Разгаданная загадка
Два приговора, которые мне осталось изучить, с самого начала выглядят самыми странными.
Как в случае с Юханом Асплундом, так и в случае с Трине Йенсен и Грю Стурвик, Томас Квик должен был самостоятельно проехать на машине огромные расстояния — и это за много лет до того, как он научился водить. В обоих приговорах суд не находит достаточных доказательств технического характера, и решения основываются исключительно на рассказах Квика. В обоих случаях одним из немногих доказательств вины Квика служат ранее вынесенные приговоры — довольно примечательная логика, ведь, согласно шведскому законодательству, каждое новое дело должно рассматриваться независимо от совершённых прежде преступлений.
Так как же суд мог принять решение, основываясь исключительно на словах Квика?
Слушание дела по обвинению Томаса Квика в его шестом и седьмом убийствах планировалось на 18 мая 2000 года в Фалунском окружном суде, однако в целях безопасности его провели в здании Стокгольмского суда, в зале, скорее напоминавшем бункер. Одетого в светло-серый весенний пиджак Квика провели через боковой вход и посадили рядом с Клаэсом Боргстрёмом и Биргиттой Столе. Всё происходило в обычном режиме; все актёры этой драмы прекрасно выучили свои роли и были готовы рисковать чуть больше, чем прежде.
Прокурор ван дер Кваст представил свои требования и зачитал первый пункт обвинения:
— 21 августа 1981 года в районе Свартскуга Оппегордского муниципалитета Норвегии Квик лишил жизни Трине Йенсен путём нанесения удара по голове и последующего удушения.
Квик признал себя виновным и собирался рассказать, как всё происходило, как вдруг ван дер Кваст прервал его, решив для начала показать запись следственного эксперимента и зачитать сказанное Квиком на допросе. Лишь когда ван дер Кваст закончил, Квику позволили рассказать свою историю.
Квик сел в машину и поехал в Осло, чтобы найти подходящего мальчика, однако на глаза ему попалась семнадцатилетняя Трине. Он попросил её показать дорогу к Королевскому дворцу.
— К несчастью, она села в машину, — прозвучал срывающийся голос Квика.
Он всхлипнул, а затем, делая длинные паузы, описал своё «гротескное и странное поведение», под которым в данном случае подразумевалось избиение, раздевание и, наконец, удушение девушки ремнём её же сумки.
К тому моменту все уже знали: главная трудность полиции в делах Квика — это невозможность хоть каким-то образом связать его с преступлением.
— Мы тщательно следим за его историями и проверяем их, — заявил ван дер Кваст.
Клаэс Боргстрём поддержал его и пояснил присутствовавшим на слушании журналистам:
— Во время следственного эксперимента он находился в тридцати метрах от места, где лежало тело. И это в огромном лесу в Норвегии, спустя восемнадцать лет после происшествия!
Биргитта Столе объяснила суду психологические механизмы, которые превратили Квика из обыкновенного человека в серийного убийцу:
— До тринадцати лет Томас Квик подвергался насильственным действиям сексуального характера со стороны отца. То, насколько всё это было безжалостно и жестоко, пугает и ужасает. Но ещё сильнее у Квика выражен страх перед матерью.
Затем она пояснила, как Квик, когда ему было всего четыре, стал свидетелем рождения младшего брата Симона, которого родители убили у него на глазах, после чего отец взял сына в лес, где они вместе закопали тело убитого младенца.
— Когда Томасу Квику было примерно четыре года и десять месяцев, мать попыталась утопить его в проруби, — продолжила Биргитта повествование о детстве Квика, наполненном, казалось, бесконечными страданиями и злом.
Председатель суда Ханс Шёквист слушал её с растущим удивлением и, когда она закончила свою речь, спросил:
— Эти сведения проверялись?
— Нет, — ответила Столе, — но обычно на терапевтических сеансах рано или поздно нам удаётся выяснить, если что-то было не так.
