Неудачи
После вынесения приговора по делу о двойном убийстве на озере Аппояуре в Норвегии проснулся интерес к Томасу Квику, и весной 1996 года некоторые норвежские журналисты начали сотрудничать с разговорчивым «серийным убийцей».
С Норвегией Квика связали ещё в ноябре 1994 года, когда он рассказал Пенттинену об убийстве, произошедшем где-то между 1988‐м и 1990‐м. Речь шла о мальчике славянской наружности и огромном велосипеде. Квик упомянул местечко Линдсберг и прозвище Душенька. Через месяц прозвище изменилось на Душку, а место превратилось в норвежское Мюсен.
В декабре 1994 года Пенттинен спросил у норвежских коллег, не было ли у них случайно дела об исчезнувшем ребёнке, который бы подходил под описание Квика. Никто по имени Душенька или Душка в Норвегии не числился без вести пропавшим — зато в 1989 году там исчезли два африканских подростка, проживавших в лагере беженцев. Это пронюхал журналист «Верденс Ганг» Свейн-Арне Харвик, который в июле 1995 года написал серию статей о Томасе Квике, где среди прочего упомянул и двух мальчиков-беженцев. Из этих же статей Квик узнал и об исчезнувшей в июле 1988 года Терес Юханнесен.
Норвежские жертвы — Терес Юханнесен и два африканских мальчика — попали в полицейское расследование благодаря «терапевтической доске» Квика, на которой символические изображения составляли коллаж, использовавшийся на сеансах с Биргиттой Столе. Сеппо Пенттинен постоянно фотографировал эту доску, изо всех сил пытаясь истолковать скрытые на ней послания.
В феврале 1996 года на доске появилась карта Норвегии и фотография светловолосой девочки лет девяти и двух подростков африканской наружности. Пенттинен тут же понял намёки Квика.
После суда в Йелливаре как в Норвегии, так и в Швеции проводились следственные эксперименты: полиция хотела понять, каким образом Томас Квик похитил и убил мальчиков. За развитием событий следили все СМИ. Это не ускользнуло от внимания вовлечённых в расследование лиц — и в первую очередь самого Квика.
«Мы же покупали ему газеты. Он хотел почитать “Верденс Ган” и “Дагбладет”», — рассказывает следователь Туре Нессен.
23 апреля 1996 года, когда Квик со своей свитой находился в Норвегии, в газете «Дагбладет» появилась статья с фотографиями двух мальчиков. Полиция знала, что Квик ежедневно читает прессу, но никогда не интересовалась, какую именно информацию он из неё извлекает.
Ночь группа провела в больнице в Осло, где один из сотрудников, неплохо ладивший со Стуре, подарил ему кепку с надписью «Уллевольская клиника». После этого Квик развернул «Дагбладет» и показал на двух обведённых на фотографии мальчиков, бросив: «Эти двое мне знакомы». Сотрудник сразу позвонил в полицию и рассказал о случившемся.
Итак, следователи узнали о том, что Квик видел фотографии «норвежских мальчиков» в газете, не от полиции, а от бдительного сотрудника больницы, которому в общем-то не было дела до расследования.
Перед исчезновением у предполагаемых жертв брали отпечатки пальцев. Когда в Гульдсмедсхюттане полиция взялась за поиски останков, в Швеции решили на всякий случай проверить: нет ли в шведской базе данных отпечатков пальцев этих мальчиков? Они там были.
Один из этих мальчиков отправился в Стокгольм, где попросил политического убежища в полицейском участке Кунгсхольмена. Там его сфотографировали и сняли отпечатки пальцев.
В распоряжении полиции тут же оказались его имя, персональный номер и адрес прописки. Вскоре инспектор Туре Нессен уже разговаривал с ним.
«Парень произвёл на меня самое благоприятное впечатление. Он жил в Фисксэтре с женой и детьми, но никогда не встречался с Томасом Квиком», — рассказал мне Нессен.
Вторая «жертва» Квика подалась в Юнгбю, откуда затем переехала в Канаду, где Нессену и удалось разыскать этого человека. Вердикт в отношении Квика был очевиден:
«Всё было ложью! Они сказали, что уехали из Норвегии, потому что поняли: получить здесь убежище им не удастся».
