Ян Ульссон и судмедэксперт Андерс Эрикссон должны были вместе представлять заключения криминалистов и медицинских специалистов, подтверждавших рассказ Квика об убийстве на озере.

Ульссон рассказывает, как в день дачи показаний он завтракал с Кристером ван дер Квастом в йелливарском отеле «Дундрет». Для Ульссона этот день ничем не отличался от остальных: он уже не раз выступал в суде в качестве привлечённого эксперта. Несмотря на абсолютную уверенность в собственных выводах, он понимал, что его слова могут довольно сильно повлиять на исход дела, и испытывал необъяснимое беспокойство.

После завтрака Ян Ульссон и ван дер Кваст отправились в зал суда пешком, хотя на улице было морозно. Ульссона терзали сомнения, и он помнит, как сказал:

«Тот мешок с мусором. В палатке. Квик не мог зайти внутрь, не задев его».

Ранее в суде Томас Квик рассказал, как пробрался в палатку через дыру, после чего палатка обвалилась.

Если ван дер Кваст и обратил внимание на слова Ульссона, то не подал виду. Ульссон подумал о фотографиях, сделанных внутри. Он изучал их так тщательно, что теперь мог припомнить каждую деталь. И дело было не только в пакете, доверху набитом пивными банками. Малюсенькая рюмочка, пожалуй, заставляла сомневаться ещё больше.

На крошечном пятачке между жертвами, где Квик якобы находился во время убийства, стояла небольшая стопка с крепким вином. Она не опрокинулась.

«Это просто невозможно», — подумал Ян Ульссон, в тот самый момент, когда они с ван дер Квастом свернули налево с улицы Стургатан на Лазаретсгатан. Они были у здания суда.

Ян Ульссон и Андерс Эрикссон представляли свои заключения вместе. При помощи проектора они показывали то прорези в ткани палатки, то раны на телах жертв. Благодаря их убедительной презентации стало очевидно: во время предварительного следствия Томас Квик рассказал чуть ли не о каждом ударе, нанесённом жертвам.

Стуре Бергваль помнит их показания в тот день:

— В зале суда можно вызвать очень сильные эмоции, и именно это и произошло, когда Ян Ульссон и судмедэксперт давали показания. Это имело огромное значение. Тот факт, что я сумел описать раны убитых на озере, оказался почти столь же важным, как и кусочек кости Терес, обнаруженный в Эрье.

Ян Ульссон согласен:

— Мы с Андерсом Эрикссоном хорошо поработали.

Эта тема явно ему неприятна, хотя он и не отказывается отвечать на неудобные вопросы. Он считает, что суд в Йелливаре скорее походил на грандиозный обман, поскольку на нём не были представлены доказательства, которые однозначно подтвердили бы ложь Квика. Например, рюмка, многочисленные попытки воссоздать ход событий на следственном эксперименте и, наконец, радио Стегехёйсов, обнаруженное в Виттанги. И конечно, мусорный мешок, который, по мнению Ульссона, свидетельствовал только об одном: Квик не имел ни малейшего представления о том, как совершалось преступление.

— Потом я не раз жалел, что не сказал об этом в суде. Но в то же время — и это, безусловно, мой способ оправдаться — я ведь просто приглашённый эксперт, который должен отвечать на вопросы, а не делать выводы. Я думал, меня спросит об этом защита. Но адвокат молчал.

Из опыта Ян Ульссон знал, что адвокаты обычно придираются к каждой мелочи, вызывающей вопросы, и пассивность Клаэса Боргстрёма повергла его в шок.

— Я тогда подумал — но ведь должен спросить об этом мусорном мешке? Это же записано в протоколе с места преступления. Адвокат должен подвергать сомнению всё сказанное — это необходимость, — говорит он.

Вместо этого совместная дача показаний Ульссоном и Эрикссоном заслужила похвалу и положительные отзывы.

