10
«Возлюбленная моя и друг мой»: 1525–1527 гг.
Кто же такая Анна Болейн, не так давно появившаяся при английском дворе? По уровню обаяния она, без сомнения, превосходит любого другого персонажа английской истории, однако мы располагаем сравнительно небольшим количеством свидетельств о ее истинной сущности. Этот факт породил огромное количество фантазий о фигуре Анны.
До нас дошло совсем немного писем ее авторства, и почти ни одно не выражает ее чувств. Никаких молитв или стихов, подобных тем, которые будет впоследствии писать ее дочь Елизавета; никаких мемуаров или учебных пособий вроде вышедших из-под пера или от имени ее современниц королевских кровей. На фоне столетия, когда женщины из монарших семей начинали более свободно выражать свое мнение, ее молчание озадачивает.
Возможно, за те 10 лет, что Анна провела на публике, она просто была слишком занята своей незаурядной жизнью, чтобы ее фиксировать, а может, срок ее пребывания в статусе королевы был слишком коротким и неоднозначным, чтобы потерять бдительность и предаться откровениям… Впрочем, немногочисленные дошедшие до нас комментарии ее авторства могут показаться весьма подрывными. Возможно, дело на самом деле в том, что большая часть засвидетельствованных диалогов с Анной состоит из фрагментов, которые могли быть использованы против нее.
В результате вызывающая всеобщее обожание и массу споров фигура Анны остается столь же таинственно-неопределенной, как дама сердца из любого старинного куртуазного стихотворения. И хотя она проявляла уникальную для своего времени активность, потомкам остается либо любить, либо ненавидеть ее образ, обладавший чертами живого человека лишь в некоторых, самых радикальных проявлениях, но, несомненно, принадлежавший сложной и разносторонней личности.
Существует множество воплощений Анны в культуре – как и взглядов на ее историческое значение, причем многие из них противопоставляются друг другу с простотой двоичного кода. Была ли она прежде всего жертвой, пострадавшей за преступления, которых не совершала, – и если да, то была ли она насильно втянута в отношения с Генрихом, будь то им самим или в качестве залога амбициозных планов ее семьи? Была ли она, напротив, главной движущей силой всей истории, ловко манипулируя Генрихом в диапазоне от похоти до всепоглощающей любви? «Le temps viendra / je anne boleyn», – гласит собственноручная надпись в одном из трех подписанных ей часословов, под миниатюрой второго пришествия. Но что это: констатация чисто религиозного характера, утверждение собственной идентичности, заявление о намерениях?
Взгляд на Анну как на главную движущую силу отношений с Генрихом предполагает отдельную двойственность: ее либо осуждают как бессердечную интриганку, либо превозносят как суперсовременную женщину, амбициозно осмелившуюся самостоятельно строить свою судьбу. А может, она была отважным крестоносцем, сражающимся за высшие религиозные цели? В одном художественном переложении событий, которое ранее было популярно, Анна преподносится как романтическая жертва, ожесточившаяся из-за расстроенного союза с Гарри Перси. Но могла иметь место и другая версия – увы, никак не задокументированная, – согласно которой она попросту влюбилась в Генриха.
По наиболее актуальной сегодня – феминистской – версии, у Анны имелись собственные амбиции (с уточнением: а почему бы и нет?). Эта точка зрения муссируется на бесчисленных страницах социальных сетей, где с разной степенью достоверности и точности рассказывается о запутанных перипетиях ее судьбы, а символы ее жизни запечатлеваются в самых различных проявлениях, от тортов до рождественских сувениров. Эта версия неизбежно порождает насущный вопрос: откуда у Анны Болейн взялось столь обостренное чувство собственного достоинства, позволившее ей взлететь так высоко?
Нам прекрасно известно, что Анна станет многогранной исторической фигурой: более того, это произойдет в том же столетии, когда она жила, причем в среде как враждебно настроенных католиков, так и протестантских пропагандистов. В более поздних произведениях она изображалась как вампир, оборотень, путешественница во времени и даже призрак. Но какие истории повлияли на саму Анну? Какие представления о месте женщины в обществе сформировали ее мышление и проложили путь к ее взлету (а возможно, и падению)? Альтернативную оптику, сквозь которую можно взглянуть на историю ее отношений с Генрихом, могут предложить уроки, которые она извлекла во время обучения за границей.
