В Сэтерской лечебнице обычно не происходит ничего особенного ни на Рождество, ни на Новый год, и смена столетий — не исключение. В последние дни уходящего 1999 года Томас Квик, судя по записям в журнале, «напряжён и трясётся», «рыдает и пребывает в состоянии сильного отчаяния». Квик не может заснуть из-за «высокого уровня тревоги».

В марте в клинике проходит конференция, посвящённая методам лечения, однако «известный серийный убийца» не может принять в ней участие из-за своего ужасного состояния. Главврач Эрик Калль, правда, как всегда, полон оптимизма и пишет, что «в состоянии пациента заметны положительные сдвиги.

Он продвинулся в психотерапии и стал более интегрирован в общество».

Биргитта Столе идёт ещё дальше, упоминая в своих записях благотворный эффект, который длительная терапия оказала на пациента. Как обычно, её пометки начинаются с краткого описания успехов и переходят к рассказу о продвижении расследования последних убийств с пояснениями о том, каким образом они связаны с травмирующими детскими переживаниями Квика:

«Целями продолжения нашей работы были более глубокий взгляд на происходящее и попытка понять, как процесс убийств, так и способы и механизмы, через которые в этих убийствах находят отражение и воспроизводятся события из детства.

В конце осени удаётся проследить чёткую интеграцию различных событий и связь между ними. Важно было работать с дифференциацией убийств. Очевидно, что убийства мальчиков несут для него совсем иную смысловую нагрузку, чем убийства женщин».

Восторженные оценки главврача Эрика Калля и Биргитты Столе совсем не соответствуют душераздирающим записям врачей и санитаров, которые были сделаны в тот же период:

«Последнее время Томасу очень тяжело, он постоянно размышляет об экзистенциональных вопросах. 6 апреля его проинформировали о том, что уведомление об уголовном преследовании поступит в течение двух недель, что оказалось для него ещё более сильным стрессом и как следствие вызвало тревогу. Чтобы подавить панические атаки, справиться с состоянием отчаяния и улучшить сон, он принимал увеличенные дозы бензодиазепинов. В ночь на 8 апреля он спал всего два часа. Ночью отмечены повышенная тревожность, рыдания и крик, несмотря на дополнительные медикаменты».

В последующие недели описываются ужасные сцены бессонных «ночей, наполненных криком», отчаянием и возникновением постоянно сменяющихся личностей Томаса Квика, борьба с которыми ведётся с помощью новых доз лекарств.

30 июня в журнале Биргитты Столе появляется ещё одна радостная пометка: на прошлой неделе Томаса Квика удалось признать виновным в совершении убийств Грю Стурвик и Трине Йенсен.

«Продолжаем проводить терапевтические сеансы трижды в неделю и конструктивно развивать психотерапевтическую работу. Судебные слушания в Стокгольме — 18–30 мая.

На заседании рассматривалось дело об убийствах двух девушек в 1981‐м и 1985‐м годах. Во время судебного процесса Томас способен представить более связную историю, чем ранее, что является положительным результатом нашей работы».

Биргитта Столе отмечает: в этот раз Томас Квик «относительно быстро восстановился после суда» и на терапии сделал «большой шаг вперёд».

Ещё до оглашения приговора Сеппо Пенттинен и Кристер ван дер Кваст приехали в Сэтерскую клинику, чтобы продолжить расследовать следующее убийство.

Спустя восемь лет после признания Томаса Квика виновным в совершении убийства Юхана Асплунда настало, наконец, время выйти на финишную прямую.

Неоднократные неудачные попытки Квика указать место, где он спрятал тело Юхана, вынуждали ван дер Кваста констатировать, что доказательств пока недостаточно. Но теперь он намеревался довести дело до суда: Томаса должны были признать виновным в убийстве несчастного мальчика.

26 ноября 2000 года Биргитта Столе описывает происходящее с Квиком на следственных экспериментах и механизмы, вынуждающие серийного убийцу действовать.

