На Пасху 1527 года Генрих решил перейти к активным действиям: он сообщил Уолси, что испытывает серьезные «угрызения» по поводу своего брака с Екатериной Арагонской. Однако это был король, который не мог совершить ничего дурного, причем в первую очередь в своих собственных глазах, не говоря уже обо всем остальном мире. В связи с этим было решено, что уже в мае того же года Уолси вызовет Генриха VIII предстать перед церковным судом, чтобы рассмотреть вопросы, затрагивающие «спокойствие совести».

Незадолго до этого Уолси организовал подписание Вестминстерского договора между Англией и Францией, направленного против племянника Екатерины, Карла V. Но, по всей видимости, он еще не подозревал, что не получится, как только Генрих освободится от брака с Екатериной, скрепить этот договор браком короля с французской принцессой.

Суд проходил в резиденции Уолси и официально держался в тайне. Но начиная с первого дня суда посол Карла V отправлял ему отчеты, и Екатерина знала, что в грядущей долгой войне был дан первый официальный залп. Родственник Анны Фрэнсис Брайан однажды заметил: «Испанские дамы хорошо шпионят». Императорский посол сообщил Карлу V, что, хотя королева хранит благоразумное молчание, «все ее надежды после Бога возлагаются на Ваше Императорское Высочество». Именно Карл, даже не проявляя какого-либо активного участия со своей стороны, останется самым мощным оружием в арсенале Екатерины.

Дебаты в резиденции кардинала по поводу сомнений Генриха в обоснованности его брака в первую очередь сосредоточились на толковании библейского текста. Книга Левит предупреждает: «Если кто возьмет жену брата своего – это гнусно: он открыл наготу брата своего, бездетны будут они». По мнению Генриха, это означало отсутствие детей мужского пола.

Обсуждалась также действительность первоначального папского благословения, дарованного Генриху для венчания с Екатериной, и, как следствие, право тогдашнего папы римского на его предоставление. Это был не столько религиозный, сколько политический вопрос: политика повлияет на это дело самым драматическим образом.

Тем временем на итальянском полуострове, где Карл V уже давно пытался реализовать свои территориальные притязания, около 30 тысяч его солдат, среди которых было много неоплачиваемых немецких наемников, неуклонно продвигались на юг, в Папскую область. Разъяренные солдаты ворвались в Рим 6 мая (хотя англичане несколько недель ничего не знали об этом). Как в ужасе писал посланник Карла, они, совершив «беспрецедентные злодеяния», вынудили папу бежать.

Согласно оценкам, за десять дней ада погибло целых 20 тысяч человек, а политическим результатом стало то, что папа римский, по сути, оказался во власти Карла. Кроме того, становилось маловероятным, что Генрих получит папскую власть для судебного разбирательства с Екатериной – теткой Карла. Когда новость добралась до Англии, расследование Уолси было резко прервано.

22 июня Генрих VIII наконец напрямую заявил Екатерине, что хочет расторгнуть брак. В ответ последовала настоящая буря из слез, ошеломившая Генриха: возможно, то, что их отношения практически превратились в отношения матери и сына, привело его к мысли, что она иначе отнесется к предложению. Екатерина полностью отрицала то, что их с Артуром брак был консумирован, и была полна решимости стоять на своем до последнего. В ходе последовавших расследований на свет божий были извлечены все слухи 20-летней давности, а придворные Тюдоров (среди которых особо выделялся Чарльз Брэндон) добросовестно вспомнили все, что Артур сказал в тот вечер после венчания.

На самом деле никто не мог с уверенностью утверждать, был ли этот брак консумирован: возможно, даже его непосредственные участники. Екатерина была вполне способна на фальсификацию фактов ради благой цели. Но вполне возможно, что между новобрачными имело место такое сексуальное взаимодействие, которое и можно, и нельзя было считать полной консумацией.

Чтобы еще больше всех запутать, еще четыре года с начала противоборства Екатерина продолжала официально носить сан королевы и занимать свои королевские покои, где, по словам Кавендиша, она иногда подольше удерживала Анну, «чтобы король проводил меньше времени в ее компании». Отсюда и знаменитая история о карточной игре, в которой Анне, как многозначительно заметила Екатерина, «повезло остановиться на короле. Но ты не похожа на остальных: ты захочешь иметь или все, или ничего». Это было точное описание личности Анны. Екатерина явно хорошо знала своего врага.