* * *
Ни дата, ни место рождения Анны Болейн точно не установлены, но наиболее вероятно, что она родилась в усадьбе Бликлинг-холл в графстве Норфолк в 1501 году. Часть историков придерживается даты по крайней мере на пять лет позже, но первые точные сведения об Анне относятся к 1513 году и происходят из нидерландского двора, откуда Маргарита Австрийская написала письмо отцу Анны с благодарностью за то, что он прислал ей «такую умную и приятную» спутницу. Минимальный возраст, в котором девочка могла приступить к обязанностям придворной фрейлины, – 12 лет.
Распространенное представление об Анне как о целеустремленной девушке из низов представляется ошибочным. Именно дипломатическая работа ее отца Томаса, одного из преуспевших «новых людей», дала ей место при дворе за границей. Ее мать Элизабет родилась во влиятельной семье Говардов: дочь 2-го герцога Норфолка, сестра 3-го – одного из главных пэров Англии и важнейших персонажей эпохи правления Генриха.
Судя по времени ее появления, вполне вероятно, что Анна прибыла вместе с Маргаритой в Турне, где, как вы помните, возникла взаимная симпатия между регентшей Нидерландов и Чарльзом Брэндоном. Эта история стала поучительным уроком о мощном и противоречивом оружии, которым может быть любовь, причем уроком не единственным. У самой Маргариты имелся обширный опыт жизни при европейских дворах: часть ее детства и юности прошла во Франции под опекой могущественной регентши Анны де Божё, которая написала практическое руководство для молодых аристократок. Страстной по натуре и образованной Маргарите было прекрасно известно о любовных утехах, равно как и о том, что женщина с определенным весом в обществе должна проявлять осторожность, поскольку, как строго предупреждала Анна, «на тебя могут возложить вину даже за совсем незначительное деяние».
Не позволяй никому прикасаться к твоему телу, кто бы он ни был, – ни одной из тысячи не удастся избежать обмана или посягательств на ее честь, какой бы «доброй» и «истинной» ни была ее любовь. Поэтому для наибольшей уверенности в таких ситуациях советую избегать любых приватных встреч с мужчинами, какими бы приятными они ни были.
Анна пробыла в Нидерландах чуть больше года, а затем отец организовал ее переезд во Францию, где незадолго до этого была провозглашена королевой Мария Тюдор. Там ей предстояло воспринять еще более противоречивые представления.
После смерти престарелого мужа Марии Тюдор, Людовика, и ее возвращения в Англию с Брэндоном Анна осталась при французском дворе еще почти на семь лет, усвоив его культуру до такой степени, что французский дипломат Ланселот де Карль позже напишет, что она, казалось, «родилась француженкой».
Королева Клод, жена короля Франциска, сменившего Людовика, была скромна, слегка увечна и почти постоянно беременна. Она никогда не принимала участия в придворных танцах, но была образованной и глубоко религиозной женщиной, которая любила и постоянно заказывала рыцарские романы, а в качестве одной из фрейлин своей свиты назначила поэтессу Анну де Гравиль. Еще одной влиятельной фигурой при дворе Франциска была его сестра Маргарита, которой очень восхищалась Анна Болейн.
Маргарита Наваррская, как ее чаще всего называют, была активной участницей так называемой querelle des femmes – общественной дискуссии XV–XVIII веков, посвященной положению женщин в обществе и тому, насколько адекватно оно отражало их способности. Более того, Маргарита была плодовитым автором и не раз публиковалась, а ее самая известная работа «Гептамерон» с увлечением, граничащим с одержимостью, повествует о предательствах, соблазнениях и даже изнасилованиях женщин, происходивших под прикрытием куртуазных идей. Возможно, в тот период, когда Анна Болейн появилась при французском дворе, сама Маргарита подверглась насилию со стороны одного из галантов ее брата, человека по имени Бонниве, – таков был «симметричный ответ» французов Чарльзу Брэндону. Возможно также и то, что ближе к дому Анна усвоила еще один урок, когда у ее сестры Марии, отправленной ко двору Марии Тюдор, случился краткосрочный роман с королем Франциском (его неоднократно называли «купающимся в женском внимании» и «молодым, могучим и ненасытным»).
