Клаэс Боргстрём всё ещё виделся мне самой большой загадкой в деле Томаса Квика. Он был слишком умён, чтобы не замечать обмана, творившегося все эти годы, и слишком честен, чтобы сознательно способствовать столь крупному скандалу в правовой системе.

Так кто же он такой? И какие мысли бродят под его мальчишеской шевелюрой? До выхода программы остаётся около четырёх недель, и стоит выяснить ещё пару деталей. Я предпринимаю последнюю попытку получить доступ к фрагментам костей, а Йенни Кюттим гоняется за бесследно исчезнувшими материалами допросов. Сестра-близнец Стуре Гун находит свои дневники, где она записала дату допроса и имя полицейского, который с ней беседовал. Дело было в пятницу утром 19 мая 1995 года, и приходила к ней Анна Викстрём с каким-то местным стражем порядка. Мы уже пытались заполучить эти протоколы — как и данные допросов других братьев и сестёр Стуре. Йенни звонит Сеппо Пенттинену, чтобы, ссылаясь на записи Гун, сообщить: сокрытие подобных документов уголовно наказуемо.

Вечером того же дня копия допроса Гун приходит по факсу в студию SVT. Из протокола следует, что он прикреплён к расследованию убийства на озере Аппояуре.

На следующий день я принимаюсь изучать новые документы.

Гун начинает с рассказа о семье и доме. По её мнению, «школьные годы и время с семьёй в целом были очень хорошими».

«Гун говорит, что всегда считала Стуре очень одарённым и много знающим. Она вспоминает, что Стуре всегда читал газеты и новости, в результате чего стал очень образованным. Она также упоминает, что брат с самого детства интересовался политикой.

Стуре не увлекался спортом, и ему было сложно найти общий язык с одноклассниками. Поэтому он часто оказывался в стороне и общался в основном с Гун.

Гун иногда казалось, что одноклассники издеваются над Стуре; она припоминает, как однажды несколько ребят заперли его в уличном туалете на скотном дворе.

Сейчас Гун не может сказать наверняка, страдал ли Стуре от подобного обращения.

С остальными членами семьи они общались очень тесно, и сама Гун любила проводить время с братьями.

Учась в старших классах, Стуре немало времени уделял школьной газете.

О собственном детстве у Гун остались только хорошие воспоминания. Она вспоминает, что у отца был крутой нрав и нередко он, выйдя из себя, швырял на пол кастрюли. Причину конфликтов она не помнит, но помнит, что они быстро разрешались.

В терапевтических беседах Стуре упоминал, что подвергался сексуальным домогательствам со стороны родителей, и это стало “шоком” для Гун. Она говорит, что такого вообще не могло быть. Даже позднее, анализируя своё детство, она не могла себе представить ничего подобного».

Гун с теплотой вспоминает и время в Йокмокке, где они со Стуре учились в Народной школе. Однажды она увидела, как Стуре ходил у общежития и кричал. Она помогла ему успокоиться, но так и не узнала, что произошло. Уже тогда она начала подозревать, что брат пристрастился к наркотикам. Его пребывание в различного рода заведениях она также считала попытками взрослых избавить его от зависимости.

«Касательно признаний Стуре Гун поясняет, что информация, представленная в СМИ, и сведения, полученные от следователей, вызывают у неё сомнения. По её словам, поведение Стуре в последние годы вызывает у братьев и сестёр много вопросов. Причина в том, что они никогда не замечали в Стуре ничего особенного, кроме его наркотической зависимости, с которой, по их общему мнению, он боролся.

Ранее в ходе допроса затрагивался вопрос о сексуальных домогательствах родителей в отношении Стуре. Гун находит это заявление совершенно безумным и считает, что должны существовать какие-то другие мотивы, побудившие Стуре поступить так. Она говорит, что сама не раз вспоминала случаи, когда Стуре падал и так сильно ушибался, что терял сознание.

В конце допроса Гун просят кратко описать семью.