Не раскрывая этих фактов, полиция подготовила двенадцать фотографий африканских мальчиков, среди которых были и двое так называемых «жертв». Фотографии предъявляли Квику в полицейской машине в Гульдсмедсхюттане, пока криминалисты продолжали искать останки.
Пенттинен решил напомнить Квику, что тот неоднократно менял свои показания.
«Вспоминая всё, что вы рассказывали на разных допросах и во время следственных экспериментов, мы оказываемся в несколько затруднительном положении. Мы немного запутались».
Пенттинен уточнил, видел ли Квик эти фотографии мальчиков раньше, но тот вновь принялся всё отрицать.
В допрос вмешался Кристер ван дер Кваст. Он решил дожать Квика, но начал весьма осторожно:
— Сотрудник Уллевольской клиники сообщил нам, что вы видели фотографии этих мальчиков в газете.
— В какой? — непонимающе спросил Квик, который не желал признавать очевидное и по-прежнему настаивал на том, что совершил эти убийства.
— Я не вполне понял про второго мальчика — которого вы живым увезли из Мюсена, — пояснил ван дер Кваст. — Где он скончался?
— Здесь, — не раздумывая произнёс Квик.
Его версия была проста: он забрал мальчиков из Осло и отвёз в Гульдсмедсхюттан, где полиция и должна была обнаружить их тела — стоило лишь копнуть поглубже.
Увидев фотографии, Квик начал внимательно рассматривать черты лица двенадцати темнокожих подростков.
— Я определённо узнаю одно из этих лиц, — сказал он и указал на пятую фотографию — на ней был мальчик с узким лицом, печальными глазами и полуоткрытым ртом.
— И, возможно… — он засомневался и показал на десятый снимок.
— Пятый и десятый, — подытожил Пенттинен. — Причём в пятом, по вашим словам, вы уверены.
Кристер ван дер Кваст извинился и сказал, что надо «кое-что проверить», после чего Пенттинен выключил диктофон и вышел из машины. Через пять минут они вернулись. Ван дер Квасту пришлось нанести смертельный удар.
— В таком случае я должен сообщить вам некоторые сведения о мальчике под номером пять, — сказал он своим самым официальным тоном.
Квик что-то промычал, понимая: ничего хорошего от ван дер Кваста сейчас ожидать не стоит.
— По моей информации, этот человек по-прежнему жив, — сказал он. — Это смогли установить благодаря отпечаткам пальцев.
Квик не мог ничего ответить: он был в шоке.
Допрос, демонстрация снимков и, наконец, разоблачение Квика происходили на глазах Туре Нессена.
«Вот так паника началась! Я отвёз Квика обратно в Сэтерскую лечебницу. Для меня загадка: как после всего этого можно было продолжать расследование?»
Кристер ван дер Кваст и Сеппо Пенттинен предпочли закрыть глаза на тот факт, что сведения об убийствах Квик черпал из газет и узнавал от журналистов. Но история с Гульдсмедсхюттаном убедила Туре Нессена в том, что Квик — обыкновенный болтун:
«Из-за этого мне больше не хотелось принимать участие в следствии. Для меня с Томасом Квиком было покончено».
Одновременно с расследованием в Норвегии шла работа над делом Йенона Леви, и в мае 1996 года было решено провести следственный эксперимент.
Изначально в следствии по делу об убийстве Леви было довольно много информации, благодаря которой Яну Ульссону и криминалисту Эстену Элиассону удалось предположить, как развивались события. Однако после следственного эксперимента на озере и судебного заседания в Йелливаре Ульссон начал подозревать, что Квика снабжал необходимой информацией Сеппо Пенттинен. Ульссон с Элиассоном решили, что на сей раз не будут знакомить Пенттинена со своими выводами до эксперимента.
20 мая 1996 года. На часах одиннадцать утра. Томасу Квику предстоит рассказать, как он убил Йенона Леви. На месте собрались уже знакомые нам лица: полицейские, сотрудники Сэтерской клиники, терапевт, «эксперт в области вопросов памяти», прокурор и криминалисты.
Томас Квик, одетый в чёрную кепку, бело-синюю куртку-бомбер, чёрные брюки и кроссовки, явно не в настроении. Он требует слова перед тем, как приступить к эксперименту:
«Для начала я хочу обратиться к прокурору Кристеру ван дер Квасту и заявить, что я по-прежнему негодую из-за того, что случилось в понедельник. Я не понимаю, почему Кристер ван дер Кваст не может попросить у меня прощения!»
