы его менять: настолько нравится, что, «как я себя убеждаю», ничто с ним не сравнится. Возможно, сам факт того, что ей приходилось бесконечно повторять свою позицию в ответ на неоднократное принуждение, еще больше укреплял ее убежденность. Но к этому моменту перед ее глазами, без сомнения, соблазнительно замаячила реальная возможность занять трон Англии. И это было место, которым она ни с кем не собиралась делиться.

Основная цель возвращения Филиппа заключалась именно в том, чего все боялись, когда он женился на Марии: втянуть Англию во внешнюю войну. Ни парламент, ни народ не имели ни малейшего желания в нее ввязываться. Французский посол заявил, что королева, балансируя между их нежеланием и намерениями Филиппа, находится «на грани разорения королевства либо помутнения рассудка». Но Мария подробно объяснила Тайному совету, что «обязана повиноваться своему мужу и принимать его власть над ней как по божественному, так и по человеческому закону». В июне ко французскому двору был отправлен глашатай – в буквальном смысле чтобы бросить вызов. Французский король Генрих II пренебрежительно заявил, что, «поскольку глашатай явился от имени женщины, он не видит необходимости слушать ни слова больше… Вы прекрасно знаете, как я отношусь к тому, что женщина вызывает меня на войну».

В июле Филипп отплыл из Дувра с 6-тысячной английской армией. Мария никогда больше его не увидит. В январе 1558 года французы взяли Кале – последний оставшийся форпост Англии на континенте. Это стало огромным унижением как для королевы, так и для страны. Несколько лет спустя сэр Томас Смит вспоминал: «Я никогда не видел Англию более слабой по военной мощи, деньгам, людям и богатству… Сплошные обезглавливания, повешения, четвертования и сожжения; непомерные штрафы, налоги и попрошайничество, а главное – утрата наших опорных пунктов за рубежом».

В том же месяце Мария сообщила Филиппу, что во время его летнего визита она забеременела. Но мало кто разделял ее уверенность. К апрелю Мария сама поняла, что ошибалась. В течение лета выяснилось, что она тяжело больна: возможно, у нее была опухоль в желудке. А по завещанию отца ее наследницей по-прежнему оставалась Елизавета.

За год до этого венецианский посол засвидетельствовал, что к Елизавете как преемнице Марии были обращены «все глаза и сердца». Да и сама Елизавета в течение трех лет, проведенных в Хэтфилд-хаусе, не бездействовала. Она сформировала вокруг себя сообщество друзей и сторонников, среди которых был Уильям Сесил, чиновник, получивший образование в Кембридже, и убежденный протестант, которому предстояло стать ведущим государственным деятелем предстоящих десятилетий. Среди них также был известный нам Роберт Дадли. Позже Елизавета скажет, что он продал земли, чтобы собрать для нее деньги.

В начале октября состояние королевы Марии ухудшилось. 28 октября она добавила к своему завещанию дополнительное распоряжение. Признав, что у нее так и не появилось «плода или прямого наследника», она согласилась с тем, что в отсутствие таковых престол унаследует «мой следующий наследник и преемник по законам королевства». Десять дней спустя ей пришлось более определенно признать, что имеется в виду Елизавета. Ранним утром 17 ноября Мария тихо скончалась. Главной плакальщицей на ее похоронах была Маргарита Дуглас.

Историк Уильям Кэмден, живший и работавший в начале следующего столетия, утверждал, что, несмотря на молодой для управления страной возраст, в свои 25 лет Елизавета «отличалась редкой решимостью и стойкостью к невзгодам» – невзгодам, описанным в молитве Елизаветы собственного сочинения и опубликованной в первые годы ее правления:

Бог, как выразилась Елизавета, «пожелал, чтобы я была не несчастной девушкой из самого низкого сословия простого народа, которая проведет свою жалкую жизнь в нищете и убожестве, но на королевском троне, который Ты предназначил мне». Теперь оставалось лишь исполнить это предназначение.

Для этого Елизавета использовала все средства, которые были в ее распоряжении. Ее сводная сестра правила как первая властвующая королева Англии, но делала это, подчиняясь высшей власти своего духовного отца, папы римского, не говоря уже о власти своего земного мужа. Елизавета предприняла нечто еще более радикальное – с помощью доктрины, которая сама подчинила себе правила рода человеческого. Последняя средневековая королева Британии использовала (перенимала, адаптировала) образцы прошлых эпох, чтобы замаскировать тот факт, что она совершала нечто революционное. И если до Елизаветы казалось, что идея куртуазной любви уже начала изживать себя, подойдя к концу своей долгой истории, то теперь она, напротив, возродится заново.