То, что Генрих VIII и Анна Болейн договорились вступить в брак, становится очевидным из условий папского благословения, которое в сентябре 1527 года было запрошено в Риме. Имя Анны не упоминалось, но среди условий особо подчеркивалась необходимость предоставить Генриху разрешение жениться на женщине «любой степени [близости], даже первой, возникшей из-за незаконной половой связи [ex illicito coito]». Этот латинский термин переводился по-разному в отношении сестры Анны Марии или самой Анны. Вполне возможно, что у Генриха и Анны действительно были сексуальные отношения в начале их романа. Гораздо интереснее, почему и каким образом они решили их пресечь.

Традиционно считается, что Анна держала Генриха на расстоянии, чтобы повысить свою «рыночную стоимость», подобно тому, как Елизавета Вудвилл сдерживала страсть Эдуарда IV. Одно из правил Андрея Капеллана гласило, что любовь, которую легко получить, имеет невысокую ценность (правило 14: «Легким достигновением обесценена бывает любовь, трудным входит в цену»). И действительно, положение Анны как куртуазной возлюбленной Генриха становилось тем прочнее, чем дольше она отказывалась заводить с ним интимные отношения в качестве любовницы.

Однако требование, отправленное в Рим, предполагало другой сценарий. Летом 1527 года Генрих решил, что Анна может стать не только его личным увлечением, но и его женой и матерью его сына. В этом случае необходимо было обеспечить, чтобы зачатый в их союзе ребенок был законнорожденным. Чтобы упростить задачу, теория куртуазной игры (а Генрих и Анна жили в плену теорий) санкционировала определенный уровень физической близости. И воздержание давалось им тем легче, чем очевиднее становилась перспектива в скором времени обвенчаться.

В сентябре 1527 года по пути домой из зарубежной миссии Уолси получил от Анны официальный вызов предстать перед королем – явный знак того, что дело шло к смене власти. В октябре Генрих поинтересовался у Томаса Мора, что он думает о предупреждении из книги Левит. В ноябре он пригласил в Хэмптон-Корт нескольких ученых. Под давлением Уолси папа даровал Генриху благословение обвенчаться с Анной в случае расторжения брака с Екатериной, хотя в нем не было сказано, каким образом можно добиться этого расторжения.

Одно из писем к Анне, написанных на английском (в отличие от писем первого этапа на куртуазном французском), передает волнение Генриха, предвкушавшего достижение поставленной цели и, возможно, новой близости. «Что касается другого нашего дела, я уверяю Вас, что больше ничего нельзя сделать: ни применить больше усердия, ни предвидеть и предусмотреть всевозможные опасности, так что я верю, что в будущем дело разрешится к нашему общему утешению… итак, за недостатком времени, дорогая, я заканчиваю это письмо…»

Их отношения ни для кого больше не были секретом. Той зимой французский посол сообщал из Гринвича, где благодаря любезным услугам Уолси Анне были отведены апартаменты рядом с Генрихом: «И король, и королева, как и в прежние годы, сохраняют в доме открытые двери. Мадемуазель де Болейн тоже здесь, у нее отдельное имение, и, как я полагаю, она не любит встречаться с королевой».

Теперь Анне нужно было вжиться в образ недоступной дамы не только для Генриха, но и для других. В феврале 1528 года в Рим были отправлены новые послы с поручением по пути нанести визит Анне, удалившейся в Хивер. В письме от Уолси (отныне причастного к делу) говорилось, что «одобренные, превосходные добродетельные [качества] упомянутой благородной дамы, праведность ее жизни, ее неизменная невинность, девичья и женская скромность, ее трезвость, целомудрие, кротость, смирение, мудрость… составляют фундамент, на котором зиждется желание короля». В часослове, который сегодня хранится в Хивере, Генрих и Анна обменялись стишками на полях. Вот стишок Анны:

Эти слова выведены под миниатюрой коронования Богоматери. В другом часослове, принадлежавшем Анне, также имеется обмен рифмованными строчками с Генрихом. Анна вывела их под изображением благовещения:

Здесь есть неявное обещание того, что ее «нежность» принесет плоды – Анна родит сына, – а также отсылка к девственности Девы Марии.