Мать Тира: заботилась о семье. Радостная, готовая прийти на помощь.

Отец Уве: молчаливый, постоянно в размышлениях, но всегда справедливый.

Старшая сестра Руна: радостная и приятная в общении.

Стен-Уве: непростой, его сложно понять, склонен всё анализировать, с крутым нравом, но приятный.

Турвальд: очень приятный человек, живущий своей жизнью.

Эрьян: вечный ребёнок, желает всем добра.

Стуре: приятный, экстраверт, умный.

Ева: вечно чирикает, радостная, экстраверт».

Нас с Йенни этот документ обнадёживает: значит, отсутствующие у нас материалы допросов всё-таки сохранились, и найти их можно у Сеппо Пенттинена. И всё же он выслал копию одного, а не двух допросов Гун Бергваль — причём только того, о дате и месте проведения которого мы точно знали. О допросе, на котором она рассказывает о конфирмации, подтверждающей алиби Стуре на момент убийства Томаса Блумгрена, по-прежнему ни слуху ни духу.

Как-то утром по пути в Стокгольм я под влиянием внезапного порыва набираю номер канцлера юстиции Йорана Ламбертца и интересуюсь, будет ли у него в это утро время встретиться за чашечкой кофе. Он приглашает меня в свой офис.

На дворе прекрасный зимний день. Я выхожу с вокзала, иду по мосту на остров Риддархольмен в сторону блистательного дворца, в котором теперь расположены рабочие комнаты канцлера. Ламбертц принимает меня в своём кабинете на втором этаже.

У канцлера юстиции много разных обязанностей, которые нередко вступают в противоречие друг с другом.

Канцлер юстиции — это главный омбудсмен правительства и адвокат государства. Он должен оказывать юридическую помощь правительству и представлять страну в судах. Если, например, государство ущемляет права какого-то гражданина, который из-за этого решит обратиться в суд, то именно канцлер юстиции должен выступать в качестве адвоката государства. В то же время от имени правительства он должен осуществлять надзорную деятельность за ведомствами и судами и быть гарантом правовой безопасности и неприкосновенности граждан. Если государственный орган допускает ошибку — скажем, приговаривает невинного человека к тюремному заключению — именно канцлеру юстиции поручается определить размер компенсации ущерба.

Одним словом, это очень своеобразная должность. Канцлер юстиции олицетворяет собой хорошее государство и неподкупного чиновника и должен вселять уверенность, что вышестоящие желают гражданам добра — какими бы невообразимыми ни казались конфликты интересов.

Когда канцлер юстиции Ханс Регнер покидал свой пост в 2001 году, министр юстиции Лайла Фрейвальдс решила поднять вопрос о возможных кандидатах на этот пост. Дело поручили директору правового департамента Министерства иностранных дел Йорану Ламбертцу, который позже рассказывал:

«Я представил Лайле Фрейвальдс несколько имён и подчеркнул преимущества каждого кандидата. А потом добавил: “Но вообще-то, я бы и сам не прочь получить эту работу”».

Так и вышло. Йоран Ламбертц представил себя поборником соблюдения законов. Он открыто заявлял, что в тюрьмах сидит немало невинно осуждённых, что полицейские лгут, защищая своих коллег, а судьи нередко ленятся, вынося приговоры. Ко всеобщему удивлению Ламбертц также принял участие в ряде пересмотров дел и даже сам подал прошение о пересмотре дела осуждённого за убийство человека, который, по мнению Ламбертца, не совершал этого преступления. В Швеции появился канцлер юстиции, который нередко упоминался в газетных статьях и не боялся бросить вызов сильным мира сего. Пожалуй, можно без преувеличения сказать, что он завоевал народную любовь.

В мае 2004 года Йоран Ламбертц организовал «Проект правовой защиты канцлера юстиции», и два года спустя вышел отчёт под названием «Невинно осуждённые». В него вошли дела с 1990 года, по которым срок наказания превышал три года и после пересмотра которых осуждённых признали полностью невиновными и отпустили на свободу.

