Два дня судьи Хедемуры Леннарт Фуруфорс и Матс Фриберг слушали показания мамы Терес Ингер-Лисе Юханнесен, норвежских полицейских и Томаса Квика. Выяснилось, что с Квиком в Норвегию ездил шестнадцатилетний Патрик Улофссон, который также принимал участие в похищении и убийстве девочки. По словам Квика, Патрик изнасиловал Терес на одной из смотровых площадок по дороге в Эрьесский лес.

Узнав об этом, судьи подозвали Кристера ван дер Кваста и Клаэса Боргстрёма, чтобы узнать, почему Патрика не привлекли для дачи показаний.

Прокурор и адвокат в один голос заявили, что в этом не было необходимости, чем суд в итоге и удовлетворился.

Удивительно, но ни ван дер Кваст, ни Боргстрём ни разу не изъявили желание выслушать ни одного из названных Квиком сообщников.

Йонни Фаребринк, который, если верить Квику, отвёз его к озеру и вместе с ним убил супругов Стегехёйс, не был привлечён к суду и даже не давал свидетельских показаний — хотя захотел лично принять участие в процессе, ведь он проходил по делу как соучастник и потому желал доказать свою невиновность. Руне Нильссона из Мессауре, которого якобы возили на место преступления, на заседание суда также не пригласили.

В убийстве Йенона Леви, по словам Квика, принимал участие и Патрик. Суд захотел услышать его показания, но и тут прокурор и адвокат настояли на своём.

Свидетель убийства Чарльза Зельмановица, названный Квиком, был уже мёртв. Однако Квик упомянул и ещё одного сообщника — правда, «участвовавшего в убийстве», в котором Квика в итоге не признали виновным.

Упоминание всех этих лиц, которые могли знать о преступлениях Квика, заставляют задуматься: а часто ли у серийных убийц бывают сообщники?

Эксперту в области психиатрии Ульфу Осгорду, работавшему в группе профилирования преступника, Главное полицейское управление поручило внимательно изучить этот вопрос.

— Для этого мне необходимо знать точное количество соучастников, — сказал Осгорд Яну Ульссону. — Мне также необходимо понимать, в каких отношениях эти люди состояли с Квиком. Но в первую очередь я хотел бы ознакомиться с материалами допросов.

Ульссон передал слова Осгорда ван дер Квасту и Пенттинену, однако услышал отказ:

— Об этом не может быть и речи.

Изучив все имевшиеся в мире данные о серийных убийцах, Осгорд всё же смог сделать вывод — пусть и очень общий. Мне он рассказывает об отчёте, который передал следствию:

— Пятеро сообщников Квика — мировой рекорд. Вывод очевиден: это просто не может быть правдой.

Нерадостное заключение было принято без комментариев. С тех пор никто из занимавшихся делом Квика ни разу не обратился к Осгорду.

— В этом расследовании инакомыслие было недопустимо, — поясняет он. — Предлагаешь новую версию — и тебя тут же вышвыривают.

Новых заданий от комиссии Ульфу Осгорду не поступало. Его удивляло это ледяное молчание:

— Я, конечно, не утверждаю, что речь идёт о секте, но их методы очень напоминали сектантские: обсуждения и дискуссии не приветствовались, а авторитет некоторых лиц был поднят до небес.

Однако, несмотря на реакцию прокурора и следователей, Ульф Осгорд продолжил просматривать приговоры и материалы дел. Вскоре он окончательно убедился: Квик не может быть серийным убийцей.

— Ничто в его словах и действиях не соответствует нашим знаниям о преступниках. Улик не существует, а всё, что нам известно о серийных маньяках, явно свидетельствует в пользу того, что Томас Квик невиновен.

С ролями Свена-Оке Кристиансона в работе с Томасом Квиком по-прежнему было понятно далеко не всё, однако он выступал в качестве консультанта прокурора и следователя. В слушании по делу об убийстве Терес он рассказал, что проверил работу памяти Квика и пришёл к выводу: память функционирует в рамках нормы.

Кое-что в рассказах Квика было практически невозможно объяснить. На первых допросах его описания Терес и жилого района Фьелль были полностью ошибочны, но со временем ему удалось «вспомнить» такие подробности о жертве, окружении и самом преступлении, что даже простому обывателю становилось неясно: как человек может помнить такие детали спустя столько лет?

На этот вопрос у Кристиансона был чёткий ответ. В суде Хедемуры он рассказал, что «травмирующие события хорошо запечатлеваются в памяти, однако существуют защитные механизмы, вытесняющие подобные образы из сознания». Это суждение прекрасно объясняло сразу два факта — ошибочные воспоминания Квика и возникающие в его памяти мелкие, но очень точные детали.