В одном из писем Генрих писал: «Дорогая, это послужит лишь для того, чтобы объявить тебе, что носитель сего и его товарищ будут отправлены с тем количеством вещей, необходимых для решения и осуществления нашего дела, которое наш разум может только вообразить; я надеюсь, благодаря их усердию очень скоро осуществится наша желанная цель…» Казалось, появилась осмысленная надежда на то, что дело продвигается вперед.

В начале 1527 года Маргарита Тюдор в Шотландии наконец добилась расторжения брака с графом Ангусом на основании его предварительного договора с леди Джанет Дуглас. Весной следующего года она вышла замуж за своего любовника Генри Стюарта. Ее брат с некоторой иронией наказывал в письме: «Оставь прелюбодейную компанию того, кто не имеет и не может иметь права называться твоим мужем».

Ангусу, все еще опекавшему молодого короля Якова V, удалось вытащить Стюарта из замка Стерлинг, где укрылись молодожены, и упрятать его за решетку. Но тогда же, летом 1528 года, Яков сбежал из-под стражи Ангуса, чтобы начать свое собственное правление в возрасте 16 лет, в ознаменование чего тут же назначил Стюарта лордом Метвеном «за великую любовь, которую он питал к моей дражайшей матери». (Только в 1529 году Чарльз Брэндон – первая из брошенных жен которого была еще жива, когда он более 10 лет назад обвенчался с Марией Тюдор, – получил окончательное подтверждение папской буллы, бесспорно объявляющей детей от его брака с вдовствующей королевой законнорожденными.)

Летом 1528 года ненадолго сложилось впечатление, что Анна и Генрих могут не выдержать напора событий, позволяющих выделить третью группу писем – к тому же, их можно датировать. В то лето в Англии с ужасающей силой разразилась эпидемия потливой горячки. Генрих и Екатерина укрылись в относительно безопасном загородном имении, а Анна отправилась в Хивер. Одно из писем отражает обеспокоенность Генриха ее здоровьем: одна из ее фраз «чрезвычайно встревожила и расстроила меня». (Письмо заканчивалось словами: «Я бы так желал, чтобы Вы были в моих объятиях, чтобы хоть немного развеять Ваши неразумные мысли»: неужели она возражала против того, чтобы ее отослали?) В следующем письме он в ужасе сообщал, что ночью получил «самое печальное известие, которое только могло меня постичь… болезнь моей возлюбленной, которую я почитаю больше всего на свете и чьего здоровья я желаю не меньше, чем своего собственного, так что я с радостью взял бы на себя половину Вашего недуга, чтобы Вы вновь были здоровы». Анна действительно заболела, но благодаря помощи врача, отправленного Генрихом, выжила. В письме, адресованном «моей любимой», он сетовал на ее отсутствие, но по поводу того, как долго ей следует восстанавливаться в Хивере, призывал ее прислушиваться лишь к своему чутью: «Вы лучше знаете, какой воздух действует на Вас лучше всего».

В письмах упоминаются и другие события, позволяющие определить их датировку. Так, для расследования королевского брака папу римского убедили послать легата, кардинала Кампеджо, и в посланиях к Анне Генрих нетерпеливо отслеживает его перемещение. В одном из них говорится: «Легат, приезда которого мы так сильно желаем, прибыл в Париж в прошлое воскресенье или понедельник». Генрих выражает надежду вскоре «насладиться тем, чего я так долго жаждал, к Божьему удовольствию и к нашему общему утешению». Однако Кампеджо прибыл лишь в октябре, разбитый подагрой, что привело к дальнейшему затягиванию событий. Сообщив о «непритворной болезни благожелательного легата» и о том, что испытывает облегчение от «покладистости» Анны «и от подавления Ваших никчемных и напрасных мыслей уздой разума», он призывает свою «добрую возлюбленную» с этих пор проявлять такое же благоразумие во всех своих поступках. Неужели между влюбленными начало закрадываться напряжение?