С момента унизительного фиаско в Гульдсмедсхюттане прошла всего неделя. После этого Квика и Биргитту Столе возили в Стокгольм, где вечером они встретились с ван дер Квастом, который тут же потребовал конкретных доказательств и «зрелого поведения» со стороны Квика. К такому обращению Квик не привык и в ярости ушёл со встречи.
И тут появляется чудесная возможность отомстить ван дер Квасту и уколоть его на глазах у всех!
«Не знаю, помешает ли мне это в сегодняшней работе. Надеюсь, нет. Если всё удастся, то произойдёт это уж точно не благодаря Кристеру ван дер Квасту. По моему мнению, в данном вопросе он поступил безответственно. На мой взгляд, он не способен абстрагироваться от личностных отношений и не видит разницы между человеком и ролью. Я разочарован и надеюсь, что Кристер ван дер Кваст найдёт в себе мужество лично извиниться передо мной».
Сеппо Пенттинен притворяется, будто не слышит этой прелюдии и пытается вернуть Квику хорошее настроение, рассказывая, что им удалось сделать почти всё, о чём тот просил перед экспериментом. Было очень непросто найти копию такой необычной машины, как «Мазда Комби 929L». На такой в 1988‐м ездил Квик, хотя принадлежала она маме Патрика Улофссона. Но вот теперь она здесь.
Тут же находится и манекен, представляющий Йенона Леви, и человек, готовый исполнить роль сообщника Квика.
«Мы исходим из того, что Томас и Патрик Улофссон, которого Квик назвал своим сообщником, познакомились с Йеноном Леви и в этом автомобиле приехали из Уппсалы в Эльсту», — поясняет Пенттинен.
Кажется, раздражение Томаса Квика потихоньку сходит на нет: теперь ему куда интереснее представляется инсценировка убийства.
Следственный эксперимент начинается на дороге, откуда машина съезжает во двор. Всё должно быть в точности так, как в тот день, когда Квик приехал сюда с Йеноном Леви. Роль сообщника исполняет Анна Викстрём, а Йенона Леви — Сеппо Пенттинен. Когда подойдёт время «убивать Леви», Пенттинена заменит манекен.
Квик, «Патрик» и «Йенон Леви» подходят к машине, и Томас заявляет, что необходимо оторвать рукав рубашки: так он сможет связать руки Пенттинена-Леви. Важно точь-в-точь воссоздать все детали и обстоятельства преступления — лишь тогда Томас сможет вспомнить, как всё проходило. Об этом знают все присутствующие, ведь именно это с самого начала объяснял Свен-Оке Кристиансон, говоря о специфической методике допроса. Рукав отрывают и отдают Квику.
Узел, конечно, не идеален, но Пенттинен со связанными руками садится рядом с водителем. Анну Викстрём Квик просит сесть сзади и закрыть дверь.
— И покажите, что у вас с этой стороны нож.
— Хорошо, — отвечает Викстрём-Патрик.
— Опустите окно, чтобы камера могла лучше всё это заснять, — просит Квик: он хочет, чтобы на плёнку попал момент, когда Йенону угрожают ножом.
— Пока мы едем, нож надо держать у горла, — объясняет Квик Анне Викстрём.
Ян Ульссон внимательно наблюдает за происходящим и записывает каждую деталь. Он вдруг осознаёт, что Квик ведёт себя, как режиссёры предыдущих фильмов с участием его самого. Он то задумчиво бродит, то зажигает сигарету — а затем вновь начинает дирижировать «актёрами», показывая, как развивались события.
На то, чтобы воссоздать всё в мельчайших подробностях, уходит ужасно много времени, но вот, наконец, можно уступить место и шофёру: он будет за рулём, поскольку Квику это дело доверить не могут. Камера снимает короткую поездку от дороги до домика. Квик доволен результатом.
На шести допросах по делу об убийстве Леви Квик представил множество версий развития событий: то он нанёс один удар камнем по темечку жертвы, то два; то ударил Леви по макушке домкратом; то стукнул его ломом по лбу, то снова по макушке, но уже топориком и так далее. На допросах меняются и места гибели Йенона Леви: то он умирает у дачного домика в Эльсте, то — в Рёрсхюттане, где его тело и было обнаружено.