Позднее распространится утверждение, что Франциск бесцеремонно назвал Марию Болейн «великой шлюхой – самой позорной из всех». Однако сообщает об этом один из враждебных источников, и лишь в 1536 году, когда любое дурное слово о любом из членов семьи Болейн считалось недостаточно дурным. А биограф Марии, Элисон Уэйр, утверждает, что именно на этом хлипком фундаменте был построен образ Марии как (в терминах XX века) отъявленной «тусовщицы, которой хватало на всех»: соблазненной чувственностью французского двора, отвергнутой Франциском, пошедшей по рукам его придворных и, наконец, отправленной обратно в Англию – прямиком в объятия короля Генриха. На этом образе основана и идея о том, что решимость Анны противостоять Генриху подпитывалась наблюдением за судьбой сестры.
На самом деле при французском дворе Анна, по-видимому, усвоила совсем другой урок. Над группой ничего не значащих случайных любовниц, к которой, по всеобщему мнению, принадлежала и Мария Болейн, возвышалась maîtresse-en-titre – главная, признанная и уважаемая фаворитка короля. Самой известной исполнительницей этой роли была Диана де Пуатье во времена правления Франциска, а в период пребывания Анны во Франции это место занимала Франсуаза де Фуа. Вполне возможно, что столь детально прописанная концепция роли фаворитки открыла перед Анной понимание собственных перспектив. Впрочем, в их реализации она зайдет дальше, чем кто-либо до нее.
В начале 1522 года в обстановке растущей враждебности между Францией и Англией семья Анны Болейн предложит ей вернуться домой. Но что из этого замысловатого багажа она привезет с собой?
Анну вернули домой, поскольку полным ходом шла подготовка к ее венчанию. Для Болейнов это был выгодный союз – с родственником Джеймсом Батлером, на чье спорное ирландское графство Ормонд у них имелись определенные притязания. Неясно, почему этот брак так и не состоялся, но на горизонте вскоре появится бесспорно более заманчивый, с точки зрения Анны, вариант
Уже в Англии, отправившись ко двору в качестве одной из фрейлин королевы Екатерины, Анна познакомилась с Генри Перси, наследником великого графства Нортумберленд и членом семьи Уолси. Перси «предавался ухаживаниям за фрейлинами королевы и ближе всех познакомился с дамой Анной Болейн, так что между ними возникла тайная любовь, и в конце концов они твердо решили обвенчаться».
Это свидетельство принадлежит камергеру Уолси, а впоследствии его биографу Джорджу Кавендишу. Позже, когда «тайная любовь» все-таки стала явной, он живописал, с каким презрением Уолси раскритиковал несчастного Перси за его «безумный каприз», положив конец надеждам влюбленной пары. Именно в этой истории берет свое начало путь Анны, которая поклялась то ли из-за разочарования в любви, то ли из-за неудовлетворенных амбиций, что «если это когда-либо окажется в ее власти, она доставит кардиналу не менее сильные страдания».
Однако есть вероятность, что у Анны в той или иной степени имелась еще одна, третья эмоциональная связь: с поэтом Томасом Уайеттом. Знакомясь именно с его стихами, мы можем ближе всего подобраться к пониманию природы ее очарования.
Помимо блестящей карьеры придворного и дипломата, Уайетт прославился как поэт, который ввел в английскую поэзию форму сонета. Он не только переводил Петрарку, но и сам экспериментировал со стихотворными формами, обогащая английский дух итальянским стилем – можно сказать, «поженив» Петрарку с Чосером. Посмертная публикация его работ одновременно популяризирует и обесценит их. В «Сборнике Тоттела» 1557 года к его стихам будут добавлены заголовки, которые, по сути, превратят их в практическое руководство для влюбленных, хотя поэт, скорее всего, никогда бы их не одобрил. Но и при жизни Уайетт был поэтом весьма неоднозначным: колеблющимся подданным, который сомневался в самоопределении, эксплуатируя условности куртуазной любви и при этом подвергая их критике. «Это всего лишь любовь. Обрати ее в насмешку», – написал он в циничной «сатире», призывающей каждого куртье использовать хорошеньких родственниц с выгодой для себя.
Каждый раз, когда в стихотворении Уайетта встречается местоимение «я», слишком рискованно предполагать, что за ним действительно стоит человек, родившийся в 1503 году в Кентском замке Аллингтон. Когда он пишет, что «ничто не заставит верность / Запечатлеться в твоем каменном сердце», возможно, он действительно выражает недовольство в адрес одной из типично неблагодарных куртуазных дам. Но в то же время это может быть обращением к традиции применения романтической поэзии для выражения критики, которую было бы неразумно высказывать более прямо. На самом деле его стихи вполне могут быть адресованы не столько Анне, сколько королю Генриху.