Помогая с расследованием преступлений Квика, Свен-Оке Кристиансон читал лекции о своём пациенте, собеседнике и объекте исследования. Дав показания в суде по делу об убийстве Терес, он, не дожидаясь приговора, провёл в Гётеборге встречу с громким названием «Как понять серийного убийцу?»

На встречу пришло довольно много людей. Первое, что они увидели, была огромная фотография Томаса Квика и его сестры-близнеца на большом экране. Их сфотографировали в летний день у домика бабушки и дедушки, рядом с клумбами цветущих роз. На близнецах нарядная одежда: на ней — юбка, на нём — короткие штанишки. Они держатся за руки и выглядят вполне счастливыми.

«Можно ли, взглянув на этих детей, понять: кто из них станет серийным убийцей? — задал риторический вопрос Кристиансон. — Я считаю, что человек не рождается маньяком: он им становится. То, что Квик сделал с Терес Юханнесен, невозможно понять. Но мы можем объяснить, как он дошёл до этого и какова его логика. Нередко совершение преступления — это выплеск мыслей, чувств и воспоминаний, с которыми человек не в состоянии справиться».

Похоже, никому не было дела до того, что Кристиансон с самого начала заявил о виновности своего пациента, что он открыто говорил о нём и показывал фотографию его сестры-близнеца, которая в тот момент пыталась сделать всё, чтобы никто вообще не знал о том, что у неё есть брат.

Зрители завороженно внимали объяснениям Кристиансона, основанным на столь популярной в Сэтерской клинике теории объектных отношений.

«Убийства можно рассматривать как своего рода повествование серийного убийцы о собственных травмирующих воспоминаниях», — утверждал Кристиансон, вторя словам своей наставницы — Маргит Норель.

С Томасом Квиком теперь работала сплочённая команда, где ни у кого не возникало сомнений относительно его вины. И все они твёрдо придерживались этой позиции. В своей книге «Расширенная методология допроса и собеседования» Свен-Оке Кристиансон выражает «особую благодарность» Маргит Норель и Биргитте Столе за «высокую компетентность».

Будущее казалось очевидным: новые расследования и новые обвинения.

Квика признали виновным в убийстве Терес. Приговор был очень подробным и, на первый взгляд, хорошо обоснованным. Но в деле прослеживалась одна особенность: многое указывало на то, что Квик создал свою историю благодаря статьям норвежских газет.

Да и рассказ его казался нелепым: в своём описании он промахнулся абсолютно во всех случаях. Однако эти ошибки постепенно исправлялись, и происходило это на допросах, которые проводил Пенттинен. Весь процесс занял три с половиной года.

Как же получилось, что приговор сумели так грамотно обосновать?

Я ещё раз просмотрел материалы и понял: некоторые «доказательства» вообще не представляли никакой ценности.

Следователи утверждали, что Квик высек на дереве какой-то знак — позднее его обнаружили в Эрьесском лесу. Но что на самом деле рассказал Квик? По его словам, у озера Ринген было дерево толщиной с мужское бедро. На этом дереве Квик якобы высек квадрат, в котором горизонтально расположил букву Y, начинавшуюся в одном из нижних углов фигуры. Однако сколько бы следователи ни искали такое дерево, найти его так и не удалось. Наконец, они заметили маленькую берёзку с трещиной в стволе или, возможно, какой-то зарубкой. Правда, росло это дерево совершенно в другом конце леса. Трещина ничем не напоминала описание Квика; более того, с момента исчезновения Терес прошло немало времени и дерево подросло, так что тогда, в 1988-м, убийца едва ли мог оставить какие-то зарубки «на будущее» именно на нём.

Было и ещё одно доказательство. Квик утверждал, что во Фьелле лежали доски, которые растащили дети. Однако оказалось, что доски появились в этом месте лишь через несколько дней после пропажи девочки.

В сознании Квика Фьелль был небольшим посёлком с низкими виллами на одну семью, и всё же там был банк или магазин. Однако Сеппо Пенттинен по привычке предпочёл услышать лишь то, что ему было нужно, и преувеличил значение того факта, что Квик знал о закрывшемся банке.

Подобных этому «обстоятельств» было предостаточно — вплоть до самого важного доказательства, которое суд подчеркнул в своём решении:

«Однако совершенно особым обстоятельством является его упоминание об экземе на локтевых сгибах Терес. Это обстоятельство не было известно полиции; мать Терес также не говорила об этом, пока полиция, узнав информацию от Томаса Квика, не спросила её».

Но что можно найти в материалах следствия об этой крайне важной детали?

Во время следственного эксперимента во Фьелле 25 апреля 1996 года Квик случайно обмолвился: он «помнит, что у Терес на руке был какой-то шрам, и, говоря об этом, показывает на свою правую руку». Больше он ничего не смог сказать.

Когда девочка исчезла, полиция попросила её мать заполнить анкету с указанием особых примет. В графе «шрамы и иные особенности» она отметила родимое пятно на щеке, но ни слова не написала об экземе.

