«Они отреагировали с большим энтузиазмом! Расскажу про первый раз, когда мы ездили в Сундсвалль на нечто вроде следственного эксперимента, который, однако, не дал никаких результатов. Когда мы возвращались в Сэтер, то остановились в ресторане, чтобы отметить удачное завершение дня. Я мог выбрать всё что хотел. А закончился ужин речью главного врача: «Ну, а теперь настала пора заказать всем по сигаре, чтобы отметить наш успех». Мы праздновали, что у меня хватило мужества выпустить [существовавших во мне] демонов.

Борьба была тяжела. Постепенно я и сам начал верить в то, что совершил убийства, — терапия оказывала на меня огромное влияние. Но между сеансами наступали моменты прояснения, и я вдруг понимал: я не мог ничего совершить. И испытывал невероятную боль. Но в итоге я всё же поверил в это, да. И именно поэтому несколько раз пытался покончить с собой».

«В апреле 1995 года, после допроса об убийствах на озере Аппояуре, ко мне зашла Ева. Её лицо было красным, и она тяжело дышала.

— Петера больше нет, — сказала она.

— Нет? — переспросил я, ничего не понимая.

— Да, в субботу он покончил с собой.

Ева присела на кровать.

— Если бы только Петер смог вспомнить, как над ним издевались в детстве, он бы продолжал жить. Он не смог подойти к процессу со всей ответственностью, не копался в себе, не пытался извлечь из памяти детские воспоминания.

— Но ведь нельзя со всей уверенностью утверждать, что у него было тяжёлое детство? — я не мог не задать этот вопрос.

Ева с удивлением взглянула на меня:

— В смысле? Если бы это было не так, разве бы он покончил с собой? — ответила она резко. — Без сомнений, в детстве он столкнулся с насилием.

— Да, конечно, — пробормотал я».

«Я сказал Сеппо, что больше не в силах выносить всё это и хочу вернуться в Сэтер. У меня не было сил.

— О, это появился Симон, — отметила Биргитта. — Просто потрясающе, что вы не превращаетесь при этом в Эллингтона или Нану!

Она сделала запись в своём дневнике и прижала его к груди:

— Когда мы найдём Юхана [Асплунда], вы станете свободным, — добавила она и погладила меня по влажному лбу.

Ко мне подошёл Свен-Оке и обнял меня.

— Надеюсь, вы сможете поспать по дороге домой, — сказал он. — Великолепный день, и вы почти дошли до места!

Я сел в машину. Перед тем как снять куртку и накрыть ей голову, я проглотил две таблетки “Ксанора”, которые мне протянул Бенгт.

— Я запутался, — прошептал я ему, когда он давал мне лекарства.

— Разумеется, — ответил он. — Вы ведь только что вновь пережили забытую травму».

«В Сэтерской клинике мы жили в изолированном мире. И если терапевту удавалось из меня что-то выудить, если я произносил что-то, что вызывало её интерес, то в дальнейшем я просто не мог найти в себе силы признаться, я боялся разочаровать терапевта или кого-то ещё. То же самое было и с полицией. Я был не в состоянии видеть разочарование в их глазах. К тому же, я очень боялся лишиться свободного доступа к бензодиазепинам».

«В своей книге я рассказываю о том, насколько мне было плохо. Я страдал от психоза, но мои слова в остром психотическом состоянии толковали совершенно иначе. Однажды мне привиделся орёл, державший белую лисицу, и я сказал Сеппо: “Лис должен быть рыжим”. А он решил, что я указываю на тайник. Вот какое безумие творилось».