Характер отношений Томаса Уайетта и Анны Болейн неясен. Во многом (хотя и не во всем) взгляд на их знакомство ретроспективен: Уайетт был одним из тех, кто причастен к падению Анны. В детстве их семьи жили по соседству друг от друга, но, когда она уехала за границу, ему было всего 10 лет. Говорить о близком знакомстве можно, скорее всего, лишь начиная с 1520-х годов, когда они оба стали известными личностями при дворе Генриха (а Уайетт уже несколько лет состоял в несчастливом браке). Давление со стороны круга куртуазных сверстников-интеллектуалов, к которому они оба принадлежали, вполне могло заставить их по крайней мере притворяться своего рода звездной парой – но так ли это было на самом деле? Единственный честный ответ: мы не знаем.
Нередко высказываются предположения, что немало стихотворений Уайетта посвящено Анне, – настолько нам хочется подогнать их под тот образ Анны Болейн, который нам как будто знаком. Она воплощала тот ослепительный призрачный блеск, который воспевал Петрарка, а Уайетт отчасти признавал, а отчасти высмеивал:
Увы, блуждаю в бесконечном лабиринте,
Стремясь две крайности смирить.
И хотя злоупотреблять атрибуцией рискованно, несколько стихотворений с большой долей определенности указывают именно на Анну. Особенно наводит на размышление короткое стихотворение «Брюнетка», в котором он впервые назвал некую темноволосую девушку (а Анна была знаменита именно своими темными волосами) «той, что оглушила всю страну», но в дальнейшем заменил эту строку менее рискованным «той, что оглушила все мое именье».
Уже в этом стихотворении присутствует определенный сексуальный подтекст, но он проявляется еще ярче в другом:
Они меня обходят стороной —
Те, что, бывало, робкими шагами
Ко мне прокрадывались в час ночной,
Чтоб теплыми, дрожащими губами
Брать хлеб из рук моих, – клянусь богами,
Они меня дичатся и бегут,
Как лань бежит стремглав от ловчих пут.
Хвала фортуне, были времена
Иные: помню, после маскарада,
Еще от танцев разгорячена,
Под шорох с плеч скользнувшего наряда
Она ко мне прильнула, как дриада,
И так, целуя тыщу раз подряд,
Шептала тихо: «Милый мой, ты рад?»
То было наяву, а не во сне!
Но все переменилось ей в угоду:
Забвенье целиком досталось мне;
Себе она оставила свободу
Да ту забывчивость, что входит в моду.
Так мило разочлась со мной она;
Надеюсь, что воздастся ей сполна.
Стихотворение интересно прежде всего тем, какое место в нем отводится куртуазной любви. Уайетт заверяет читателя, что дело происходит не в сновидении, столь любимом куртуазной литературой. Таким образом он вводит элемент отстраненности от идеала, протеста против того, что кротость покинутого поэта не встретила преданности со стороны возлюбленной. Биограф Уайетта Никола Шульман проницательно утверждает, что «слова куртуазного влюбленного подчас вполне открыто звучат как слова человека, не столько убитого горем, сколько обманутого… Особенно громко эта интонация слышна в поэзии Уайетта и его современников». Это восприятие более точно соответствует характеру куртуазной любви в ее нынешнем изводе, чем тому, что когда-то был свойственен повествованию Кретьена де Труа.
Но могло ли это стихотворение быть посвящено Анне Болейн? Здесь нужно упомянуть два свидетельства, которые позволяют предположить их сексуальную связь с Уайеттом, хотя к этим свидетельствам и следует относиться с особой осторожностью.
Католическая пропаганда, распространявшаяся во время правления дочери Анны, Елизаветы, утверждала, что Уайетт (по словам итальянского купца, находившегося тогда при дворе) в первые дни отношений короля с Анной обратился к нему с предупреждением. Якобы она «не подходит для того, чтобы стать парой Вашей милости, ее речь столь распущена и неблагородна – это я знаю не столько понаслышке, сколько по собственному опыту человека, который имел с ней плотские утехи».