Участники следственного эксперимента слегка нервничают: где и каким орудием Леви будет убит на сей раз? Ян Ульссон точно знает, где именно Леви погиб и чем наносились удары. Но он молчит. Квик должен сам рассказать об этом — без чьей-либо помощи.
Подобные вопросы, видимо, мучают и Квика. Он говорит Сеппо Пенттинену, что хочет «потрогать домкрат», одновременно представляя себе, как общается на английском с Йеноном Леви. Английский Квика просто ужасен, но его знаний вполне достаточно для небольшого диалога.
— Я ему, значит, говорю «Take it cool» и тому подобное, — объясняет он.
Сеппо Пенттинен даёт Квику домкрат, но тому это совсем не нравится. Это не та модель, тут должен быть вот такой вот «прутик», — поясняет он.
— Неужели никто не разбирается в домкратах? — интересуется Квик.
— Я в них полный ноль, — признаётся Пенттинен.
У них завязывается долгий диалог о домкратах, но в итоге оба приходят к выводу, что совершенно ничего в них не понимают. Теперь можно вернуться к следственному эксперименту.
Квик достаёт нож и перерезает рукав рубашки, которым был связан «Йенон Леви». Начинается дикая охота. «Леви» бежит к дороге, но Квик настигает его. «Леви» падает и ударяется плечом, объясняет Квик.
«Сообщник» держит «Леви», а Квик отвешивает ему «пару приличных оплеух» и царапает его ножом по груди.
— И вот тут — сильный удар в область живота, а потом ещё пару ударов вот так и — как мне это видится — с этой стороны. А теперь хочу подержать домкрат и камень, — продолжает Квик, по-прежнему сомневающийся в выборе орудия преступления.
Но сначала он желает показать, с какой силой пинал Леви. Лежащий на земле манекен весит около восьмидесяти килограммов.
Квик изо всех сил ударяет по кукле, но из-за своего веса та даже не шевелится. Это примерно как бить по стене: боль невыносимая.
— Ай-ай! — стонет Квик, схватившись за больную ногу и прыгая на другой.
Некоторые зрители незаметно отворачиваются или делают вид, что их заинтересовало что-то другое.
Когда Квику удаётся снова собраться с силами, он уже определился с орудием преступления:
— Камень. Это был камень, — говорит он и показывает, как ударяет камнем по виску уже лежащего без сознания Леви.
После этого Квик хочет сделать перерыв, и Пенттинен подходит к Яну Ульссону.
— Ну, как вам Томас?
Ульссон отвечает невнятно. Худшие подозрения подтвердились, и теперь у него нет никакого желания рассказывать, соответствуют ли инструкции Квика действительности.
Квику остаётся показать, как они с сообщником запихнули окровавленное тело Леви на заднее сиденье и прикрыли пледом.
— Как вы оцениваете состояние Леви в данный момент? — спрашивает Пенттинен.
— Он мёртв, — коротко отвечает Квик.
— Он издаёт какие-либо звуки?
— Нет.
Ответ неверный. Пенттинен даёт понять, что Леви не был убит в этом месте.
— А ваши слова о том, что он харкал кровью?
Ничего такого на следственном эксперименте Квик не сообщал, но он быстро находит, что сказать:
— Это происходит уже во время поездки.
Тот факт, что жертва не скончалась у дачного домика, оказывается важным для второй части следственного эксперимента, которая проводится в лесу около Рёрсхюттана, где были обнаружены останки Леви.
— Каково его состояние? — спрашивает Пенттинен.
— Расскажу, когда будем на месте, — загадочно отвечает Квик.
Они выезжают на дорогу в сторону Энгнеса. Посреди леса, когда до конца дороги остаётся пара-тройка сотен метров, они останавливаются. Здесь Томас Квик должен показать, как лишил Йенона Леви жизни.
После нескольких неудачных попыток «Мазда», наконец, припарковывается в нужном месте, и Квик пытается достать из неё манекен. Выдернув из-под куклы плед, он с трудом вытаскивает «жертву» из машины.
