Интервью с адвокатом
Томаса Квика признали виновным в шести убийствах, когда адвокатом был Клаэс Боргстрём. Правда, многие заявляли, что Боргстрём, вместо того чтобы защищать Квика, пренебрегал своими обязанностями и не пытался объективно изучить доказательства, представленные прокурором Кристером ван дер Квастом.
А ещё Боргстрём получил несколько миллионов за то, что засадил своего клиента за решётку, — и этот факт многие, разумеется, тоже считали возмутительным. Возможно, была причина, по которой адвокат постоянно принимал сторону судей и более агрессивно, чем кто-то другой, нападал на любого, кто осмеливался критиковать ход расследования.
14 ноября 2008 года после обеда я устроился в неприглядном кафе недалеко от стокгольмской площади Норра-Банторьет. Я жду двух часов: именно тогда должно начаться моё давно запланированное интервью с Клаэсом Боргстрёмом.
Не знаю, успел ли Кристер ван дер Кваст сообщить Боргстрёму, что Стуре Бергваль отказался от признаний в убийствах. Чтобы не начать болтать с Боргстрёмом о несущественных мелочах и не сообщить новости раньше времени, я отсиживаюсь в кафе, пока Ларс Гранстранд настраивает свет и устанавливает камеру. Когда я приду в контору Боргстрёма, всё должно быть готово к съёмке.
Несколько месяцев я внимательно следил за действиями Клаэса Боргстрёма на допросах и следственных экспериментах. На записях я видел, как Томаса Квика таскали по лесам, когда он был не в состоянии ни говорить, ни идти: его поддерживали и водили терапевт и следователь. Клаэс Боргстрём шёл рядом, но ни разу не отметил, что его клиент находится под воздействием наркотиков. Неоднократно при Боргстрёме Квик заявлял о совершении убийств, которых и в помине не было. Он видел, как в суде искажаются и замалчиваются факты. И не вмешивался. Почему?
Адвокат Клаэс Боргстрём всегда боролся с притеснением и выступал за соблюдение прав человека. Он придерживался левых взглядов и жаждал помогать слабым. Что-то тут не сходится. Кто же он на самом деле?
Когда в 2000 году находившиеся у власти социал-демократы предложили ему пост омбудсмена по вопросам равноправия, он отказался представлять интересы Квика — и это случилось буквально накануне суда по делу об убийстве Юхана Асплунда. Семь лет он работал омбудсменом, после чего вместе с бывшим министром юстиции Томасом Будстрёмом открыл адвокатскую контору «Боргстрём и Будстрём» на Вестманнагатан, 4. Их офис располагался в роскошном помещении по соседству со Шведской конфедерацией профсоюзов.
Без четверти два, когда я уже собрался идти на встречу, зазвонил мой мобильник.
— Звонил Клаэс Боргстрём! Он не разговаривал с Квастом и ничего не знает, — сообщил необычайно возбуждённый Стуре Бергваль.
Боргстрём рассказал, что у него будет брать интервью канал SVT, и он немного волнуется.
— А потом он взглянул на счета по трём делам и несколько успокоился. В общей сложности там значилось около тысячи рабочих часов — за те три случая, о которых вы будете беседовать.
Тысяча рабочих часов — это немало, и Боргстрём перестаёт нервничать, будучи полностью уверенным, что обладает преимуществом в своих знаниях о деле Квика.
— Он предположил, что вы потратили около сорока часов, — смеётся Стуре.
Мне подумалось, что если бы я получал за свою работу столько же, сколько адвокат, то уже давно не испытывал бы никаких проблем с деньгами.
— А знаете, что ещё он рассказал? Он вступил в партию и метит на министерский пост после выборов. Подумать только, он рассказал это именно мне! Разве не удивительно?
— Очень странно, — отвечаю я, думая совсем о другом.
Я уже стою у нужного дома. Наш разговор заканчивается, я поднимаюсь по шикарной лестнице и звоню в офис конторы «Боргстрём и Будстрём».
Всё готово к съёмке, и, когда спустя несколько минут появляется Клаэс Боргстрём, мы приступаем к интервью. Боргстрём спрашивает, какова моя отправная точка. Что я думаю обо всём этом?
Я честно рассказываю, что изначально у меня не было собственного мнения в этом вопросе, но со временем расследование стало казаться всё более странным. Он внимательно смотрит на меня своими серо-голубыми глазами.
— Сколько вы потратили времени? — интересуется он.
— Около семи месяцев, — отвечаю я и вспоминаю разговор со Стуре.
— Семь месяцев? Полные рабочие дни?
Боргстрём с недоверием смотрит на меня, когда я пытаюсь объяснить, что у меня ненормированный график.