Несомненно, казалось странным, что маньяк, педофил и гомосексуалист дважды решил отправиться из Фалуна в Осло, чтобы изнасиловать и убить женщин. Но у терапевта был ответ и на этот вопрос: речь шла о мотиве убийств.
— Убийства женщин и девочек — это месть, ненависть ко всем женщинам, поскольку они олицетворяют его мать.
Далее упоминалась сестра-близнец и существующая внутри Квика агрессия. Это агрессивность зависти, — пояснила Столе и подытожила: чтобы рассказать о столь безнравственных вещах, как эти убийства, требуется быть человеком в высокой степени нравственным.
Глава отделения Сэтерской лечебницы Бенгт Эклунд также явился в суд, чтобы, как сказано в решении, засвидетельствовать: «Томас Квик имел ограниченный доступ к норвежским газетам и не мог читать их без ведома Эклунда».
Чтобы придать словам Квика больше веса, Свен-Оке Кристиансон рассказал об эксперименте, который провёл на кафедре психологии Стокгольмского университета с десятью испытуемыми. Им предложили прочитать несколько статей об этих убийствах в норвежских газетах, а затем по памяти пересказать ход событий. Их пересказы сопоставили с известными полиции фактами и приведёнными в прессе описаниями. Как и ожидалось, в их заявлениях содержалось приблизительно одинаковое количество верных деталей — и не важно, с чем проводилось сравнение. Когда же подобному анализу подверглись слова Томаса Квика, разница оказалась поразительной: в его истории насчитывалось куда больше верных подробностей, известных только полиции и не описанных в газетных статьях.
На судей хитроумный план Кристиансона произвёл сильное впечатление. Его эксперимент подробно изложен в решении, которое заканчивается следующими словами: «Результат эксперимента приводит к выводу, что Томас Квик владел специфической информацией в большем объёме, чем было представлено в газетах».
Чтобы суд не пошёл по ложному пути и не счёл, что дополнительные сведения Квик мог получить из другого источника — в частности, от следователей и своего терапевта — Сеппо Пенттинен и Биргитта Столе засвидетельствовали, что никоим образом не передавали ему информацию. В итоге на слушании была представлена картина, весьма далёкая от правды.
Во время одной из моих поездок в Норвегию я встречаюсь с криминальным репортёром Коре Хунстадом — тем самым, что первым передал Томасу Квику газету с заметкой о Трине Йенсен, связав его тем самым ещё и с этим убийством. Мы встречаемся в гостиничном баре в Драммене. Больше и подробнее, чем Хунстад, о Томасе Квике не писал ни один норвежский журналист в «золотой век маньяка», выпавший на 1996–2000 годы. Но его интерес к «шведскому серийному убийце» появился гораздо раньше:
— Всё началось в 1990-х, когда я был криминальным репортёром в «Дагбладет» и ежедневно читал «Афтонбладет» и «Экспрессен».
Хунстад приезжал в Йелливаре на судебное заседание по делу об убийствах на озере Аппояуре. Он собирался не освещать его, а просто понаблюдать за происходящим.
— Мне хотелось попробовать понять Квика, — объясняет он. — Жаждущему сенсаций журналисту, конечно, хотелось надеяться, что Томас Квик побывал и в Норвегии, и как-то связать его с тамошними нераскрытыми убийствами.
Жажда журналиста была удовлетворена почти сразу по его возвращении домой. Неожиданно Квик признался в совершении убийства Терес Юханнесен — во многом благодаря норвежскому коллеге Хунстада Свейну-Арне Хавику. Ничего себе!
Хунстад пытается растолковать мне, насколько важным это дело было для Норвегии, и вспоминает поездки с Квиком, о которых он и его коллеги рассказывали в течение нескольких лет.
— И вдруг Квик признаётся! Я уже немало знал о шведских убийствах. Вся эта история была чистым фарсом, без явных доказательств, да и зацепки казались состряпанными на скорую руку. Этому нельзя было верить. Просто цирк какой-то!
Скептический настрой Хунстада вызывает удивление, ведь он написал бесчисленное множество новостных текстов о «серийном убийце Квике». Он был главным норвежским репортёром по делу Квика, и нередко первым рассказывал о свежих новостях расследований.