— Вот здесь он, значит, ещё не мёртв, — говорит Квик.
Утверждение Квика о том, что смерть Леви наступила ещё у дачного домика в Эльсте, больше не принимается во внимание. Анна Викстрём помогает Квику поставить манекен на ноги. Он слишком тяжёл и через пару секунд падает. Квик заявляет, что именно так всё и было: Леви был уже не в состоянии стоять.
Из багажника достают лом, и Квик показывает, как ударил им Йенона Леви по затылку.
— По моим ощущениям, это был лом, — поясняет Квик.
— Вы не уверены? — спрашивает Сеппо.
— Не уверен.
— А если это был не лом, то что?
— Лопата, но я всё же склоняюсь к лому.
Квик садится в машину, пытаясь «ощутить», где он оставил тело. После долгих размышлений он кладёт манекен не в том месте, не в том положении и не в том направлении. Квик говорит, что провёл рукой по телу Леви под рубашкой и почувствовал волосы на его животе и груди.
«На груди Йенона Леви вообще не было волосяного покрова», — подумал Ян Ульссон, записал свои мысли в блокнот, но не подал виду, что рассказ Квика его смущает. Главной находкой полиции в этом месте в 1988 году стали очки, которые, вероятно, потерял убийца. Квик о них и словом не обмолвился. Экспертиза показала, что они не принадлежали Квику, и им просто-напросто нет места в его истории.
Теперь роль Йенона Леви исполняет Анна Викстрём. Она ложится на землю; Квик предлагает ей снять очки, и эксперимент продолжается.
Когда он подходит к концу, Пенттинен вдруг спрашивает:
— Томас, вы больше ничего не хотите добавить?
— Нет.
— Вы упомянули одну вещь, которая не даёт мне покоя. Почему вы сказали про очки? Вы сказали, они должны лежать здесь, — и они лежат. Вы что-то вспомнили или это просто обрывочные образы, всплывающие в памяти? Или ещё что-то?
— Да, они же лежали… Не, не знаю, почему я их упомянул.
— Вам трудно об этом говорить?
— Нет.
— У него были очки?
— Нет, не думаю.
— А что заставило вас отреагировать именно на очки?
— У меня вдруг появилась какая-то вспышка, когда я увидел очки на нём — ну, что они лежали рядом, но я о них ничего не знаю, — подытожил Квик.
Настойчивые расспросы Пенттинена об очках были не слишком тонким намёком. На следующих допросах Квик вспомнит, что купил их на заправке, чтобы изменить внешность своего шестнадцатилетнего сообщника Патрика. В обнаруженных очках были линзы на +4, а значит, человек, носивший их, был очень близорук. Зачем Патрику, обладавшему идеальным зрением, понадобились такие сильные очки? Этого Квик не объяснил — да, в общем-то, никто его и не спрашивал. К тому же, найденным очкам было уже лет десять — получается, их купили, когда Патрику было всего шесть.
Да, и ещё одна маленькая деталь: эта модель очков никогда не продавалась на заправках.
В конце дня Ян Ульссон был уверен: после такого эксперимента следствие в отношении Квика прекратится:
«Мне казалось, что теперь всем абсолютно очевидно: Квик не совершал этого убийства. Это было ясно как день».
Ульссон знал: Квик ошибся и с орудием преступления, и с местом, где наступила смерть. Тело Йенона Леви оказалось не в том месте — к тому же, Квик упустил из виду, что убийца опустошил карманы жертвы. Изучив отпечаток одного из ботинок Йенона Леви, криминалисты пришли к выводу, что юноша не просто находился в сознании, но и оказывал серьёзное сопротивление: дёрн на этом участке был разрыт.
Улики показывали, что гибели предшествовали события, о которых истинный убийца просто обязан был знать. Однако выдаваемые Квиком сведения не подтверждались фактами, которые были известны экспертам. История Квика просто не могла быть правдой — во всяком случае, по мнению Ульссона.
После следственного эксперимента Клаэс Боргстрём спросил, не подбросит ли его Ян Ульссон до Стокгольма.
«По пути я попытался поговорить с Боргстрёмом. Всё указывало то, что Квик не виновен. Ни одно его слово не соответствовало действительности».