На изменение тональности их отношений могут указывать еще два письма. В одном из них король отправляет Анне «немного мяса – плоть оленя как символ имени Генриха», желая, чтобы они «провели вместе вечер». Письмо можно приблизительно датировать 1528 годом, если ориентироваться на перипетию из жизни сестры Анны Марии: ее муж Уильям Кэри умер тем летом от вспышки английской потливой горячки, той самой, которую пережила Анна.

В другом письме, дату которого установить невозможно, Генрих пишет Анне о «великом elengesse» – одиночестве? – которое он испытывает с тех пор, как она уехала. «Я думаю, что причина тому – Ваша доброта и моя пылкая любовь, иначе я бы и предположить не мог, что это могло бы огорчить меня за столь короткий отрезок [такой короткий период после ее отъезда]». Он пишет очень краткое письмо из-за «некоторой боли в голове» – очевидно, пара уже преодолела стадию стремления казаться друг другу идеальными – и желает оказаться «в объятиях моей возлюбленной, чьи хорошенькие dukkys я надеюсь вскоре поцеловать». Жаргонное слово dukkys означало грудь. Но физическая близость – не единственное, что имеет значение. Письмо подписано настоящим заявлением о намерениях: «Писано рукой того, кто был, есть и будет Вашим по своей воле».

Тем временем все, начиная с Кампеджо, пытались навязать Екатерине идею с честью удалиться в женский монастырь. Тогда Генрих снова мог бы жениться, поскольку в миру Екатерина практически считалась бы мертвой. (И, что особенно важно, их дочь Мария по-прежнему считалась бы законнорожденной, а ее очередь престолонаследия не была бы затронута.) Кардинал приводил в пример первую жену Людовика XII – «королеву Франции, которая поступила так же и до сих пор почитается Богом и своим королевством». Он предполагал, что такое решение будет апеллировать к «благоразумию» Екатерины. Но Екатерина рассматривала ситуацию – свой собственный крестовый поход – не только с точки зрения благоразумия, но и в свете личных перспектив.

Разумеется, она считала своим долгом защищать мужа от пагубного влияния Анны, а его страну – от еретических верований, распространявшихся по Европе. Всю жизнь ее воспитывали с мыслью, что роль королевы Англии была уготована ей судьбой. В юности она долгое время занимала неприятное и неестественное положение между женой и вдовой – и у нее не было никакого желания пережить это снова.

Но, возможно, Генрих собственными руками вырыл себе яму. Если бы он по своей воле не установил в браке с Екатериной настолько доверительные отношения – если бы это было обычное деловое партнерство двух стран, объединенных кратким союзом, подобно тому как новобрачных незнакомцев помещали ненадолго вместе на брачное ложе, – возможно, тогда Екатерина реагировала бы иначе.

На следующий день Екатерина узнала, что Генрих требует более «безразличного» [беспристрастного] адвоката, чем она могла найти в Англии. Кампеджо она заявила «по совести», что после брака с Артуром осталась девственницей и что ее могут разорвать «на части», прежде чем она изменит свое намерение «жить и умереть в состоянии брака». Более того, в ее руках теперь было оружие в виде документа, найденного среди бумаг покойного испанского посла: копия благословения, которое тогдашний папа римский отправил Фердинанду и Изабелле, санкционируя брак Екатерины с Генрихом независимо от того, были ли у нее интимные отношения с Артуром, – в отношении чего, как заявил действующий посол Карла V, «королева находится в полном праве».

31 мая 1529 года Кампеджо обнародовал судебную повестку. В пятницу, 18 июня, король и королева должны были впервые официально явиться в легатский суд при лондонском монастыре Блэкфрайерс. Выступление в суде должно было быть основано исключительно на совести короля, а не на «какой-либо плотской похоти, любом неудовольствии или неприязни к личности или возрасту королевы».

Если Генрих отправил в суд доверенных лиц, Екатерина неожиданно появилась в суде лично в окружении советников, четырех епископов и стайки фрейлин. «С торжественной грустью» она прочитала воззвание, которое записала и удостоверила у нотариуса за два дня до этого, – воззвание о том, чтобы ее дело рассмотрели в Риме, а не подвергали сомнительной милости английского суда.