— Я просмотрел три дела, в которых принимал участие. Это Терес, Аппояуре и Леви, — говорит Боргстрём. — В общей сложности это тысяча рабочих часов.
— Значит, вы хорошо подготовлены, — приободряю его я.
— Да, это значит, что у меня есть приличные знания по многим вопросам.
Я начинаю издалека и прошу рассказать, как он стал адвокатом Квика.
— Он позвонил мне во время расследования убийств на озере Аппояуре и спросил, не хочу ли я ему помочь. Разумеется, я согласился. Потом я стал его представителем на четырёх судебных слушаниях, а расследования продолжались несколько лет.
Мне даже не нужно задавать вопросы. Вскоре Боргстрём заговаривает об особенностях процесса защиты «серийного убийцы», который по собственной воле рассказывает о своих деяниях.
— Для защитника такие случаи нормальны, я неоднократно представлял интересы людей, которые признавались в том, что совершили убийство.
— Даже если их изначально не подозревали?
— Нет, в целом обычно кого-то сначала подозревают, а потом этот человек признаётся, — соглашается Боргстрём.
Клаэс Боргстрём подчёркивает, что одного признания недостаточно: необходимо собрать доказательную базу. В случае Томаса Квика таковой оказался его собственный рассказ: раз за разом он упоминал подробности, которые могли быть известны только тому, кто совершил преступление. Убийство Терес Юханнесен, по его словам, — яркий тому пример.
В ответ на это я показываю Боргстрёму фотографию бетонных джунглей Фьелля, которые Квик описал как идиллическую деревню с невысокими строениями. Потом достаю фотографию Терес — девочки с чёрными волосами и кожей оливкового цвета, которая Квику представлялась блондинкой. И добавляю описание одежды Терес в день её исчезновения.
— Почему Квик так часто ошибался, рассказывая о своих убийствах? — интересуюсь я.
— Если пролистать весь материал расследования, то несовпадений будет куда больше. Вы привели лишь несколько примеров, — отвечает Боргстрём.
Квик сказал, что Терес была одета в розовые треники и лакированные ботинки и у неё были крупные передние зубы. Боргстрём смотрит на фотографию: джинсовая юбка, мокасины, передних зубов нет совсем.
— Насколько я помню, позднее он изменил показания и сказал, что у неё были тёмные волосы. И упоминал застёжки на обуви. Его признали виновным, поскольку он дал такие показания, которые при проверке оказались верными. Такие сведения можно объяснить лишь тем, что он присутствовал на месте преступления.
Клаэс Боргстрём умён, и мне хочется надеяться, что он ещё и честен в своих мыслях. Стремясь прояснить ему ситуацию, я пытаюсь рассказать, как Квика снабжали информацией. Я говорю о статьях в норвежской «Верденс Ганг», откуда он выудил всю необходимую информацию перед первым признанием.
— Не всю информацию, — возражает Боргстрём.
— Всю, — настаиваю я.
— Там не было про экзему на локтевых сгибах, — поясняет Боргстрём.
— Нет, но об этом он стал говорить намного позже!
— Но вы ведь сказали, что из этой газеты он почерпнул всю информацию!
— Я сказал, что он нашёл всю необходимую информацию для того, чтобы признаться в убийстве, — отчаянно возражаю я. — Он говорит, что Терес — блондинка! Что у неё совсем другая одежда! Одни сплошные ошибки!
— Нет, — парирует Боргстрём, — заколки для волос — это правда, и это не то же, что застёжки на обуви.
Когда Терес исчезла, её волосы были собраны с помощью резинки и заколоты синей заколкой. 14 октября 1996 года, после восьми месяцев допросов, Квик сказал, что у Терес была повязка — не резинка и не заколка — вероятно, оранжевого цвета. И спустя ещё год, 30 октября 1997 года, он всё ещё утверждал, что речь шла о повязке.
Я начинаю понимать, что моя стратегия, заключавшаяся в том, чтобы предоставить фигурантам дела факты и возможность высказать своё мнение по этому поводу, полностью провалилась.
Почему Клаэс Боргстрём, получивший деньги за тысячу часов работы, был настолько плохо информирован? Неужели можно было не заметить, что Квик допустил множество ошибок? Если бы он просто ткнул пальцем в небо, результат оказался бы примерно таким же! Я превратился в одного из кверулянтов, цепляющихся за детали, которые были никому не понятны и не интересны за пределами нашего узкого круга. А так может получиться только репортаж очень-очень низкого качества.