Но Боргстрём юлил и попытался сменить тему, сказав, что у него есть большой парусник. Об этом он часто говорил и со своим клиентом, но тот не поддерживал разговор, поскольку ничего не понимал в лодках — да и не слишком интересовался ими.
Так что же случилось с Йеноном Леви на самом деле?
10 января 1991 года, спустя два с половиной года после убийства, офицер миграционного отдела Бурленге обнаружила кое-что интересное. Ей показалось, что очки на фотографии в одном из паспортов очень похожи на очки, найденные на месте убийства Йенона Леви.
Очки и фотографию отправили на экспертизу. Государственная криминалистическая лаборатория констатировала: существуют «серьёзные основания полагать», что очки на снимке и на месте убийства идентичны. По девятибалльной шкале криминалистической лаборатории подобное заявление тянуло на высший балл.
Компания «Хойа-Оптикслип» также провела исследование и выяснила: очки на фотографии имели линзы силой +4 диоптрии.
Мужчину на фотографии мы назовём Беном Али — он был родом из Африки и тогда ему было пятьдесят. Он уже находился под стражей в полицейском участке Фалуна. Его осудили за нанесение побоев, подстрекательство к нападению при отягчающих обстоятельствах, угрозы и кражу. Суд приговорил его к пяти годам лишения свободы.
При помощи угроз и уговоров Бен Али вынудил знакомого порезать лицо своей девушки. Двенадцатилетняя дочь женщины стала свидетельницей нападения. Правая сонная артерия оказалась перерезана, и женщина едва выжила. Преступник рассказал, что Бен Али подбивал его ударить подругу ножом ещё и в глаз, но он отказался это делать.
Благодаря экспертизе криминалистической лаборатории удалось доказать, что Бен Али мог находиться на месте убийства Леви. Учитывая его предыдущие преступления, полиция могла быть уверена: он способен наносить увечья и даже убивать людей. Оставалось лишь выяснить, как Бен Али познакомился с Йеноном Леви — ну и конечно, определить мотив.
В старых материалах дела содержалось анонимное заявление, поступившее в полицию Авесты через две недели после убийства. Сообщение было аккуратно напечатано, а короткий текст занял целую страницу А4.
Следователям
На центральном вокзале есть группа арабов — ярых антисемитов (они восхваляют Гитлера). Эти арабы связаны с Бурлэнге (в том числе через фотографическую компанию). Не удивлюсь, если убийство окажется актом возмездия; возможно, Леви уехал из Стокгольма с ними.
Надуманно?
На допросе пострадавшая, шведская подруга Бена Али, рассказала, что он часто ездил на стокгольмский вокзал и забирал там молодых ребят, которые работали на него: ходили по деревенским домам в Даларне, Северной Швеции и Норвегии и предлагали пожилым людям купить картины. Часто эти ребята трудились парами: один просил воспользоваться туалетом или телефоном, а второй в это время забирал из домов ценные вещи.
Многие молодые арабы, работавшие на Бена Али, говорили на допросах, что Али находил их на вокзале и обещал не только работу, но и шведских девушек. Некоторых мужчин даже селили у женщин.
Следователям удалось установить, что с 1986-го по 1988‐й год на Бена Али успело поработать немало молодых мужчин арабского происхождения. А несколько его знакомых женщин заявили, что летом 1988-го видели Йенона Леви в квартире Бена Али.
«Видела этого парня. Такой нос не забудешь», — сказала одна из женщин, когда полиция показала ей фото Леви.
По её словам, Леви и Бен Али сидели в гостиной и смотрели телевизор.
В начале июня Бен Али снова ездил в Стокгольм и привёз оттуда двух юных марокканцев, Мухаммеда и Рашида. Едва приехав в Бурлэнге, они тут же уехали. Когда через несколько дней они вернулись, на одном из них была слегка потрёпанная стёганая красно-бело-синяя куртка. В точности такая же исчезла с тела Йенона Леви.
Дежурный на стокгольмском вокзале был последним, кто видел Йенона Леви. Он рассказал об этом сразу после убийства в 1988 году: Йенон сидел в зале ожидания с несколькими людьми, говорящими на арабском. По-английски Леви спросил дежурного о поезде в Муру-Фалун.
Другой дежурный сумел опознать Бена Али по фотографии. Он мог «со стопроцентной уверенностью» подтвердить, что Бен Али часто приезжал на вокзал, где отлавливал иностранцев, делая вид, будто ищет знакомого.