Кампеджо и Уолси отклонили воззвание, но, когда несколько дней спустя Екатерина встретилась в суде с мужем, стало ясно, что в своей способности использовать драматические образы она превратилась в самого настоящего Тюдора. Поднявшись со своего места, она пересекла зал и встала на колени у ног мужа. «Сир, заклинаю Вас во имя той любви, что была меж нами, и во имя любви к Богу, не лишайте меня правосудия».

Она родила королю «много детей, хоть и угодно было Господу призвать их к себе из этого мира».

Закончив речь, она поднялась с колен, с которых Генрих дважды пытался ее поднять, отвесила низкий реверанс и направилась к дверям залы. И хотя глашатай воззвал ее вернуться, она проследовала дальше: «Этот суд ко мне небеспристрастен. Я не промешкаю здесь доле».

Екатерина подавала себя в образе девы в беде, как одна из терзаемых красавиц, появлявшихся при дворе короля Артура. Но под этим показным надрывом скрывался один тонкий момент: Генриху и его советникам следовало учитывать репутацию «ее нации и ее родственников».

И, в сущности, она победила. 23 июля, в день, когда кардиналы должны были вынести свой вердикт, Кампеджо вместо этого официально передал дело в Рим. В итоге это положит начало борьбе за власть между королем и папой римским, которая будет определять судьбу Англии на протяжении нескольких веков.

Анна не испытывала никаких сомнений насчет того, кто виноват во всех ее проблемах: Екатерина. Когда той осенью Генрих проявил изрядную неразумность, вступив в прямую конфронтацию с женой, Анна, как сообщал новый посол Карла V Эсташ Шапюи, впала в истерику неуверенной в себе женщины. «Разве я не предупреждала вас, что всякий раз, когда вы будете вступать в спор с королевой, она обязательно одержит верх? Я уже предвижу, что в одно прекрасное утро вы поддадитесь ее рассуждениям и покинете меня… О горе мне! Прощайте, время и юность, потраченные впустую».

На стороне Екатерины появился новый союзник: горячая поддержка дипломата и гуманиста Шапюи будет сопровождать Екатерину до конца ее дней (а после того как она умерла – и ее дочь Марию). Но хоть она и выиграла битву, силы противника были настолько разнообразны, что не могли позволить ей выиграть войну.

Если бы потребовались доказательства того, насколько серьезно обстояло дело, их можно было бы почерпнуть в судьбе кардинала Уолси, который, не сумев оказать помощь Генриху, сетовал на то, что «никто не смеет заступаться за него перед королем, страшась неудовольствия мадемуазель Анны». Осенью, последовавшей за слушанием в Блэкфрайерсе, некогда всемогущему советнику Генриха было предъявлено обвинение в превышении полномочий (утверждении власти папы римского над властью короля Англии). Он был лишен правительственных должностей, полномочий и собственности и, не сумев заручиться поддержкой иностранных союзников, которые когда-то с удовольствием его использовали, был вынужден удалиться в Йорк, где все еще значился архиепископом. По словам венецианских комментаторов, падение Уолси «превосходит его позднюю славу и возвышение». В октябре следующего года, арестованный и этапированный на юг, Уолси скончался по пути в Лондон.

На этом этапе – спустя немногим более десяти лет после того, как Мартин Лютер впервые пригвоздил к вратам церкви свою критику папской политики, – еще не высказывалось явных предположений, что союз Генриха и Анны имеет какое-то отношение к разрыву с Римом. В конце концов, ссылаться на решение папы, как это было сделано в Блэкфрайерсе, означало неявно признавать его власть. Но теперь, когда Рим, казалось, начал сопротивляться «великому делу короля», все должно было измениться.

На протяжении всей истории личные или политические амбиции невозможно было отделить от религиозных страстей, и в судьбе Анны все это неразрывно связано. 3 ноября 1529 года Генрих объявил открытым так называемый Парламент Реформации, который более пяти лет отстаивал позицию короля по отношению к церкви. Месяц спустя отец Анны, Томас Болейн, был провозглашен графом Уилтширом, а на последовавшем пиршестве его дочери уделялось больше внимания, чем всем остальным дамам (даже сестре короля Марии).