«Дьявол кроется в деталях», — тихо бормочу я, предпринимая очередную попытку объяснить, как главным информатором Квика оказались СМИ. Боргстрёму всё равно. Для него это дело давно закончено, Квика признали виновным в восьми убийствах, а он, судя по всему, теперь жалеет, что согласился дать интервью.
Я протягиваю ему письмо, которое Томас Квик написал норвежскому журналисту Коре Хунстаду. Боргстрём зачитывает его:
«Я готов встретиться при условии, что получу двадцать тысяч крон (у меня сломались колонки, нужны новые). Когда приедешь, у тебя при себе должна быть выписка со счёта, подтверждающая, что деньги переведены. Клаэс об этом знает, так что нет надобности действовать через него. Если согласен — то обещаю дать отличное интервью: мне платят за усилия, а ты взамен получишь хорошую “историю”».
Прочитав письмо, из которого становится ясно, что адвокат был осведомлён о финансовой стороне признаний Квика, Боргстрём смотрит на меня исподлобья и произносит с нарочитым безразличием:
— Каким надо быть безумцем, чтобы делать такое? «За двадцать тысяч признаюсь в убийстве, которого не совершал». И потом всю жизнь сидеть за решёткой. Считающие его невиновным говорят о человеке, который, по сути, так же болен, как если бы он и впрямь совершил эти убийства.
Складывается впечатление, что адвокату плевать: виновен его клиент или нет — он в любом случае безумен. Рассуждения Боргстрёма приводят нас к следующей теме:
— Вы знаете, что Квик злоупотреблял бензодиазепинами все годы расследований?
— Я бы не стал высказываться на эту тему в таком ключе, — угрюмо отвечает он, — но я знаю, что у него были проблемы с наркотиками. Но не когда он находился в Сэтерской клинике.
— Да нет, и тогда тоже.
— Злоупотреблял наркотиками?
— Да. В лечебнице это называлось «лекарствами на случай необходимости». Он мог свободно выбирать бензодиазепины, — поясняю я.
— Что за заявление!
— Так считает бывший главврач больницы, а не я.
— Что за заявление! — повторяет Боргстрём, тем самым заканчивая наш разговор о лекарствах.
Я перехожу к убийству Йенона Леви и тому, как Кристер ван дер Кваст пытался обойтись с очками, найденными на месте преступления. Он отверг экспертизу Национальной криминалистической лаборатории ради заключения, которое позволило превратить Квика в преступника.
— Я не защищаю прокурора, но ваши слова похожи на инсинуацию: вы намекаете, что прокурор не мог успокоиться, пока не получил информацию, которая его устраивала? — говорит Боргстрём.
— Меня удивляет, что вы не стали поднимать этот вопрос в суде.
— Да, в вашем голосе и впрямь слышны нотки удивления, — иронизирует Боргстрём. — Без комментариев!
Я достаю следующий документ: это таблица, где представлены восемнадцать пунктов, которые, по мнению криминалистов, расходились с рассказом Квика об убийстве Леви. Это очевидные доказательства: следы от шин на месте преступления не соответствовали шинам той машины, которую описал Квик; Квик заявил, что завернул тело Леви в собачий плед, однако на теле жертвы не было ни ворсинки; следы крови на обуви Леви противоречили рассказу Квика о ходе событий; частицы почвы на одежде Леви появились на ней в месте обнаружения тела, а не там, где говорил Квик.
Криминалист Эстен Элиассон подытожил изложенные в таблице результаты: «При проведении криминалистической экспертизы не было обнаружено ничего конкретного, что подтверждало бы историю Квика».
— Данные экспертизы противоречат рассказу вашего клиента по целым восемнадцати пунктам, — говорю я.
— Правда? А не больше? — отвечает Боргстрём.
— Вы использовали эти данные?
— Как я мог их использовать?
— Я бы мог предложить несколько вариантов, но вам как адвокату должно быть виднее.
— Да, поскольку вы сами не можете пояснить, каким образом я мог бы использовать эту информацию, я не буду отвечать на этот вопрос.
Боргстрём обесценивает мои аргументы. По его словам, материалы следствия настолько сложны, что в них можно найти подтверждение любой гипотезы. Найду ли я девяносто ошибок и десять заявлений, соответствующих действительности, — не имеет значения.
— Достаточно всего одного факта, который соответствует действительности, — говорит Боргстрём.
Я не уверен, что правильно понял его, и переспрашиваю:
— То есть девяносто девять ошибочных фактов и один достоверный?
— Да, если этот единственный факт окажется достаточно весомым, чтобы связать человека с преступлением. Оценивать это — задача суда.
— Можете привести пример такого факта?
— Нет, я не собираюсь это делать, но их, разумеется, немало. Почитайте судебные решения.