Родственники Йенона Леви происходили из Йемена. Внешне он выглядел как араб и владел арабским языком. Его вполне можно было принять за араба, хотя он был израильским евреем и даже служил в израильской армии в чине сержанта во время войны с Ливаном.
Принимая во внимание ненависть Бена Али к евреям, знакомство с ним представляло для Йенона Леви огромную опасность — во всяком случае, если бы при более близком общении Бен обнаружил, с кем на самом деле имеет дело.
Хотя Бена Али и подозревали в убийстве Йенона Леви, уголовное дело на него так и не завели: когда Али вышел из тюрьмы, его депортировали из Швеции.
Весной 1996 года расследование по делу Квика шло наиболее интенсивно. Помимо допросов и следственных экспериментов, связанных с убийством Йенона Леви и «норвежских мальчиков», Квика возили в Драммен и Эрьесский лес, где была убита Терес Юханнесен. Как раз тогда Квик и рассказал, что расчленил её тело и выбросил куски в лесное озеро.
28 мая у полицейского участка в Эрье собирается огромная толпа: представитель Главного полицейского управления Норвегии Крипос, следователи, занимавшиеся делом Терес, местные полицейские, криминалисты, биологи, профессор анатомии, кинологи с сыскными собаками, пожарные, водолазы и сотрудники норвежской службы гражданской обороны. Шведская сторона представлена Сеппо Пенттиненом и Анной Викстрём, которая тщательно записывает в журнал все подробности этой примечательной и дорогостоящей операции.
В первый день запускают насосы на берегу озера Ринген. На разных подстанциях работают целые небольшие армии: водные массы проходят через специальный фильтр, за которым ведётся постоянное наблюдение. Водолазы исследуют дно, собаки пытаются что-то унюхать, берега озера тщательно обследуются, и Викстрём отмечает в своём журнале:
«Сеппо и нижеподписавшаяся с содроганием смотрим друг на друга и мучаемся от одной и той же мысли: “А говорил ли он правду?”»
У фильтра, где ожидают увидеть части тела Терес, стоит профессор Пер Хольк — эксперт в области анатомии. Он захватил с собой скелет ребёнка возраста Терес и теперь демонстрирует его следователям, чтобы те понимали, как могут выглядеть вероятные находки.
Масштабные работы продолжаются день за днём, с раннего утра до позднего вечера, семь дней в неделю. Идёт дождь. Отсутствие улик довольно быстро начинает беспокоить Викстрём и Пенттинена. На встречах с норвежскими коллегами они раз за разом просматривают материалы следственных экспериментов с участием Квика, и в журнале Викстрём между строк проскальзывает сомнение:
«Разумеется, мы постоянно размышляем над способом ТК выражать мысли, о том, можно ли доверять его словам и т. д. Как это оценить??
Да… Если бы кто-то знал точный ответ. Сайда […].
Понимаю, что это сложно переварить, самой иногда нелегко принять, что мы должны “подстраиваться под намёки ТК”, но наша цель — дать ответ родственникам, ТК, в любом случае, остаётся там, где он есть».
Эти записи перемежаются с восторженными описаниями непринуждённого общения и игр с норвежскими коллегами. Пометки заканчиваются уже через восемь дней, поскольку Викстрём и Пенттинену необходимо на время вернуться в Швецию, где проходит расследование убийства Йенона Леви.
То, что Викстрём обеспокоена отсутствием находок в озере, теперь очевидно. Она цитирует строки из стихотворения Карин Бойе: «Есть смысл у нашего пути, однако путь важней, чем до конца дойти».
«Нижеподписавшаяся должна попытаться смириться с этим фактом. Сеппо и нижеподписавшаяся планировали побег в неизвестном направлении. Возможно, проедем через Сэтер […]. Мы ввязались в “рискованную игру”, нам повезло, что у наших соседей нет государственного долга.
Этим заканчиваю журнал.
Вторник, 4 июня 1996 г.
Анна Викстрём, инспектор»
Работы на озере начались 28 мая и завершились 17 июля 1996 года. Их стоимость составила несколько миллионов крон. Ни на берегу, ни на дне ничего обнаружить не удалось.
