Обвинения, вынесенные Томасу Квику, оказались карьерным трамплином для Кристера ван дер Кваста: он получил должность главного прокурора и руководителя отдела по борьбе с коррупцией с самого момента его основания в 2005 году. С тех пор Томас Квик перестал его интересовать. «Я отошёл от этого дела», — сказал он.

Для меня прокурор готов сделать исключение — возможно, во многом благодаря рекомендациям Губба-Яна Стигсона.

И всё же до последнего я переживаю, что запланированное на 13 ноября 2008 года интервью с Кристером ван дер Квастом не состоится. Я немного успокаиваюсь, лишь когда оказываюсь в современном здании Государственной прокуратуры на Кунгсбрун в Стокгольме. Мне показывают дорогу к кабинету ван дер Кваста.

Из-за нехватки времени мы договорились ограничиться лишь тремя случаями: убийствами Терес Юханнесен, Йенона Леви и супругов Стегехёйс.

Фотограф Ларс Гранстранд устанавливает свет и камеру, а мы с Кристером ван дер Квастом болтаем о том о сём. Ему кажется немного странным, что я интересуюсь Квиком — это ведь такая старая история.

— Неужели будут зрители? Этому делу столько лет, что о нём уже сложно судить.

Я отвечаю, что несколько зрителей, скорее всего, найдутся, но этот случай, в первую очередь, интересен мне самому. Ларс хлопает меня по плечу, а значит — камера включена.

— Насколько вы убеждены в том, что Томас Квик действительно совершил те восемь убийств, за которые был осуждён? — спрашиваю я.

— Я убеждён, что доказательств, которые я предоставил в судах, достаточно для вынесения обвинительного приговора.

— Понятно, — говорю я, — но вы не ответили на мой вопрос.

Так начинается интервью — и в таком же духе оно продолжается. На мой взгляд, ван дер Кваст прячется за юридическими формальностями, а когда это не срабатывает, начинает сомневаться в том, что вопросы, которые я задаю, действительно необходимы.

Ван дер Кваст рассказывает, что расследование началось с признания Квика в убийстве Юхана Асплунда, а затем всплыло и убийство Томаса Блумгрена в Векшё.

— Вы сказали, что Квик как-то связан с делом Блумгрена?

— Да, так, помнится, мне представлялось. Помню, я подумал, что, если бы это дело не было закрыто по истечении срока давности, я бы довёл его до суда.

— А что вселило в вас такую уверенность?

— В целом то же, что и в других делах Квика. Разными способами он последовательно представлял информацию, у него были какие-то знания о жертвах, и эти сведения оказывались связующим звеном между ним и убитыми. Мы смогли исключить все варианты, кроме единственно верного: он действительно находился в этих районах и контактировал с жертвами.

Ван дер Кваст продолжает:

— Он определённо был связан с этими местами — прежде всего с теми, где что-то было обнаружено. Судмедэксперт подтвердил это. Квик представил точную картину травм и повреждений на телах жертв. Он правильно расположил Блумгрена в сарае. Я просто пытаюсь объяснить вам, как мы работали.

Я слушаю и киваю, делая вид, что понимаю принципы их работы, но при этом держу язык за зубами, пытаясь не рассказать об алиби Квика в день того убийства. Об этом ещё рано говорить. Ведь если я упомяну это, существует вероятность, что интервью закончится, стоило ему начаться.

Мы переходим к убийствам на озере Аппояуре. Сначала Квик рассказывал, что добрался туда на велосипеде из Йокмокка, на следующем допросе всплыло имя Йонни Фаребринка, который вместе с Квиком приехал в лес и совершил убийство. Что прокурор думает об этом?

— Для нас это была серьёзная проблема. Все эти деяния описывались весьма расплывчато, — поясняет ван дер Кваст.

— Что же здесь расплывчатого? — спрашиваю я.

— В том смысле, что то и дело появляются новые утверждения, история обрастает подробностями, в точности как вы сейчас описали.

— А можно ли говорить о том, что история «обрастает подробностями», если вместо первоначального рассказа вырисовывается совершенно новый?

— Да, это можно назвать совершенно по-разному, — отвечает ван дер Кваст.

Мы беседуем уже больше часа, и я, наконец, спрашиваю ван дер Кваста, почему он, расследуя дела Квика, позволял ему беспрепятственно выходить в город и передвигаться по стране — всё-таки Томаса подозревали в убийствах нескольких мальчиков.