Католический пропагандист елизаветинской эпохи Николас Сандерс подхватил и дополнил эту историю, утверждая, что Уайетт заявил о распущенности Анны Тайному совету, а не желавшего в это верить короля якобы убеждал Чарльз Брэндон. Автор испанской «Хроники короля Генриха VIII Английского» (Crónica del Rey Enrico Otavo de Ingalaterra) в XIX веке приводит еще более натуралистичный рассказ: якобы позже Уайетт описывает, как он посетил опочивальню Анны, чтобы рассказать ей о своем страдающем сердце, полагая ее обязанностью облегчить причиненную ему боль. «И я подошел к ней, когда она возлежала на постели, и поцеловал ее, она же оставалась неподвижной и ничего не говорила. Я коснулся ее груди, а она продолжала лежать без движения, и даже когда я позволил себе вольность опуститься ниже, она тоже хранила молчание».
Внезапно она покидает комнату по потайной лестнице и возвращается через час в гораздо менее уступчивом настроении. В этой непристойной версии Уайетт якобы упоминает историю о влюбленном, оказавшемся в сходной ситуации, который последовал за дамой и обнаружил ее в сношении с женихом… Женщин в то время часто считали сексуально ненасытными – не только похотливых вдов, таких как Батская ткачиха, но даже самую невинную юную деву, жаждущую семени, которое позволило бы пустому чреву понести плод. Столь грубые представления скорее происходят из сферы фаблио, чем из области fin’amor.
Как и скандальные слухи об Анне, циркулировавшие при французском дворе, эта версия явно носит пропагандистский характер. Впрочем, все подобные истории про Уайетта крайне маловероятны. Мало того, что пересекать дорогу королю с его стороны было бы слишком рискованно, но и Генрих в этом случае вряд ли позволил бы себе продолжать целомудренное увлечение Анной.
Еще одна история, более правдоподобная и при этом более куртуазная, принадлежит перу внука Томаса Уайетта по имени Джордж Уайетт, который написал «Историю в защиту Анны Болейн» в надежде угодить дочери Анны Елизавете. Книга навевает воспоминания об опасной игре Брэндона с Маргаритой Австрийской; но также и о поэме «Троил и Крессида» Чосера, где в одной из сцен Троил видит подаренную им Крессиде брошь на ее новом возлюбленном и таким образом осознает ее неверность.
В произведении внука Уайетт, пораженный новоприбывшей к английскому двору Анной и ее «остроумной и изящной речью», в один прекрасный день игриво вытаскивает из ее кармана небольшой драгоценный камень, висящий на шнурке. Тем временем король, маскируя свои мысли о браке за видимостью «обычной любовной интрижки», тайно носит кольцо Анны.
Играя в шары со своими придворными, в том числе с Уайеттом, в какой-то момент король заявляет, что его бросок выигрышный. Уайетт пытается с ним спорить, на что Генрих многозначительно показывает кольцо Анны на пальце и с улыбкой произносит: «Уайетт, говорю тебе, это мое». Тот, вероятно введенный в заблуждение улыбкой, отвечает: если король «разрешит измерить бросок, то, надеюсь, это все же будет моим». Он достает шнурок, чтобы измерить расстояние, Генрих видит на нем драгоценность Анны, в гневе отбрасывает шар и восклицает: «Может и так, но тогда я обманут».
Все эти истории балансируют на грани факта и вымысла, но идея о том, что Генриха подстегнул элемент соперничества, вполне может соответствовать истине. Однако выступать соперником короля в любви одновременно и почетно, и опасно. Суд в составе примерно 1200 человек, из которых лишь около 200 были женщины, будоражило нараставшее напряжение сексуальной фрустрации. За 20 лет до этого регентша Франции Анна де Божё описала это так: «Представьте себе прекрасный замок, который так хорошо охраняется, что на него никогда не нападают: его бессмысленно хвалить… больше всего ценится то, что подожгли, но оно не сгорело». Впрочем, как покажет дальнейшее развитие событий, эти истории буквально призывали Анну Болейн поиграть с огнем.
В чем же заключалась власть обаяния Анны Болейн? Во внешности? Явно не в первую очередь. Венецианский дипломат описывал ее как не самую привлекательную женщину в мире: «смуглый цвет лица, длинная шея, широкий рот, не слишком высокая грудь». Другими словами, невыдающаяся внешность, если не считать «темных и прекрасных глаз», которые, что характерно, «приглашают к беседе». Ланселот де Карль называл ее «красавицей с изящной фигурой». Другие же комментаторы предпочитали хвалить ее манеры. Один из первых биографов Анны, Джордж Уайетт, писал, что она «уступала по красоте» многим придворным дамам, «но манерой поведения, одеждой и речью превосходила всех».