Норвежские следователи связались с матерью Терес, и та пояснила, что девочка страдала от экземы на локтевых сгибах. Летом ей становилось лучше, и женщина не могла точно сказать, было ли у Терес в день исчезновения воспаление или просто какая-то ссадина на руке.

Перед следующим допросом Квика — 9 сентября 1996 года — норвежцы сообщили об этом Сеппо Пенттинену, и он вновь решил поднять данный вопрос.

Пенттинен: На нашем следственном эксперименте мы или вы упомянули кое-что о внешности Терес. В частности, вы говорите, что у неё было что-то похожее на шрам либо на одной, либо на обеих руках — я точно не помню. Во всяком случае, на этой части тела.

Томас Квик: Да.

Пенттинен: А что вы можете вспомнить об этом сейчас?

Томас Квик: Я не знаю.

Пенттинен: Вы помните, что упомянули это?

Томас Квик: Нет, не помню.

Пенттинен говорит «на руках», хотя Квик показывал только на свою правую руку. Более того, следователь явно намекает, что руки Терес могут сыграть не последнюю роль в этом деле. На допросе 14 октября Пенттинен вновь поднимает эту тему.

Пенттинен: Я уже задавал ранее этот вопрос. На следственном эксперименте вы упомянули, что вспомнили кое-что о её руках — связанное с кожей, типа раздражения или ещё чего-то?

Томас Квик: Я не говорил, что… немного шершавая…

Пенттинен: Да, но вы не описали её, ну, конкретно. Что вы имеете в виду, когда говорите, что в памяти всплывают какие-то воспоминания, связанные с этим?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Не могли бы вы пояснить свои слова?

Томас Квик: Это… шероховатость. Надеюсь, мы одинаково понимаем слово «шероховатость».

Пенттинен: Это что-то проходящее или постоянное? Что-то, что у неё… Это заболевание или какая-то временная естественная шероховатость?

Томас Квик: Этого я не знаю, не знаю. Возможно, это временное.

Но может, и постоянное, потому что эта шероховатость явная, она очень чёткая.

Пенттинен: Вы указываете на верхнюю часть руки?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Вы именно там видите что-то — или на всей руке?

Или на обеих руках?

Томас Квик: Да, на обеих.

Пенттинен: На обеих руках?

Томас Квик: Да.

Пенттинен: Со всех сторон руки или… или это что-то вроде пятен?

Томас Квик: Пятна. Покраснение пятнами.

Квику дали две очевидных подсказки: «руки» и «связанное с кожей», но он так и не смог подобрать правильный ответ. И всё-таки его слов оказалось достаточно, чтобы следователи в своих показаниях на суде смогли превратить его осторожные попытки описать что-то вроде дерматита в твёрдую уверенность, появившуюся ещё на первом допросе, — уверенность в том, что у Терес был либо шрам, либо экзема на локтевом сгибе.

Но страдала ли девочка от этого раздражения в день, когда исчезла? Этого не знала точно даже её собственная мать. Но для суда «шероховатость» на руке стала неопровержимым доказательством.

Среди всех слов Квика, которые суд счёл доказательством вины, мне удалось найти лишь одну деталь, которая не была ошибочна и о которой не упоминали ни газеты, ни Сеппо Пенттинен: на следственном эксперименте во Фьелле Квик сказал, что балконы в этом месте были другого цвета.

Томас Квик: М-м, м-м, не припомню, чтобы дома были именно такого цвета, какой у них… Какого они сейчас, э…

Пенттинен: А какого цвета они были бы, если бы не изменились?

Томас Квик: Белые балконы… но надо ведь учитывать и… и что деревья здесь… и всё было ведь… другого цвета, всё же было зелёным… э-э… это в определённой степени мешает… тоже мешает воспроизведению воспоминания, э-э, когда я начинаю думать о домах вон там… э-э, то там нет этого (не слышно) как эта… высотка.

Заявление Квика о другом цвете балконов соответствует действительности. Конечно, сам факт, что спустя восемь лет он смог вспомнить цвет, проведя в этом месте всего несколько минут, вызывает изумление — особенно учитывая, что цвет этот не был таким уж примечательным.

Сегодня Квик даже не помнит, что был во Фьелле, — что неудивительно, если принять во внимание его лечение сильнодействующими препаратами. Поэтому он не может однозначно сказать, почему угадал цвет:

«Вот я привёл сто фактов. Девяносто восемь из них оказались ошибочными, а два — верными, — говорит он мне. — Я столько всего наговорил, что хоть раз должен был угадать?»

Дальше я уже не расспрашивал. Квик правильно назвал цвет балконов. Едва ли это можно расценивать как веское доказательство совершения убийства, достаточное для вынесения обвинительного приговора.

Но ведь ещё оставался и фрагмент кости…