В отчёте говорилось, что пересмотры дел такого рода до 1990‐х были большой редкостью. Три дела из тех, что были пересмотрены, касались известных убийств, о которых много писала пресса. Остальные вообще имели эффект разорвавшей бомбы: восемь из одиннадцати невинно осуждённых получили срок за преступления сексуального характера, причём во многих из них речь шла о домогательствах к детям и подросткам.

В нескольких случаях девочки-подростки в разговоре с психологами и терапевтами упоминали, что к ним приставали их собственные отцы или отчимы.

Отчёт подвергся острой критике со стороны ряда выдающихся юристов — причём среди прочих его критиковали Маделен Лейонхювуд и Кристиан Дисен, известные борцы против сексуального насилия в отношении детей. Они даже требовали отставки Йорана Ламбертца.

Стоит заметить, что я в этом случае тоже не могу оставаться беспристрастным: два из упомянутых в отчёте канцлера юстиции дела были пересмотрены после того, как я сделал о них репортажи, внимательно изучив материалы. Речь идёт о двух мужчинах в «Кейсе “Ульф”», где дочь одного из фигурантов дела на терапевтическом сеансе упомянула об ужасных издевательствах с элементами сатанизма и даже ритуальных убийствах. При этом следствию удалось собрать объёмную доказательную базу, которая свидетельствовала о том, что девочка лжёт. Полиция, прокурор и государственное обвинение тщательно скрывали эти сведения.

В полемике, вспыхнувшей вокруг отчёта канцлера юстиции, в основном обсуждались два вопроса: какие свидетельские показания можно считать надёжными и какова должна быть роль терапевтов и прокурора в правовой системе. В целом эти же вопросы применимы и к случаю Томаса Квика. Те, кто поддерживал Ламбертца, в основной своей массе относились к признаниям Стуре Бергваля весьма скептически.

Не было ничего удивительного в том, что только-только вступивший в должность Йоран Ламбертц высказывал сомнения в виновности Томаса Квика. Родители Юхана Асплунда, встретившись с Ламбертцем, заявили, что впервые увидели чиновника, который понимал их и всерьёз воспринимал их слова.

«Он призывал нас предоставить основания для того, чтобы он мог подробнее изучить все восемь судебных решений в отношении Томаса Квика», — рассказывает мне Анна-Клара Асплунд.

Адвоката Пелле Свенссона, действовавшего от имени супругов Асплундов в 1984 году, когда те решили подать иск против бывшего сожителя Анны-Клары, попросили составить нужное заявление. 20 ноября 2006 года он подал канцлеру юстиции прошение на шестидесяти трёх страницах, подкрепив его несколькими коробками судебных решений, материалов предварительного следствия, видеозаписей и тому подобных документов.

Прошение поддержали супруги Асплунд и брат Чарльза Зельмановица Фредерик, также не веривший в то, что Квик причастен к преступлениям. Канцлер юстиции огласил своё решение спустя неделю, и это удивило многих. Неужели он и правда успел изучить всё, что ему предоставили, всего за неделю? Его решение гласило:

«Канцлер юстиции не будет инициировать предварительное расследование или предпринимать каких-либо иных действий по данному делу».

Обоснование решения заняло восемь страниц, заканчивающихся следующим образом:

«Решения, вынесенные в отношении Томаса Квика, хорошо изложены и обоснованы. В них, среди прочего, содержится подробное описание доказательной базы, которая послужила основой для решения суда».

Ламбертц также похвалил работу Кристера ван дер Кваста и Сеппо Пенттинена:

«Принимая во внимание критические замечания со стороны заявителей в сторону прокурора и следователя, я хочу особенно подчеркнуть, что в процессе изучения материалов мной не было замечено каких-либо оснований полагать, что работа проведена некачественно».

Такое решение вызвало споры об истинных мотивах Ламбертца столь быстро и легко отказаться от дела Квика. Особенно удивляли его положительные оценки работы полиции, прокурора и судей.