Николас Сандерс описывал ее как даму «довольно высокого роста, с черными волосами и овальным лицом землистого цвета, будто после желтухи», что в целом соответствует описанию венецианца. Но дальше Сандерс, несомненно, приводит вымышленные данные. «Под верхней губой у нее был выступающий зуб, на правой руке – шесть пальцев, а под подбородком проступала жировая киста». Джордж Уайетт тоже упоминал, что у Анны был рудиментарный шестой ноготь (шестой палец в то время считался верным признаком ведьмы). Существовала также версия, что из-за небольшого уродства она была вынуждена носить длинные свисающие рукава. По легенде, именно эта особенность послужила основой знаменитой жалобной песни «Greensleeves», адресованной жестокосердной (по актуальной моде) даме, написанной анонимным автором, но иногда приписываемой самому королю Генриху (хотя музыкальный стиль песни дает основания отнести ее появление к более позднему периоду XVI века):
За что, за что, моя любовь,
За что меня сгубила ты?
Неужто не припомнишь вновь
Того, кого забыла ты?
Даже враждебно настроенный Сандерс в продолжение словесного портрета Анны пишет, что она была «миловидна, по-своему забавна, обладала красивым ртом, хорошо играла на лютне и танцевала. Она была слепком и зерцалом всех, кто был при дворе…». В этой фразе и состоит вся суть.
* * *
Неясно, в какой именно момент зародился интерес Генриха к Анне: во второй половине 1525 года (когда забеременела ее сестра Мария) или в 1526 году. На карнавальных поединках в феврале 1526 года Генрих выступал под девизом «Сказать я не осмелюсь», который нередко рассматривается как знак внимания Анне. Но на последовавшем пиршестве в качестве куртуазного поклонника и верного мужа он прислуживал королеве Екатерине. Вполне вероятно, что его первоначальный план состоял в том, чтобы просто использовать Анну как замену ее сестры Марии в постели. Если дело и обстояло так, то удивительно, как быстро его цель изменилась. В любом случае утверждать что-либо с определенной степенью достоверности невозможно.
До наших дней дошло 17 писем Генриха VIII к Анне Болейн, написанных в период его ухаживаний. Они сохранились в отнюдь не располагающем для этого архиве Ватикана, куда их, предположительно, доставил некий шпион. Ответы Анны утрачены – вместе с надеждой на то, что они могли бы дать нам представление о ее личности.
Ни одно письмо Генриха не датировано (и лишь часть из них можно соотнести по времени с известными событиями): это распространенная проблема исторических источников, но в данном случае особенно досадная. Учитывая влечение Генриха к Анне и его желание избавиться от Екатерины, без датировки писем трудно с точностью определить, что было раньше – курица или яйцо. Вариантов хронологии событий существует столько же, сколько и предлагающих их историков, но по интонации и возможной хронологии большую часть писем можно разделить на три условных этапа.
Первая и самая обширная группа писем, написанных в основном на французском языке, представляет собой сборник упражнений в риторике куртуазной любви. На тот момент это было одно из важнейших искусств, и Генрих, довольный тем, что нашел столь разборчивую аудиторию, с удовольствием демонстрировал свое мастерство. Когда в поэме Чосера Крессиде впервые рассказали о Троиле, один из ее первых вопросов гласил: «Умеет ли он о любви слова слагать красиво?» Так, в одном из ранних писем Генрих упрекает «свою возлюбленную» в том, что она не написала ему, как обещала. Тем не менее «чтобы выполнить долг истинного слуги», он пишет ей сам и отправляет в подарок оленя, «убитого вчера поздно вечером моей собственной рукой, в надежде, что, когда Вы будете его есть, вспомните об охотнике». Письмо «написано рукой Вашего слуги, который очень часто желает видеть Вас вместо Вашего брата». Очевидно, что брат Анны Джордж и другие члены семьи представляли интересы Анны в суде. Демонстрируя огромное желание дальнейшего развития отношений, Генрих постоянно упоминает их в переписке: в одном из писем он даже сетует, что ее отец Томас слишком медлителен, чтобы «оказать услугу влюбленному».