«Эти поездки привели к тому, что был запущен активный и конструктивный, глубокий внутренний терапевтический процесс. Стали заметны прежние защитные механизмы; теперь их возможно понять в более полной мере».

Она продолжает:

«Эта внутренняя работа предполагает более глубокий контакт с реальностью, причём с ощущением как собственной уязвимости в раннем возрасте, так и уязвимости жертв».

Если же взглянуть на Томаса Квика со стороны, то станет очевидно: несмотря на «более глубокий контакт с реальностью», он буквально падает в пропасть. 12 декабря 2000 года один из сотрудников клиники отмечает:

«В 02.30 Томас Квик выходит из своей комнаты, рыдает, пребывает в состоянии полного отчаяния. До 04.00 он остаётся в общей комнате вместе с сотрудниками. Томас бродит туда-сюда, он очень расстроен и обеспокоен. Он держится за голову и постоянно говорит, что “не вынесет этого давления”».

С кризом помогают справиться «Ксанор» и «Панокод», но через несколько часов всё снова повторяется:

«Наутро Томас испытывает состояние безвыходного отчаяния. Он плачет навзрыд. Ему разрешают побыть с сотрудниками клиники. С ним проводят успокаивающие беседы и при необходимости дают лекарства. Одновременно с состоянием безвыходного отчаяния наблюдается сильная тревожность».

Чуть позже Томас Квик «застревает» в дверях курительной комнаты: у него случается судорога, и он не в силах пошевелиться.

Ему дают «Ксанор» и «Панокод». «Стоит упомянуть, что в четверг, 14 декабря, покажут документальный фильм о так называемом “деле Юхана”. Конечно, Томасу тяжело», — замечает один из санитаров.

Во время обхода доктору Каллю сообщают, что Квик не спал трое суток, и тот прописывает пациенту сильнодействующее успокоительное: 50 мг «Стесолида». Оно помогает, и Квику удаётся поспать четыре-пять часов. Он рад, что лекарство продолжает действовать даже после сна: ему «удаётся подняться с кровати, несмотря на тревогу, близкую к панике».

Ему становится всё хуже, и он то и дело заводит речь о самоубийстве. Персонал отмечает, что у него «очень высокий уровень тревожности», который он пытается подавить «лекарствами, выписанными на случай необходимости». Указанные дозы препаратов неоднократно превышаются. Полицейские допросы перед судом по делу Юхана Асплунда, по наблюдениям сотрудников больницы, проходят «хуже, чем ожидалось», и Томас Квик снова заговаривает о самоубийстве. В последующие дни он чувствует себя «очень плохо», испытывает «крайнюю степень отчаяния». «Трясётся, бледен, еле стоит на ногах».

16 февраля 2001 года запись делает Биргитта Столе:

«Психотерапевтический “стартовый рывок” после рождественских каникул. Получилось более сильное эмоциональное погружение; улучшилась способность видеть и воспринимать более ранние события, произошедшие в реальности, и их влияние на последующую жизнь пациента, воспроизведение во взрослом возрасте и отражение, среди прочего, в убийствах мальчиков».

Пока шла подготовка к судебным разбирательствам по делам о трёх убийствах — Юхана Асплунда, Улле Хёгбума и Марианне Ругас-Кнутсен — на другом конце больницы некто внимательно изучал журналы и медицинские заключения Томаса Квика.

Это был бывший главврач Йоран Чельберг, который, проведя несколько лет за другими делами, вернулся к прежней работе.

Он был в шоке, увидев, насколько дозы наркотических препаратов, выдаваемых Квику, превышают все допустимые нормы. По его мнению, речь шла об употреблении наркотиков «для кайфа» и продолжалось всё это уже не один год. В конце концов, именно Чельберг нёс ответственность за этот очевидный случай неправильного лечения.