— Конечно, это трудно понять. Но по сути, вопрос в том, насколько правильно так поступать, есть ли здесь другие аспекты? А они действительно есть, — отвечает он, и его ответ мне не вполне понятен.

— Да, вы ведь хотите, чтобы Квик рассказал как можно больше, — начинаю я.

— Разумеется. Моя задача — заставить его говорить.

— А не интересовались ли вы у Квика, что он делал, когда ездил в Стокгольм?

— Не помню. Мы старались максимально прикрыть его.

— Вы задавали ему этот вопрос?

— Как я могу это помнить спустя восемь лет?

— А если я скажу, что он сидел в стокгольмской библиотеке? В отделе прессы…

— Понятия не имею, чем он занимался. А он заходил туда?

— Заходил.

— Да, вы знаете довольно много.

— Да, я знаю довольно много.

Впервые за время интервью на Кристера ван дер Кваста оказывается давление, и даже я начинаю ощущать некоторую неловкость от его мученического вида. Его глаза начинают блестеть, он нервно потирает руки, но отвечает с наигранным безразличием:

— Правда? И что же он читал?

— Среди прочего, информацию о Томасе Блумгрене.

— Да, но могу сказать: это вовсе не тот материал, который лёг в основу доказательной базы. В этом-то и дело.

Мы оба прекрасно знаем, что именно «в этом-то и дело». Квик рассказывал о том, что писали в газетах в 1964 году. Ван дер Кваст понимает, о чём речь, и неожиданно меняет подход:

— Если окажется, что мы ошибались, то нужно будет пересмотреть всю ситуацию.

— Он ездил в Стокгольм с целью узнать как можно больше о Томасе Блумгрене, — поясняю я.

— У меня ощущение, что я где-то это слышал, но не более того, — говорит ван дер Кваст.

Какой ответ! Как будто это пустяк: серийный маньяк начитался об убийствах, о которых затем рассказал. Я оставляю заявление ван дер Кваста без комментариев и вместо этого достаю фотографию Стуре Бергваля и его сестры-близнеца, которые позируют перед Коппарбергской церковью в Фалуне в национальных костюмах. Я протягиваю фотографию ван дер Квасту и замечаю:

— Этот снимок сделан в день убийства Томаса Блумгрена.

Кристер ван дер Кваст рассеянно смотрит на фотографию.

— И что с того?

— В этот день у Томаса Квика и его сестры была церемония конфирмации. Вы допрашивали его сестру, она рассказала об этом, и мне хотелось бы знать, куда делась эта информация. Где протокол допроса?

— Об этом стоит спросить Сеппо. Я не помню. Я бы очень удивился, узнав, что столь очевидный факт упустили из виду. Не собираюсь оправдываться, но и не буду безоговорочно всему верить, пока мне не будут предоставлены явные доказательства.

Кристер ван дер Кваст прекрасно знает, что ему ни за что не удастся переложить вину на кого-то другого. Будучи руководителем предварительного следствия, он принимал все документы о допросах, и именно он отвечает за объективность следствия.

Материалы, свидетельствующие против его позиции, не могут быть сокрыты ни при каких обстоятельствах. Потому он пытается заверить меня, что выполнял работу наилучшим возможным образом:

— Если обнаружится ошибка, я готов заявить: «Это неправильно, мы допустили промах, у нас не получилось, нас обвели вокруг пальца». Однако пока нашу оплошность не докажут, я буду стоять на своём. За все эти годы мне не встретился ни один человек, который смог бы предоставить стоящее опровержение. Ни в одном из этих случаев.

Настало время раскрыть секрет, который я хранил больше двух месяцев. Пытаясь не выдать волнение, я заявляю:

— На самом деле Стуре Бергваль отказался от своих признаний.

— Что ж, это его право, — пожимает плечами ван дер Кваст. — Я исходил из того, что даже если он возьмёт свои слова назад, у меня будет крепкая доказательная база.

Он размышляет.

— Так об этом будет программа?

— Да, каждый скажет своё слово, — я так нервничаю, что мне трудно подбирать слова.

— Ха-ха-ха! Вот так новость! Неужели он это сделал? Прямо вот так и сказал?

— Да.

— Значит, он уверяет, что ничего не совершал?

— Именно.

— Но ведь то, что он говорит, может оказаться неправдой. Почему мы должны верить его нынешним, а не прежним заявлениям? В таком случае ему придётся объяснить, как всё произошло. Я бы удивился, узнав, что его просто-напросто пичкали всей этой информацией, за которую потом осудили.