Среди того немногого, что мы знаем об Анне Болейн наверняка, – тот факт, что религиозные убеждения имели для нее важнейшее значение. Но спустя почти пять столетий протестантизма в Англии отличить реальное влияние Анны от ее намерений весьма затруднительно. Шапюи с восторгом заявлял, что Болейны были «большими лютеранами, чем сам Лютер», а во времена правления дочери Анны в Книге мучеников Фокса она изображалась протестантской героиней (один из ранних примеров мифологизации ее фигуры).

Многие знатные дамы были заинтересованы в реформации (с маленькой буквы «р»), направленной против злоупотреблений католической церкви, оставаясь ее верными дочерьми (подобно тому, как когда-то именно знатные дамы стали главными защитниками катарского движения). Среди них выделялась Маргарита Наваррская, сестра Франциска I, искавшая более духовную и менее ритуальную модель христианства, чем та, что происходила из Рима. В начале 1530-х годов ее сочинения осуждались как еретические, но в конце концов Маргарита подтвердила абсолютную преданность католической церкви. Что касается Анны, то настоящее рвение крестоносца, с которым она преследовала церковные практики, казавшиеся ей порочными или вредными, не должно затмевать тот факт, что до конца жизни она исповедовала именно католическую веру.

Тем не менее именно Анна, еще до решающей схватки в Блэкфрайерсе, познакомила Генриха VIII с полезными отрывками из запрещенной книги «Послушание христианина и как христианские власти должны управлять», опубликованной за границей изгнанным из Англии Уильямом Тинделом. Вопросы религии вполне могли сочетаться с политическими и практическими вопросами, поскольку в книге выражалось сомнение, следует ли считать папу высшим религиозным авторитетом во всех странах. Тиндел предлагал альтернативу: подданный подотчетен правителю, а правитель – одному только Богу.

Чтобы привлечь внимание Генриха к сочинению вне закона, с помощью одной из своих фрейлин Анна организовала куртуазную игру, позволив королю думать, что это было его собственное открытие. Она одолжила книгу фрейлине, а у той «среди прочих любовных проказ» ее утащил любовник. Он зачитал томик при достаточном скоплении публики, чтобы его конфисковали и передали Уолси, а Анна могла пожаловаться Генриху. Ее усилия были вознаграждены. «Эту книгу вслед за мной должны прочесть все короли», – заявил Генрих.

Вскоре после слушания в Блэкфрайерсе ко двору был представлен кембриджский ученый Томас Кранмер, внесший полезное предложение собрать в европейских университетах мнения о том, существует ли какое-либо богословское обоснование права папы римского диктовать свою волю монархам. Весной 1530 года одно учебное заведение за другим – Париж, Орлеан, Болонья – предоставили Генриху тот ответ, который он желал получить. В июне ему вручили «Достаточно обширное собрание» (Collectanea Satis Copiosa) – сборник библейских и исторических материалов, подтверждающий необязательность верховенства папы римского. Посол Карла V Шапюи в ужасе предупреждал, что, если «граф [Уилтшир] и его дочь» (Анна Болейн и ее отец) останутся у власти, они «полностью лишат это королевство его верноподданства Папе».

Слова, задуманные как обвинение, на самом деле оказались пророческими. В феврале 1531 года Генрих VIII потребовал от церковных властей признать его «единственным защитником и верховным главой церкви и духовенства Англии». Анна Болейн, по сообщению Шапюи, «демонстрировала такую радость, будто обрела рай на земле».

Вопрос о религиозной реформе был напрямую связан со стремлением Генриха VIII (и убеждением, что он имел на это право) построить империю, подобную той, которой когда-то управлял король Артур. Более того, в январе 1531 года герцог Норфолк выступал в защиту короля перед Шапюи, основываясь именно на прецеденте Артура, на печати которого, по словам Норфолка, он именовался Britanniae, Galliae, Germaniae, Daciae Imperator – император Британии, Галлии, Германии и восточных территорий (посол на это съязвил, мол, жаль, что его еще и императором Азии не назвали).