Еще одно письмо более прямо указывает на мнимое унижение куртуазного влюбленного перед дамой сердца: «Хотя джентльмену не пристало нанимать свою даму прислужницей, тем не менее сообразно Вашему желанию я охотно предоставляю Вам это место…» Анна очевидно – и вполне обоснованно – возражала, что существенная разница в их положении противоречит куртуазному идеалу. Если бы ответные письма Анны оказались в нашем распоряжении, могли бы они пролить свет на то, что она каким-то образом соблазняла Генриха? Впрочем, на языке любви говорили со своим монархом даже слуги-мужчины. «Никогда не существовало влюбленного, более жаждущего увидеть свою даму, чем я – Вашу благороднейшую королевскую особу», – написал однажды Уолси.
Существует предположение, что на ранних этапах ухаживаний Генриха Анна укрывалась в семейном замке Хивер в графстве Кент. И хотя многие исследователи полагают, что это было лишь тактическое отступление, призванное разжечь страсть короля, на самом деле она вполне могла пытаться избежать столь неоднозначных отношений. Называя себя «всецело Вашим слугой», Генрих выражает обеспокоенность по этому поводу: «С момента моего расставания с Вами мне сообщили… что Вы не явитесь ко двору ни одна, ни по возможности с матерью, ни каким-либо другим образом; это известие, если оно правдиво, бесконечно изумляет меня, ибо я уверен, что с момента нашей встречи ни разу не сделал ничего, что могло бы Вас обидеть, и мне кажется дурной наградой в ответ на ту великую любовь, которую я испытываю к Вам, не позволять мне ни беседы, ни встречи с дамой, которую я превозношу больше всего на свете».
Если бы Анна испытывала к нему такую же любовь, как и он к ней, расстояние между ними наверняка было бы «немного утомительным» и для нее тоже… «впрочем, это не столько пристало госпоже, сколько слуге», – добавляет Генрих, с опозданием вспоминая правила игры.
В ранних письмах Генриха ритуальное смирение куртуазного влюбленного соседствует с полным осознанием королевского статуса. В другом письме с обращением «возлюбленная моя и друг мой» и подписью «писано рукой Вашего верного слуги и друга, Г. Р.» Генрих заявляет: «Предаю себя и свое сердце в Ваши руки». В то же время он несколько раз сетует: «Не будет для меня большего несчастья, нежели усугубить Вашу печаль», при том что отсутствие Анны уже доставляет ему боль, которая «настолько велика, что была бы невыносима, не будь я твердо уверен в прочности Ваших чувств ко мне». Как напишет позже один из послов, Генрих был влюблен – настолько сильно влюблен, что не мог ясно соображать. В то же время есть подозрение, что до сих пор, несмотря на все разговоры о страданиях, он скорее получал удовольствие от своего порабощения или по крайней мере не рассматривал его как нечто, способное повлиять на магистральное течение его жизни.
Отношение Генриха к Анне и ее место в его судьбе, по всей видимости, менялись от этапа к этапу. В этой связи особый интерес представляет еще одно письмо.
Размышляя над содержанием Вашего письма, я доставил себе сильные страдания, гадая, как его истолковать… от всего сердца молю Вас, чтобы Вы прямо посвятили меня во все Ваши помыслы относительно любви между нами.
На тот момент он уже «более года был поражен стрелой любви, не будучи уверенным ни в неудаче, ни в том, что в Вашем сердце найдется место для глубокой привязанности».
Именно последнее, по его словам, мешало ему «называть Вас моей возлюбленной, поскольку, если Вы не любите меня той любовью, что выходит за рамки обычной привязанности, это имя не может принадлежать Вам никоим образом, поскольку оно означает особую любовь, далеко отстоящую от обычной».
Если Вам будет угодно именоваться истинной, верной возлюбленной моей и другом моим и отдаться мне душой и телом… я обещаю Вам, что Вам не только будет дано это имя, но и что я сделаю Вас своей единственной госпожой, отказавшись от мыслей и привязанностей ко всем остальным, кроме Вас, чтобы служить исключительно Вам одной.
Письмо «написано собственноручно тем, кто охотно остается Вашим слугой», а первый пункт подчеркнут: Генрих обычно избегал грязного ручного труда и сам не прикладывал перо к бумаге.