Хунстад писал о поездке к норвежскому лагерю беженцев, где Квик, по его собственному заверению, похитил двух мальчиков. А на следующий день после выхода статьи, 24 апреля 1996 года, Томас Квик уже читал в газете «Дагбладет» о других норвежских убийствах, с которыми, возможно, как-то был связан.
Учитывая прежние пристрастия Квика и его любовь к мальчикам, Хунстад предлагал обратить внимание на исчезновение тринадцатилетнего Фроде Фале-Лёэна, пропавшего в июле 1974 года. Источник в полиции также говорил, что есть смысл вернуться к убийству семнадцатилетней Трине Йенсен из Осло в 1981‐м и семилетней Марианн Ругас-Кнутсен, которая исчезла в Рисёре в тот же год.
Вернувшись в Сэтерскую лечебницу, Томас Квик во время очередного терапевтического сеанса вдруг начал припоминать, как убивал Трине, Марианне и Фроде — всех тех, кто упоминался в газете «Дагбладет». Возникавшие в его сознании фрагментарные образы сопровождались сильными конвульсиями.
Квику, правда, было нелегко вспомнить имя «Фроде», поэтому его он называл «Бьёрном» — в кавычках.
Создателю столь полезной статьи посчастливилось стать хорошим другом Томаса Квика — и дружба эта пригодилась им обоим.
— У меня был его номер телефона, я мог звонить в любое время, да и отношения у нас сложились очень хорошие. Мы много общались и… он же был коммерсантом. Каждый раз, когда мы встречались, он хотел что-то за это получить, — рассказывает Коре Хунстад.
Как-то раз Квик потребовал новый дорогой компьютер в обмен на интервью. Из сохранившегося факса от 20 мая 1996 года можно узнать, как Хунстад объясняет Квику, что «Дагбладет» отказалась выполнить это требование — зато на это согласилась радиостанция Р4. Чуть позже Квик пишет: «Я готов встретиться при условии, что получу двадцать тысяч крон (у меня сломались колонки, нужны новые). Когда приедешь, у тебя при себе должна быть выписка со счёта, подтверждающая, что деньги переведены. Клаэс об этом знает, так что нет надобности действовать через него. Если согласен — то обещаю дать отличное интервью: мне платят за усилия, а ты взамен получишь хорошую “историю”».
По словам Хунстада, Квик редко просил больше нескольких тысяч, но редакции всё это не слишком нравилось.
— У меня сохранилось письмо, в котором он пишет, что если ему заплатят, то он признается в новых убийствах. Такова расплата, вот каким он мог быть.
Однажды Коре Хунстад захватил с собой в Сэтерскую клинику видеокамеру, чтобы заснять интервью с Томасом Квиком. Квик понимал, что для норвежской публики интерес представляют прежде всего его убийства в Норвегии. Интервью начинается с рассказа Квика о том, как он в 1987 году поехал на машине в Норвегию, где и увидел мальчика лет тринадцати:
«Я останавливаю машину, а он — велосипед. Дело было ближе к осени, в августе или сентябре, часов в семь вечера. Мальчик понимает, что происходит нечто странное. Он отмахивается от меня и собирается бежать. На нём тонкая куртка, за неё я его и хватаю. Потом я бью его в челюсть, он падает, а я ударяю его головой об асфальт, и он то ли теряет сознание, то ли умирает. Я кладу тело рядом с машиной и как-то по-особенному ставлю велосипед. Всё происходит на перекрёстке, вокруг многоквартирные дома. Потом я возвращаюсь к машине, переезжаю велосипед. На машине следов почти нет, а вот от велосипеда мало что осталось».
Это убийство произошло в Лиллестрёме к северу от Осло, его посчитали обыкновенным ДТП, заявил Квик. Коре Хунстад смекнул, что у него появилась запись признания в убийстве, о котором раньше никто и не подозревал. «Сенсация», — подумал он.