На встрече с Йораном Чельбергом 25 апреля 2001 года Томас Квик не отрицал, что злоупотребляет наркотиками, и очень забеспокоился, когда Йоран заявил о своём решении: количество бензодиазепинов должно быть снижено, а в перспективе от этих лекарств и вовсе стоит отказаться. Мне Квик рассказывает, как трясся перед судом по делу об убийстве Юхана, до которого оставалась ещё пара недель.

Решение Чельберга оказало прямое влияние и на расследования. 5 мая появляется интересная запись медсестры, описавшей симптомы, возникшие у Квика после постепенной отмены препаратов. Отсюда же можно узнать, насколько тщательно он изучает материалы предварительного следствия, чтобы на предстоящих слушаниях представить более-менее связную картину произошедшего:

«Сегодня [Томас Квик] не спал. Сидит и пытается “работать” перед предстоящим судом. У него есть материалы предварительного следствия, которые необходимо просмотреть. Из-за плохого самочувствия, абстинентного синдрома и состояния повышенной тревожности он не может сконцентрироваться. Просит связаться с доктором Каллем или другим дежурным, чтобы получить одну таблетку “Ксанора” или две растворимых таблетки “Панокода”».

Однако речь идёт о распоряжении Йорана Чельберга, и Квику не дают дополнительных лекарств — ни в этот раз, ни на следующий день. Главврач Калль понимает: его пациент не сможет достойно предстать перед судом, если ему хотя бы на время не вернут прежние медикаменты, и он пишет:

«Чтобы Квик сумел выступать на суде, необходимо временно добавить следующие лекарства:

— в случае сильной панической атаки, которая может поставить под угрозу выступление пациента в суде, дать таблетку “Ксанора”, 1 мг;

— при сильной головной боли, которая может поставить под угрозу выступление пациента в суде, можно дать одну таблетку “Трео комп”  (в случае необходимости — две);

— если общее состояние пациента таково, что пероральный приём лекарственных средств невозможен, разрешается ввести “Стесолид” из расчёта 5 мг на 2 мл».

Слушания дела по убийству Юхана Асплунда начались в Стокгольме 14 мая 2001 года. Клаэс Боргстрём вступил в должность омбудсмена по вопросам равноправия, и Томасу Квику предложили другого адвоката — Стена-Оке Ларссона из Векшё. В остальном вокруг Квика собралась уже привычная компания: Сеппо Пенттинен, Кристер ван дер Кваст, Свен-Оке Кристиансон и Биргитта Столе.

В первый день Квик подробно рассказал о своих «воспоминаниях» двадцатилетней давности о похищении Юхана: он «помнил», как заманил мальчика в машину, сказав, что сбил кошку, а потом ударил его головой о приборную панель, дабы тот потерял сознание. Затем он, наконец, отвёз жертву в район Нора-Стадсберьет, где изнасиловал мальчика. После этого он перевёз Юхана в район Овике, и там задушил его, одел и расчленил с помощью пилы и ножа, а затем спрятал части тела в разных местах Центральной Швеции.

Свен-Оке Кристиансон вновь поведал о своём тесте памяти, целью которого было доказать: Квик знал больше, чем журналисты. Биргитта Столе, как обычно, упомянула об ужасном детстве Томаса Квика и о том, что вытесненные воспоминания превратили его в серийного убийцу. Кроме того, под присягой она заявила, что не присутствовала на допросах, а полицейские, в свою очередь, не знали, что обсуждалось на терапевтических сеансах. Сеппо Пенттинен подтвердил — между терапевтами и следователями не было никакой связи, и добавил — хотя за восемь лет следствия Квик не раз менял показания, главные моменты в его рассказе сопровождались «чёткими образами в памяти», и он «настаивал на своих словах».