Как и в остальных случаях, нам неизвестно, когда было написано это письмо, но, скорее всего, это произошло в период с конца 1526 до лета 1527 года. К этому времени Генрих подумывал о том, чтобы в определенной степени добиться недействительности брака с Екатериной, но на тот момент не было никаких указаний на то, что это должно было освободить его для брака с Анной.
В течение всего 1526 года Екатерина все больше отдалялась от двора. По всей видимости, Генрих начал писать письма Анне в том же году. И все же в приведенном выше письме Генрих предлагает Анне стать скорее не женой, а maîtresse-en-titre (хотя многозначность слова mistress вносит разночтения в это предложение) – то есть занять положение лучше, чем у Марии Болейн, но все же сомнительное. Однако последнее письмо первого этапа указывает на то, что ситуация начинала меняться в сторону более серьезных намерений.
В какой-то момент в 1527 году Анна Болейн отправила Генриху VIII подарок – драгоценность с «диковинным бриллиантом» и отлитой из серебра фигуркой «корабля, на котором мечется одинокая девушка». Генрих встретил подарок с восторгом, вызванным не столько красотой изделия, сколько «прекрасным значением и безропотной покорностью», которые его сопровождали. Покорностью перед чем именно? Перед страстью Генриха, перед предложением руки и сердца? Или, что особенно важно, перед чувствами самой Анны? Может быть, именно это вызвало такой восторг у Генриха, который стал «сердцем, телом и волей Вашим верным и самым покорным слугой»?
За образом девушки определенно скрывалась Анна, а ее укрытием от морской бури, по-видимому, должен был стать Генрих. Возможно, неподатливый бриллиант – это символ стойкости сердца: в нескольких письмах вместо подписи Генрих рисовал сердце, обрамляющее инициалы Анны. Однако в литературе о куртуазной любви морская болезнь нередко символизировала любовный недуг: Уайетт перевел одну из канцон Петрарки, которую издатель Ричард Тоттел позже назвал «Влюбленный уподобляет себя кораблю, застигнутому в море губительным штормом». Так неужели Анна хотела дать понять, что теперь и она влюблена, что она наконец сама влюбилась в Генриха?
Генрих восторженно пишет: «Проявления Вашего чувства таковы, а прекрасные изречения Вашего письма выражены так сердечно, что они обязывают меня всегда почитать и любить Вас и искренне служить Вам, умоляя Вас продолжать следовать той же твердой и постоянной цели». А если она согласится, Генрих «скорее превзойдет ее в чувстве, чем ответит взаимностью».
По мере того как похоть в куртуазном обличье все больше перерастала во всепоглощающую любовь, в галантной игре появилась еще одна особенность: личная любовная страсть отныне стала приравниваться к религиозному рвению. Если король нанес Анне какую-либо обиду, он просил, «чтобы Вы даровали мне то же отпущение грехов, о котором сами просите, а я уверяю Вас, что отныне мое сердце будет посвящено только Вам одной. Я бы хотел, чтобы моя дама отвечала мне взаимностью. Если Всевышнему будет угодно, это в его силах, и я молюсь ему каждый день…» Куртуазная дама должна была служить моральным ориентиром.
В другом стихотворении Уайетта, процитированном в начале этой части книги, где поэт изображен охотником, а женщина – оленем (сердцем), то есть неуловимой добычей, отсылки еще сложнее:
Кто думает поймать ее, сперва
Да внемлет горькой жалобе моей.
Повязка шею обвивает ей,
Где вышиты алмазами слова:
«Не тронь меня, мне Цезарь – господин,
И укротит меня лишь он один».
Предпоследняя строка отсылает к словам воскресшего Христа, обращенным к Марии Магдалине, и в то же время намекает на предложение отдать кесарю кесарево. Это неизбежно связывает притязания Генриха к Анне с его претензиями на суверенитет будущей англиканской церкви. Но в стихотворении можно увидеть и другие отсылки. Так, лесной олень и в фольклоре, и в христианской литературе представал мистическим животным, нередко – проводником странствующего человека. А в одной валлийской поэме XII века Гвиневру называли «Гвенвифар оленьего взора».
Так или иначе, когда Генрих приветствовал Анну Болейн как свою новую партнершу по игре amor purus – любовной игре, которая сама по себе должна была сделать влюбленных более добродетельными, – он мог почувствовать себя частью давней благородной традиции и продолжить спокойно жить дальше, отполировав свою совесть до блеска, как рыцарский щит.