Последние события правления Генриха дали ему новый повод объявить себя наследником короля Артура – ведь кто, если не Артур, победил Римскую империю? В легендах о короле Артуре именно эта победа составляла один из часто повторявшихся сюжетов (хотя до нашего времени он практически не дошел), но Мэлори в своей версии истории придал ему новое значение, более того, связав его с недавней победой Генриха V. Ученые-гуманисты были склонны сбрасывать со счетов легенды о короле Артуре, популярные среди более ранних хронистов. Так, Полидор Вергилий, чья «Английская история» была наконец опубликована в 1534 году, отвергал большинство сюжетов, кроме самого основного набора артуровских легенд. В последующие годы они не найдут поддержки и у новых протестантских моралистов: Роджер Аскем, наставник Елизаветы I, сетовал, что в «Смерти Артура» Мэлори самыми благородными рыцарями считались те, кто «путем искуснейших ухищрений совершал самые гнусные прелюбодеяния». Впрочем, позже несколько гневных опровержений упрощенной версии Вергилия написал антиквар Джон Леланд, которому покровительствовал сам король.

Однако относительно политического значения разрыва Генриха с Римом при дворе по-прежнему не было однозначного мнения. В январе 1531 года Шапюи, ненавидевший Анну, написал, что она поступает «смелее льва», открыто заявляя о своем презрении к испанской королеве. Тем не менее весной того же 1531 года, несмотря на провозглашение своего религиозного превосходства, Генрих с гордостью представил ко двору свою дочь от брака с Екатериной. Послы ее родственников-Габсбургов вновь были уверены, что Генрих не пойдет на крайние меры.

В конце мая 1531 года была предпринята еще одна попытка убедить Екатерину Арагонскую уйти без лишнего шума. Предпринята – и провалена. Одним из дворян, отправленных к ней для убеждения, был Чарльз Брэндон, герцог Саффолк. Как человек короля он поддержал попытку Генриха утвердить свою власть, но его жена, бывшая французская королева и сестра Генриха, полностью была на стороне Екатерины. Саффолки проявляли достаточную враждебность по отношению к Анне Болейн, чтобы спровоцировать разрыв короля с сестрой. Эта склока переросла в грязную игру: пока Брэндон пытался вытащить на свет неприглядные истории из прежней жизни Анны, она обвиняла его в «преступном сношении» с одной из его дочерей от предыдущего брака.

Екатерина по-прежнему официально сохраняла за собой сан королевы, перемещаясь по стране вместе с королем, хотя нередко Анна тоже составляла им компанию. В начале июля 1531 года они втроем находились в Виндзоре. Но 14 июля Генрих и Анна отправились на охоту в аббатство Чертси, а Екатерине было приказано остаться в аббатстве. Когда лето подошло к концу, ее отправили в поместье Мор в Хартфордшире, а ее дочь Марию – в Ричмонд. Матери и дочери никогда больше не позволят жить под одной крышей.

Рождество того года Анна с Генрихом встретили в Гринвиче, поселившись в покоях королевы в сопровождении большой свиты фрейлин. Генрих отправил назад рождественский подарок Екатерины, но с радостью принял от Анны заграничные богато украшенные копья для охоты на кабана. Король в свою очередь подарил ей целую комнату, завешанную парчой из золота и серебра. Но, как записал Эдвард Холл, «все мужчины» заявили, что в отсутствие Екатерины и ее фрейлин «не было никакой радости».

Следующей весной, в мае 1532 года, английское духовенство официально подчинилось Генриху как главе церкви. Акт повиновения был передан королю бывшим слугой Уолси, который, получив это высшее признание собственной полезности, был готов занять место бывшего хозяина. Звали этого человека Томас Кромвель. (Уже в 1534 году Кромвель будет назначен главным секретарем короля, а Шапюи напишет, что он «поднялся выше всех, кроме леди [Анны]… Теперь нет другого человека, который делал бы хоть что-то, кроме Кромвеля».)

В том же месяце Томас Мор снял с себя полномочия лорда-канцлера, не сумев санкционировать узурпацию Генрихом власти папы римского. Самым видным из священнослужителей, выступавших против действий короля, был Джон Фишер, епископ Рочестерский. В августе умер старый и уставший архиепископ Кентерберийский Уильям Уорхем, и той же зимой его заменил богослов Кранмер. Это было время, когда сжигались мосты, сворачивались горы и бросались судьбоносные жребии. И, замыкая список устойчивых выражений, – алтарь истории требовал жертвоприношений.