Йон Шёберг поведал о своей замечательной собаке Зампо и о том, как она безошибочно определила несколько мест, где Квик спрятал останки Юхана. А если суду было неясно, почему они так и не были обнаружены, то геолог Чель Перссон пояснял: замеры показали большое содержание в земле фосфатов, и это говорило о «некой форме органической материи», которая за эти годы успела разложиться в почве. На всякий случай, Кристиансон подобрал ещё и психологическое объяснение этой загадке: у серийных убийц есть потребность, с одной стороны, рассказывать о своих деяниях, а с другой, сохранять части тел в качестве трофеев. Эта двойственная потребность порождает конфликт в сознании преступника.

Текст решения Сундсвалльского суда от 21 июня 2001 года начинается несколько неуверенно: «Квик признался в совершении данного деяния. Чтобы признание могло быть использовано в качестве основы для обвинительного приговора, его необходимо подтвердить в ходе расследования.

Суд констатирует, что доказательств технического характера, которые могли бы свидетельствовать о том, что Квик действительно находился в Сундсвалле в указанное время, не предоставлено — и также не удалось в точности установить, что именно произошло с Юханом Асплундом».

После этого суд указывает, что с момента убийства прошло более двадцати лет — и уже один этот факт порождает ряд проблем. Заявление Квика о том, что он взял машину у знакомого гомосексуалиста Турда Юнгстрёма, также не нашло подтверждения в ходе следствия. Но потом всё встаёт на свои места: «Учитывая информацию о перемещениях Квика на большие расстояния в машине, содержащуюся в предыдущих решениях суда, суд не находит оснований считать данный вопрос важным при рассмотрении данного дела».

Зато суд обращает внимание, насколько точно описания Квиком района Бусведьян совпадают с информацией, известной полиции, а также принимает объяснения Кристиансона, Столе и Перссона и отмечает безупречную память Квика — хоть и весьма переменчивую.

Далее следует единственное убедительное обоснование приговора: Квик сумел точно описать две особенности тела Юхана Асплунда, которые прежде не были известны следователям: небольшое родимое пятнышко на спине и паховую грыжу. Пока я листаю сотни страниц протоколов допроса Квика по делу Юхана Асплунда, у меня вдруг появляется ощущение дежавю.

Впервые о каких-то особых приметах на теле Юхана Асплунда Квик говорит на следственном эксперименте по делу Зельмановица 21 августа 1994 года, упоминая, что у Юхана на теле есть три шрама. Пенттинен хватается за ниточку и пытается поговорить об этом на допросе, который состоялся девять дней спустя. Квик поясняет: это шрамы от операции на животе. «Около пяти сантиметров длиной».

Сеппо Пенттинен спрашивает, нет ли каких других «особенностей» на теле мальчика. Квик дважды говорит «нет», но Пенттинен не отстаёт, и тогда Квик сдаётся:

— А… яйца.

— А что… с ними что-то не так?

— Ну, да, я мог бы сказать, что они сжатые… э…

— Его мошонка немного втянута?

— Точно.

Сеппо продолжает расспросы и, наконец, задаёт главный вопрос: одинаково ли выглядят яички.

— Да, возможно, но тут я немного… э… Скорее не уверен… э… ну, они… Да, как будто одно, по крайней мере, одно… несколько вздёрнуто…

Сеппо спрашивает, может ли у мальчика быть всего одно яичко, и Квик отвечает, что такое возможно.

— Одно яичко выделяется больше, чем второе? — уточняет Пенттинен.

— Да, именно, — соглашается Квик.

Спустя месяц Пенттинен возвращается к этой теме.

Квику «сложно в деталях припомнить, что было не так с мошонкой», но что-то вызвало у него воспоминания, будто тело Юхана было «асимметричным». Квик также делает небольшую зарисовку шрама, помещая его в районе паха и описывая его как воспалённый и красный.

Спустя два дня следователь уже стоит у дверей Анны-Клары Асплунд, чтобы выяснить, были ли на теле Юхана какие-либо приметы, о которых она не заявляла ранее. У него с собой рисунок родимого пятна в нижней части спины, напоминающего скорее бледную тень.