Квик принялся рассказывать ещё об одном норвежском убийстве — на сей раз женщины-проститутки в Осло. Такая жертва уже значилась в материалах дела — ей была Грю Стурвик — однако Квик пояснил, что речь идёт о другом убийстве.
— Вы говорили об этом полиции? — спросил Коре Хунстад.
— Думаю, этот рассказ появится ближе к осени. Тогда-то я и поведаю о проститутке, — ответил Квик и сделал глоток кофе. — Могу лишь сказать, что, как мне показалось, она была человеком, употреблявшим наркотики… Наркоманка.
— Можете описать её?
— Лет двадцать пять. Довольно потрёпана жизнью, тёмненькая, убита тремя ударами ножа. Я познакомился с ней в Осло. Не могу сказать, где именно.
— Вы уверены, что она употребляла наркотики? Вы прикинулись возможным клиентом?
— Да-да. Мы едем на машине, немного отъезжаем от Осло, оказываемся в месте, которое мне незнакомо. Район, в котором немало пустых квартир. Там она и умирает.
— Вы с ней вступаете в связь? Насилуете её?
— Нет.
Квик точно не помнил дату, но, по его мнению, произошло это в 1987‐м году.
Затем речь зашла об убийстве Марианне Ругас-Кнутсен. К тому моменту Квик уже успел заявить о своей причастности к нему, так что материалы дела находились в работе. Но были и другие преступления.
Квик рассказал, что в 1970‐х ездил на машине в Берген, где встретил паренька лет шестнадцати-семнадцати.
— Это одна из ваших первых жертв в Норвегии?
— Да, моя первая скончавшаяся жертва, — констатировал Квик. — Он добровольно садится в машину, мы выезжаем из Бергена. Я останавливаюсь в лесу, насилую и душу его. Возвращаюсь в Берген, бросаю тело на пристани. Но не в том месте, где я его встретил.
— Тело находится в машине?
— Да, и я оставляю тело одетым.
— То есть, вы одеваете тело.
Когда Коре Хунстад покидал Сэтерскую клинику, его интересовало лишь одно: он заполучил сенсацию или же просто разоблачил лжеца?
У Хунстада были знакомые в полиции, и он попытался разузнать хоть что-то о потенциальных жертвах Квика. Вскоре ему стало ясно: в Норвегии не было смертей, исчезновений или убийств, которые подходили бы под описания Квика. С большой долей вероятности Квик просто-напросто выдумал всё это.
Я нахожусь под большим впечатлением от того, что Квика в очередной раз уличили в признании в убийствах, которых никогда не происходило. Я не могу понять: почему Хунстад не занял более критическую позицию в отношении Квика?
— Я никогда ему не верил, — говорит Хунстад. — Я пытался разобраться в поведении серийных маньяков и узнал, что они убивают лишь определённых людей. А здесь мы имеем дело и с мальчиками, и с девочками, и с молодыми, и со взрослыми. Прибавьте к этому вечное отсутствие свидетелей, доказательств технического характера — и увидите полный цирк.
Хунстад говорит, что будучи журналистом, он попытался «разгадать эту загадку», но мне трудно понять, что он имеет в виду.
— Чем больше людей будет копать, тем лучше, — подытоживает Хунстад, желает мне удачи и прощается.
В приговорах, вынесенных по делам об убийствах Трине Йенсен и Грю Стурвик 22 июня 2000 года, ни о какой «загадке» не было и речи. При ближайшем рассмотрении протоколов предварительного следствия мы снова видим, как истории меняются и обрастают новыми подробностями при личном общении Томаса Квика и его окружения. На допросах он рассказывает, как ударяет своих многочисленных норвежских жертв ножом, дубинкой, топором, металлическим фаллоимитатором, а если не хватает фантазии, то просто бьёт их обо что-нибудь головой, забивает локтями или ударяет о какую-нибудь часть машины. На неправильные, но важные моменты в его историях пытаются обратить внимание и исправить их, но в итоге рассказ всё равно не получается гладким, поэтому следователь вынужден проводить допросы снова и снова.