Мэлори в «Смерти Артура» сетовал, что «в наши дни люди и недели не могут любить, чтобы не удовлетворить всех своих желаний… Но не такой была старая любовь. Мужчины и женщины могли любить друг друга семь лет кряду, и не было промеж ними плотской страсти». По иронии судьбы, именно семь лет или около того Генрих VIII и Анна Болейн, по всей видимости, откладывали консумацию своей любви, чтобы начать – или возобновить – полноценные сексуальные отношения лишь в 1532 году.

Возможно, Анна понимала, что только беременность подтолкнет Генриха сделать окончательный шаг к разрыву с Римом и Екатериной; возможно, они оба осознавали, что время не ждет. В конце концов, Анне уже было за тридцать: сравнительно много по меркам деторождения того времени. Однако, как водится, следующий раунд игры был разыгран в обстановке торжественной секретности.

В октябре во исполнение договоренностей англо-французского союза Генрих отправился в Кале на встречу с Франциском I. Вместе с ним отправилась и Анна. Франция признавала ее своим самым действенным агентом при английском дворе, и благодаря поддержке французов она стала более реальной участницей международных династических игр. Венецианцы представили фактом слух (которому верила, например, Екатерина) о том, что Генрих и Анна собираются обвенчаться в Кале, а Франциск, возможно, будет присутствовать на церемонии и фактически даст им свое благословение. (Венецианский посол также распространял слухи о том, что «решительно отказалась» присутствовать на церемонии золовка Екатерины Мария; то же самое, к разочарованию Анны, сделали и дамы из французской королевской семьи.)

Во время визита Анна, новоиспеченная маркиза Пембрук, носила королевские драгоценности, буквально вырванные из рук Екатерины Арагонской, заявлявшей, что не по совести передавать их женщине, которая представляет собой «позор христианского мира». (Что еще несправедливее, среди трофеев Анны оказалось даже несколько украшений, которые Екатерина когда-то привезла с собой из Испании.) Анна с фрейлинами в масках появились на обеде двух королей, тепло встреченные мужчинами французского двора. И – либо в самом Кале, либо во время длительного, затянувшегося из-за шторма путешествия домой – они с Генрихом, возможно, наконец вступили в интимные отношения. По данным Холла и Сандерса, прямо в день возвращения в Англию пара провела частную церемонию венчания в Дувре.

В конце января 1533 года в Лондоне Генрих и Анна без лишнего шума устроили еще одну свадьбу. Предыдущее событие в Дувре могло оказаться не более чем слухом, распущенным для того, чтобы никто не усомнился в законности будущего ребенка, которого, как теперь подозревала Анна, она вынашивала. Слухи о ее беременности распространились к концу февраля. В апреле четверо приближенных Генриха – среди них и глубоко смущенный Чарльз Брэндон – посетили Екатерину в ее загородной обители, чтобы сообщить ей, что ее больше не будут называть королевой и она будет лишена большей части слуг и содержания. В мае Кранмер – в новом качестве главного прелата англиканской церкви – объявил брак Екатерины и Генриха недействительным, а брак Анны – законным.

1 июня Анна была коронована – по той же схеме тихой свадьбы с последующей великолепной коронацией, которая была опробована почти четверть века назад с Екатериной Арагонской. И хотя в тот момент никто не мог такого даже представить, это станет не единственным сходством между ними.

В конце июня скончалась Мария Тюдор. В письмах ее мужа Чарльза Брэндона долгое время отражалась обеспокоенность по поводу ее здоровья. А возвышение Анны привело к тому, что Мария все чаще удалялась в загородные поместья, все более открыто заявляя о своей неприязни к новоиспеченной королеве: еще за год до венчания венецианский посол сообщал о ее «оскорбительных словах» в адрес Анны. Примерно через два с половиной месяца после смерти Марии Брэндон женился на своей подопечной, юной наследнице Кэтрин Уиллоуби.

Что касается Маргариты Тюдор в Шотландии, она довольно быстро смирилась с новой королевой Англии. Она никогда не была так близка с Екатериной, как Мария. Поскольку сама Екатерина теперь, по сути, стала пленницей, казалось, что путь к сану королевы для Анны был открыт – к сану, который, как известно, будет принадлежать ей немногим более тысячи дней.