Клаэс Боргстрём спокойно опирается на единогласные решения шести судов, посчитавших, что Стуре Бергваль виновен в убийстве восьми человек. Если Квик ошибся в девяносто восьми или девяносто девяти случаях из ста, это едва ли повлияет на ситуацию: решения судов останутся неизменными.
— Канцлер юстиции считает, что решения сформулированы грамотно и подробно. Они показывают, чем руководствовался суд, чтобы исключить возможные сомнения. Моё личное мнение по данному вопросу не имеет никакого значения: речь идёт о позиции суда, — скромно заявляет Боргстрём.
— В каком-то смысле обоснования суда не отражают фактических обстоятельств дела, — замечаю я. — Приговоры не дают истинной картины представленных доказательств.
— Возможно, и ваши суждения тоже неверны, как, по вашему мнению, оценки других людей? — возражает Боргстрём.
— Я основываюсь на фактах, которые легко проверить, — отвечаю я.
— Нет, — говорит Боргстрём, — их сложно проверить. Вы говорите об огромном количестве материала, из которого легко вырвать кусок, соответствующий той или иной гипотезе.
Мы говорим уже больше часа, но так и не можем ни к чему прийти. Боргстрём, вероятно, считает, что я заблуждаюсь, хоть и признаёт, что я неплохо поработал.
Но самое интересное я припас на конец беседы. Пытаясь не выдать эмоций, я говорю:
— Ваш бывший клиент, Томас Квик, отказался от признаний и утверждает, что невиновен.
— Да… Ну да, может, он так и поступил.
Боргстрём явно сбит с толку. Он пытается понять смысл этого неожиданного поворота, быстро представить, чем это ему грозит, и мгновенно выработать стратегию для продолжения интервью. Он ведь говорил со Стуре Бергвалем всего за несколько минут до начала нашей беседы. Боргстрём прищуривается, выглядывая из-за чёлки, и спрашивает:
— Сегодня он воспринимает это так? Считает, что его зря осудили?
Я подтверждаю. Боргстрём задумывается, на его губах появляется едва заметная улыбка, и в его взгляде вновь проскальзывает желание борьбы.
— Тогда не думаю, что вам следует безоговорочно считать, что это его нынешняя позиция.
— Я в этом уверен.
На лице Боргстрёма читается тревога.
— Вы говорили с ним сегодня? — взволнованно спрашивает он.
— Да.
— И когда же?
«Теперь ты действительно хватаешься за соломинку», — мелькает у меня в голове.
— Я не собираюсь говорить об этом, — отвечаю я. — Смысла нет. Я знаю, что это нынешняя позиция Стуре Бергваля.
— Как всегда, — разочарованно вздыхает Боргстрём, — Вы ведь не обязаны хранить конфиденциальность?
Интервью переходит в обыкновенную беседу — видимо, потому, что у нас обоих уже нет сил продолжать. Я рассказываю о лечении Квика и о настоящей причине, по которой он семь лет назад взял тайм-аут.
Как и Кристер ван дер Кваст, Боргстрём колеблется: с одной стороны, он пытается смириться с тем, что Квик, вероятно, осуждён по ошибке, а с другой — готов отчаянно защищать судебный процесс, в котором сам принимал участие.
— Независимо от того, что Томас Квик скажет в будущем, ни вы, ни кто-либо другой не сможет найти ответ на вопрос, как всё было на самом деле. Пока судебная оценка ситуации всё ещё в силе.
Он прав.
— Вы довольны собственной работой с делами, касающимися Томаса Квика? — интересуюсь я.
— Я не способствовал вынесению обвинительного приговора невиновному, — замечает Боргстрём.
— Это далеко идущее заявление, — говорю я.
— Хорошо. Добавлю всего одно слово: сознательно я не способствовал вынесению обвинительного приговора невиновному.
Боргстрём считает, что мне не мешало бы подумать, чем руководствовался в своих поступках Квик. Я отвечаю: именно этим вопросом я и занимался много месяцев.
Боргстрём не слишком доверяет моим словам, но напоследок пытается дать мне пищу для размышлений.
— Квик оказался в Сэтерской лечебнице в 1991 году после того, как его осудили за ограбление при отягчающих обстоятельствах. На дворе 2008-й, и его никогда не выпустят, даже если он потребует пересмотра дела.
— Разве это не находится вне вашей компетенции? — спрашиваю я.
— Да, но так я оцениваю ситуацию.
— Когда вы последний раз виделись со Стуре?
— Давно.
«И всё же вы готовы вынести пожизненный приговор своему бывшему клиенту», — думаю я.
Когда мы прощаемся, обстановка в адвокатской конторе «Боргстрём и Будстрём» накалена до предела.