К тому моменту Ламбертц уже нажил себе врагов как в полиции и прокуратуре, так и в судебной системе. К числу неприятелей можно добавить и журналистов: он успел подать в суд на ответственного редактора газеты «Экспрессен» по делу о свободе печати. Более того, у него хватало недоброжелателей и в когорте борцов с любыми формами сексуального насилия. Одним словом, его будущее на посту канцлера юстиции оказалось под угрозой.

Йоран Ламбертц категорически отрицал, что его волнуют подобные вещи. Я, кстати, тоже примкнул к ряду сомневающихся, и теперь у меня появилась отличная возможность лично задать канцлеру вопрос о том, что он успел почитать по делу Квика, прежде чем принять такое решение.

— Только сами решения, — признаётся он. — Я перечитал их дважды, причём второй раз — с красной ручкой.

Затем он передал материалы — или, по крайней мере, их часть — своим помощникам. Во время своего визита я встречаюсь с одним из них — он выглядит совсем неопытным юристом, который, по всей видимости, счёл прошение Пелле Свенссона не слишком интересным. Когда мы видим его у кофе-машины, Йоран Ламбертц радостно восклицает:

— У вас общие интересы!

Мы пожимаем друг другу руку, и молодой юрист холодно говорит:

— Да, но разные точки зрения.

— Да ладно, — отвечаю я, — поговорим об этом через год-другой.

В глубине души мне его жаль. Ему дали всего пять рабочих дней на то, чтобы составить представление об этом невероятно большом и сложном материале. Его куда более опытный коллега Томас Ульссон потратил несколько месяцев только на то, чтобы изучить документы по одному из признаний Квика. И вот этот розовощёкий юрист предоставил Ламбертцу анализ, который лёг в основу решения, ставшего чуть ли не самой роковой ошибкой канцлера юстиции.

Ответ Ламбертца стал последним гвоздём в крышку гроба, навсегда лишившим надежды Пелле Свенссона, Асплундов и многих считающих Ламбертца единственным, кто способен разобраться с этим скандальным событием. Для прокурора же решение стало главным козырем во всех дискуссиях: дело было изучено и не опровергнуто представителем самой высшей инстанции. Я и сам не раз слышал этот аргумент: сначала от Губба-Яна Стигсона во время нашей самой первой встречи в Фалуне, а недавно и в офисе Клаэса Боргстрёма.

Меня поражает, насколько легкомысленно Йоран Ламбертц подходит к этому вопросу. Я рассказываю о своём расследовании, начинаю с первого приговора и объясняю, как пришёл к выводу, что в этом деле вообще отсутствуют доказательства. Более того, многое говорит о том, что Квик не имел отношения к похищению Чарльза Зельмановица. Я описываю, как действовал прокурор, если что-то не сходилось. Ламбертц с интересом выслушивает мои доводы, а я не боюсь говорить откровенно. Сообщаю, что Стуре Бергваль отказывается от своих признаний, и мы разбираем обвинение за обвинением. Приближается время обеда, и мне пора идти. И тут Ламбертц соглашается, что моя история интересна, но всё, о чём я рассказал, не имеет значения. Ведь не разгадана главная загадка: как Квику удалось узнать подробности смерти Трине и Грю? И как он смог привести полицию туда, где были обнаружены останки?

Я вынужден признать: этими делами мы занимались меньше всего, и у меня пока нет ответов на все вопросы.

Я выхожу из кабинета канцлера юстиции с камнем на сердце. Йоран Ламбертц мне всегда нравился, и я считал его человеком чести. Мои слова должны были вызвать в нём раскаяние — но нет, ничего подобного не произошло.

В этот самый момент я вдруг понимаю: силы, защищающие непогрешимость судебной системы, куда мощнее, чем я предполагал. А это значит, что история с Квиком будет продолжаться, пока мы не раздобудем ответ на самый последний вопрос. Для меня это означает лишь одно: работа ещё не закончена.