И всё же даже в конечных историях Квика было столько нестыковок с результатами экспертиз, что Кристер ван дер Кваст предпочитал представить суду лишь заключение судмедэкспертов Андерса Эрикссона и Кари Урмстад, которые перечислили только те повреждения, что более-менее соответствовали указанным Квиком.
По той же причине суду не демонстрировались ни результаты вскрытия, ни заключения об анализе ДНК спермы, обнаруженной в теле изнасилованной Грю Стурвик. Объяснялось это просто: Квик говорил суду о «стойком ощущении», будто у него во время полового акта «не произошло эякуляции», хотя на допросах он утверждал обратное.
Этого оказалось вполне достаточно и прокурору, и адвокату, и врачам, и судьям.
Подтверждением истории Квика, которое также было упомянуто в решении суда, был ремешок, обнаруженный рядом с разложившимся телом Трине Йенсен и, вероятно, послуживший орудием убийства. Ремешок был от её сумки, о чём не было известно журналистам: потому-то суд и обратил особое внимание на упоминание Квиком этой пикантной детали.
Впервые имя Трине Йенсен Квик «вспомнил» 4 октября 1996 года. В этот день должен был состояться второй следственный эксперимент по делу об убийстве Йенона Леви.
Однако до начала действа Квик начинает требовать провести допрос.
У него появились новые сведения, которыми он готов поделиться со следователями, и затягивать с этим нельзя.
Сеппо Пенттинен, Клаэс Боргстрём и Томас Квик сидят в импровизированной комнате для допроса в Сэтерской клинике. В 10.15 Пенттинен включает диктофон.
— Пожалуйста, Томас, — говорит Пенттинен.
— Я просто хочу дать вам некоторую информацию. Очень коротко. Я не собираюсь отвечать на вопросы, но всё же хочу заявить об этом сегодня — до того как мы начнём разбираться со всей этой историей в Рёрсхюттане. Просто не хочу, чтобы мои сведения стали помехой. Я хочу заявить, что спустя два сезона после смерти Юхана, то есть летом 1981 года, я ездил в Осло, где похитил женщину, которая, по моим представлениям, находилась в ювенильном возрасте. Её звали Трине Йенсен. Я увёз и убил её. На сегодня всё.
Пенттинен констатирует: аудиенция завершена. На часах 10.17. Заявление длилось две минуты.
«Допрос», на котором Квик признаётся в убийстве Трине Йенсен, примечателен по ряду причин. Во-первых, конечно, из-за его длительности и требования подозреваемого не задавать вопросов. Но куда интереснее подробности, которые упоминает Квик: жертву звали Трине Йенсен, она была в ювенильном возрасте и исчезла из центра Осло летом 1981 года. Все данные верны, и все их можно обнаружить в нескольких газетах.
В феврале 1997 года Томас Квик вновь заговорил об исчезновении Трине Йенсен, однако следователи опять не обратили внимания на его заявление, поскольку, вероятно, были заняты чем-то ещё. В марте 1998-го вопрос всплыл снова — на сей раз в интервью, которое Квик дал Коре Хунстаду. В нём он упомянул, что «скоро расскажет об убийстве Трине».
Только 27 января 1999 года с Квиком начинают говорить о Трине во время очередного допроса, где Томаса расспрашивают об огромном количестве потенциальных жертв. Он раскрывает ещё несколько деталей: например, говорит, что бросил тело Трине на лесной дороге рядом с хозяйственной постройкой. Сеппо Пенттинен пытается добиться от него чего-то большего:
— Вы говорите, что оскверняете её тело; что вы имеете в виду?
— Ну, я оскверняю её тело разными способами.
— Разными способами?
— М-м.
— Вы говорите довольно тихо, поэтому хочу прояснить. Вы можете назвать хотя бы один способ?
— Нет.
Беседа напоминает разговор со стеной, но, когда Квика прижимают сильнее, он выдаёт немного информации: например, что Трине была обнажённой, когда Квик выбросил её в лесу, и что произошло это, вероятно, к северу от Осло — «ну, у меня как-то не очень со сторонами света». И наконец, он решает прекратить расспросы словами: «Да-да, хватит об этом, оставим её».