— В одном можно быть уверенным: его пичкали таблетками, — говорю я.

— Да, ну да… не спорю, он принимал разные лекарства, но я не могу судить о том, насколько сильно они на него влияли.

— Врачи считают, что дозы значительно превышали норму. Он был закоренелым наркоманом. Даже на записях следственных экспериментов он то и дело говорит: «Мне нужна ещё таблетка “Ксанора” — пусть будет передозировка, мне плевать».

— Скорее всего, он принимал слишком много таблеток. Он был в таком ужасном состоянии, что ему пришлось обратиться за помощью. Так мы это воспринимали. Правильно или нет — другой вопрос…

Раз уж речь зашла о терапии и препаратах, я спрашиваю ван дер Кваста: как быть с тем, что Квик вообще ничего не помнил ни о детстве, ни об убийствах? Все эти воспоминания были вытеснены из его сознания, а затем восстановлены. И что думает ван дер Кваст о теории объектных отношений и терапии Биргитты Столе?

— Вот тут я полон скептицизма! Для меня не имели значения все эти методы и механизмы, я руководствовался исключительно фактами. Это скорее рабочие инструменты при расследовании дела. А применять разные техники, например, когнитивные методы допроса… Почему бы не попробовать?

— Вы слышали об иллюзорном Симоне?

— Да, и о нём тоже. Есть ведь фрейдисты со своими представлениями. Задача Биргитты — профессионально отстоять свою точку зрения. Правда, для меня как для прокурора это никогда не имело значения.

— Но ведь это имеет значение при оценке рассказа Квика?

— Да, есть вероятность, что… я не в курсе, о чём они говорили на сеансах и не могу в это вмешиваться.

— Но ведь на самом деле вы в курсе!

— Да, но я не очень в этом разбираюсь. Повторю: для меня их методы не имели значения. Мне было важно, что из этого получится.

Прокурор Кристер ван дер Кваст использовал образы, которые возникали в сознании Квика на психотерапевтических сеансах, в качестве основы для возбуждения уголовных дел об убийствах, однако сейчас он заявляет о своём «крайне скептическом отношении» к вытесненным воспоминаниям, пробудившимся в ходе терапии. Совершенно очевидно, что он не хочет иметь ничего общего с тем, что можно считать «психологическими фокусами».

— Я утверждаю, что приговоры были вынесены на основании неопровержимых фактов. Для меня оскорбительны заявления о том, что мы якобы поверили Квику, основываясь исключительно на каких-то там психологических теориях. Или что мы сознательно использовали ситуацию, чтобы получить доказательства. Это чушь!

Интервью продолжается. Мы говорим о каких-то деталях, спорим о трактовках и оценках. Позже Кристер ван дер Кваст опишет нашу встречу как «четырёхчасовой допрос». Интервью и правда длилось именно столько. Под конец мы оба совершенно измочалены. Ван дер Кваст говорит, что ему в этом деле больше не нужно занимать какую-либо позицию. Но он предупреждает о рисках, которым могу подвергнуться я:

— Я бы на вашем месте был очень осторожен и не стал хвататься за ту или иную версию, которую Квик выдвигает по непонятным причинам.

— Спасибо за совет, — вежливо отвечаю я.

— Он умеет манипулировать, — поясняет ван дер Кваст.

Ларс Гранстранд убирает свои лампы, штативы и провода и выходит из кабинета. Я же остаюсь и болтаю с ван дер Квастом ещё целый час. Я понимаю: нам обоим есть что терять. В данный момент я полностью уверен в непричастности Стуре Бергваля к восьми убийствам и чувствую, что готов продемонстрировать материал, который мне удалось собрать. Но что делать с шестью единогласно вынесенными судебными приговорами, канцлером юстиции и главным прокурором, руководителем отдела по борьбе с коррупцией? Я подвергаю сомнению их авторитет. В конечном итоге кто-то точно пострадает — либо я, либо ван дер Кваст. Одному из нас не удастся достойно выкрутиться из этой ситуации.

Судя по всему, ван дер Кваста одолевают похожие мысли.

— И что дальше? Он будет сидеть в камере и рассказывать о своей невиновности, заявляя, что всё придумал?

Я подтверждаю: именно это Стуре Бергваль, видимо, и скажет в моём документальном фильме.

Затем мы сходимся на том, что на многие вещи смотрим по-разному, и на этом прощаемся.