14 октября начинается новый допрос Квика. Пенттинен заводит речь не о шраме, а о «повреждении на коже» и говорит, что хотел бы уточнить его местоположение. Квик не понимает, о чём речь, поясняя: он предоставил «довольно точное описание». Задав несколько вопросов, Пенттинен не выдерживает и спрашивает напрямую:

— Существует ли вероятность, что это кожное повреждение находится на другой стороне тела? Разделив тело пополам, вы указали на конкретную сторону.

— М-м, — отвечает Квик.

— Существует ли вероятность, что повреждение находится на другой стороне тела?

— Думаю, всегда необходимо принимать в расчёт, что может иметь место зеркальное отражение, — говорит Квик.

— А почему так? — интересуется Пенттинен.

— Потому что я ещё идентифицирую себя с жертвой и смотрю на неё, так сказать, с позиции её самой.

Квик и Пенттинен немного говорят об этой примечательной психологической особенности, после чего Пенттинен возвращается к вопросу о пятнышке на коже, которое наконец удалось поместить на нужную сторону тела.

— Итак, попробуйте ещё раз. Закройте глаза и перенеситесь назад во времени, а потом опишите это повреждение.

Но Квик не может этого сделать. Не в этот раз.

Изучив медицинскую карту Юхана Асплунда, следователи обнаруживают: у него была паховая грыжа. Его мать утверждает, что у сына всё полностью зажило и следов операции на теле заметно не было, но это не имеет значения.

На допросе 3 июня 1998 года Томас Квик каким-то образом уже знал об этом. Выслушав долгое описание процесса похищения и расчленения мальчика, Пенттинен снова заводит разговор о «физических особенностях»:

— По моим ощущениям на сегодняшний день, у него было что-то вроде паховой грыжи, — довольно быстро отвечает Квик.

Чуть позже Пенттинен напоминает Квику о каких-то проблемах с кожей ребёнка, и Квик указывает на свою спину.

— Вы показываете на себя, на правую сторону тела сзади, чуть выше ягодиц, — помогает Пенттинен.

Так всё и разрешилось — в точности как с ремешком, которым удушили девушку недалеко от Осло. Благодаря впечатляющей работе следователя (в данном случае это были четыре года непрерывного труда) ему удалось раздобыть неопровержимое доказательство, вполне достойное внимания суда.

Неважно, что изначально Квик описывал совсем другие «приметы»: суду об этом, разумеется, не сообщили.

В день исчезновения Юхана у Стуре Бергваля было алиби. С одной стороны, 7 ноября 1980 года его мать выписали из больницы: это отмечено и в его календаре, и в медицинских картах клиники. С другой стороны, как раз в этот день он получил рецепт на месячную дозу «Собрила».

Но как он узнал детали, которые соответствовали истине?

Мне Стуре рассказывает, как когда-то давно посмотрел выпуск программы «Разыскиваются», в котором как раз говорили о Юхане Асплунде. Затем он раздобыл ежегодник за 1980 год: там тоже было немало информации об этом деле. Чтобы не заблудиться в Сундсвалле, он вырвал страницу с картой из телефонного каталога в какой-то телефонной будке, куда заглянул во время очередной «побывки» в Стокгольме. Ну и конечно, информацию можно было получить из газет, подробно писавших об этом случае с тех самых пор, как Квик в 1993 году признался в убийстве Юхана. Ближе к судебному заседанию ему дали почитать ещё и материалы предварительного следствия.

В 2000‐м он также одолжил книгу Йорана Элвинса «Дело Юхана», написанную в 1986 году: благодаря ей он смог узнать ещё больше подробностей. Стуре находит свои записи. Среди прочего он скопировал страницы, где описывается одежда Юхана Асплунда — этих сведений ему как раз и не хватало и ими-то он и поделился с судом.

Кто одолжил ему эту книгу? Губб-Ян Стигсон.