На новом допросе, который состоялся спустя две недели, он утверждает, что ударил Трине по голове, из-за чего девушка скончалась, однако больше ничего он рассказать не готов. 17 мая его снова допрашивают.
Пенттинен: Вы можете что-то сказать о её возрасте и внешности? Томас Квик: Нет, сейчас не могу.
Пенттинен: Что мешает вам рассказать об этом? Внешность: она была светлой или тёмной, высокой или низкой, полной или худой?
Томас Квик: Светлее, чем тёмная, выше, чем низкорослая и чуть полнее, чем худышка.
Томас рисует карту местности, которая, разумеется, полна неточностей — конечно, если не принимать в расчёт утверждения некоторых лиц о том, что здесь мы имеем дело с «проблемой правой и левой стороны». В зеркальном виде его описание выглядит в целом не так уж плохо.
Пенттинен спрашивает, в отношении каких частей тела Квик применял насильственные действия.
— В отношении живота, — отвечает тот.
— Вы помните, говорили ли что-то иное на других допросах? — уточняет Пенттинен.
— Нет, — говорит Квик.
Пенттинен интересуется, не припоминает ли Томас ещё какуюнибудь женщину.
— Едва ли, — заявляет Квик.
— В таком случае, вы подозреваетесь в убийстве Трине Йенсен, — констатирует Пенттинен.
28 мая 1999 года, за шесть дней до запланированного допроса Томаса Квика об убийстве Трине Йенсен, Квику звонит Сеппо Пенттинен и говорит, что тому необходимо будет «предоставить сведения об одежде и возможных предметах, с которыми он связывает жертву». Самым важным «предметом» в этом случае был, конечно, ремешок — предполагаемое орудие убийства.
Телефонный разговор не записывался, поэтому сложно сказать, как именно развивалась беседа, но и в этом деле Сеппо Пенттинен предпочёл обсуждать с Квиком самые важные вещи без диктофона.
Судя по записям Пенттинена, Томас рассказал, что у Трине Йенсен была «сумка с ремешками, которые были чуть длиннее дверной ручки». А когда выясняется, что ремешки сумки были длинными и что они представляют интерес для следствия, становится несложно догадаться, как мог использоваться один из них.
3 июня 1999 года на очередном допросе Томас Квик рисует новую карту, которая при правильном подходе начинает напоминать реальное место: правда, при условии, что к карте поднесут зеркало. Квик рассказывает, что Трине выходит из его машины и «идёт к своей»; тогда он набрасывается на неё с ножом и ударяет девушку несколько раз. По его словам, следы крови можно обнаружить на участке длиной около тридцати метров.
Трине падает, и Квик видит: она на грани жизни и смерти. Он вновь набрасывается на неё, и она, лёжа на земле, умирает. Удары ножом приходятся на переднюю часть туловища.
«Я бы сказал, в области груди и, возможно, живота», — уточняет он. Несмотря на информацию о длинных ремешках сумки, Квик умудряется указать неверную причину смерти Трине. Сеппо не просит его продолжить повествование: вместо этого он пытается заострить внимание на предметах, которые были у девушки.
Квик говорит, что помнит «сумку с… э… тем ремнём». Для Пенттинена это сигнал.
— А что за ремешок у сумки?
Квик не может точно ответить; он лишь молчит и вздыхает.
Сеппо Пенттинен подаёт уже знакомый сигнал, который он использует каждый раз, когда Квик на верном пути:
— В вашей памяти возникает что-то связанное с ремешком? Я вижу по вашему лицу, что это мешает вам говорить.
— Да, это нелегко, — соглашается Квик.
— А что именно вы связываете с сумкой и ремешком?
— Я хотел сказать, что хватаю ремень и использую его… э…
— Вы собирались сказать, что воспользовались ремешком? Каким образом? Вы можете объяснить? — спрашивает Пенттинен и для верности добавляет: — Ну, конечно, если так всё и было.
Квик вздыхает и отвечает, что точно не помнит, однако Пенттинен и не думает сдаваться.
— С ним что-то происходит?
— Я помню, что держу его… э…
Квик пытается показать приблизительную ширину ремешка: всего пара сантиметров, что не имеет совершенно ничего общего с сумкой Трине, но Пенттинен продолжает:
— Из чего он? У вас возникают какие-то ощущения?
— Да, есть определённые ощущения и… э…
— Если подумать о фактуре, — намекает Пенттинен.
— Да, что-то вроде кожи… или как это называется, — пытается подстроиться Квик.
Ответ неверный, ведь Пенттинен знает, что ремешок был тканевым, и он быстро меняет тему:
— И что происходит с этим ремешком? Вы ведь постоянно о нём говорите.
— Я бы сказал, что связал им щиколотки жертвы, но это не так.
Вопросам Пенттинена нет конца, и Квик рассказывает, что Трине совсем не понравилось, когда он взял ремешок. Терпению Пенттинена приходит конец, и он начинает напрямую подводить Квика к нужным ответам:
— Давайте говорить открытым текстом, Томас! Я вижу, что речь идёт о чём-то, что вы хотите до меня донести, но это сложно и вам что-то мешает.
— Да, очень сложно, — соглашается Квик.
— Вы не связываете ноги жертвы, а используете ремешок как-то по-другому, я правильно понимаю?
Томас Квик пытается вернуться к теме страха Трине перед ремешком, а затем вновь заговаривает о ноже. Но Пенттинен его не слушает:
— Я пытаюсь понять вас, ваш язык тела и так далее, и предполагаю, что-то случается с ремешком сумки. На каком этапе он используется? Где вы находитесь? Попытайтесь рассказать об этом.
Вопрос не в том, используется ли ремешок. Вопрос в том, где и как он используется.
До следующего допроса, состоявшегося 1 сентября 1999 года, у Квика было целых два месяца на размышления. Более того, ему удалось выудить немного информации у шведских и норвежских полицейских, которые в августе проводили с ним следственный эксперимент в тех местах, где были обнаружены тела Трине Йенсен и Грю Стурвик.
А дальше всё пошло как по маслу: на очередной терапевтической беседе с Биргиттой Столе Квик признался, что смог соприкоснуться с крайне важными воспоминаниями.
На допросе Томасу Квику, Сеппо Пенттинену и Кристеру ван дер Квасту совместными усилиями удаётся прийти к правде: ремешок сумки использовался для удушения девушки.
Наконец-то, спустя два года и одиннадцать месяцев с того момента, как Томас Квик заявил о причастности к убийству Трине Йенсен, у них появляется информация, которую можно использовать в качестве доказательства в суде.
А что насчёт видеозаписи следственного эксперимента? На этой знаменитой пленке, продемонстрированной на слушании, видно, как Томас Квик 16 августа 1999 года ведёт процессию, состоящую из шведских и норвежских полицейских и ещё нескольких человек, прямиком к месту, где было найдено тело Трине Йенсен. Во время поездки машина проезжает ещё и парковку, где было обнаружено тело Грю Стурвик. Тут у Квика случается сильнейшая паническая атака, хотя никто из находившихся в автомобиле — по крайней мере, как было сказано на суде — не знал об этом убийстве. Лишь после того как они проехали это место и увидели реакцию Квика, у них появились подозрения: Квик также причастен и к смерти Грю Стурвик.
Примечательно, но мои норвежские коллеги рассказывают, что полиция Осло практически сразу связала эти два убийства на сексуальной почве, предположив, что Трине и Грю стали жертвами одного человека. Более того, мне удаётся обнаружить, что и Грю, и Трине упоминались в газетах в связи с расследованиями в отношении Квика. Учитывая утечку информации из полиции и свободный доступ Квика к известным ей сведениям, стоит задаться вопросом: какую ценность представляла его способность показать эти места, особенно спустя пятнадцать и двадцать лет после вероятного совершения убийств?