Из протокола судебного заседания я узнаю: подтвердить, что словам Квика можно верить, пришёл и Свен-Оке Кристиансон. Клаэс Боргстрём уточнил у него, может ли идти речь о ложном признании. Кристиансон ответил: в целом «нет никаких оснований полагать, что со стороны Квика может иметь место ложное признание». Примечательно, что именно в эту минуту в здание суда приходит факс — копия длинного и подробного письма от судебного психолога, предупреждавшего, что в случае Квика существует высокая вероятность ложных воспоминаний и признаний. Факс передаётся судье.

На следующий день в газете «Дала-Демократен» криминальный журналист Губб-Ян Стигсон упомянул об этом инциденте:

«На некоторое время между судьёй, прокурором и защитником вспыхнула оживлённая дискуссия: что делать с этим письмом? И тут слово взял Квик:

“Я вообще не считаю, что мы должны принимать это письмо во внимание. Если какой-то шарлатан из Эльмхульта присылает сюда подобное, то место этой бумаге, разумеется, в мусорной корзине!”

Прошение было удовлетворено!»

Столь элегантное решение проблемы с несчастным письмом от «шарлатана из Эльмхульта» вызвало определённое воодушевление в зале суда. Между тем автором письма был доцент судебной психологии из Стокгольма Нильс Виклунд — специалист по психологии свидетельских показаний.

У Нильса Виклунда сохранилось письмо, которое суд предпочёл отправить в мусорное ведро. Он протягивает его мне. В последних строках перечислены признаки, которые вполне могут свидетельствовать о том, что признания являются ложными:

1. Можно ли сказать, что у пациента длительное время отсутствовали какие-либо воспоминания об упомянутых событиях, «вернувшиеся» во время терапевтического процесса? Подобное повышает вероятность появления в памяти ложного образа.

2. Существуют ли записи бесед, во время которых обсуждались возникшие в памяти образы? Если да, то необходимо изучить вероятность того, что на пациента кто-то повлиял. В противном случае терапевт, возможно, не понимает процесса взаимодействия с пациентом, что способно привести к появлению ложных образов. 3. Существуют ли иные доказательства помимо собственно заявлений пациента (отпечатки пальцев, анализ ДНК, улики)? Если основанием для подозрений являются исключительно слова пациента, необходимо убедиться, что передаваемые пациентом сведения не поступают из других источников, например из СМИ.

В случае, если существует вероятность воссоздания образов во время терапевтического сеанса, заявления пациента необходимо подвергнуть экспертному анализу психолога, специализирующегося в этой области, имеющего образование в сфере психологии свидетельских показаний. […] В случае, если проявившиеся во время терапевтического сеанса воспоминания будут использованы в качестве основы для судебного решения без соответствующего анализа, возникает риск судебной ошибки.

С наилучшими пожеланиями,

дипломированный психолог,

доцент судебной психологии,

специалист по клинической психологии

В последний день судебного заседания произошло нечто необычное: обвиняемому Томасу Квику предоставили возможность выступить с «обращением» — то есть с речью к суду, зрителям и журналистам. Он поднялся и зачитал мелкий текст на шести листах А4. Дрожащим голосом, чуть не плача, Томас Квик начал:

«На данном судебном заседании мы стали свидетелями жестокости, которая для большинства людей представляется немыслимой. Мы говорили о преступлении с самыми ужасающими составляющими…»

Ян Ульссон вспоминает, что слушал елейную речь Квика с ощущением нереальности происходящего. Квик же продолжал:

«Мои слова не должны восприниматься ни как оправдание злодеяний этого безумца, ни как квазипсихологические рассуждения и доводы, ни как слезливая попытка вернуть себе человеческую ценность…»

Квик рассказал о детстве в эмоционально холодном отчем доме, которое и превратило его в убийцу. Когда он заговорил о постоянном чувстве отчаяния и желании умереть, возникших у него в раннем возрасте, несколько слушателей заплакали.

Ян Ульссон не мог спокойно сидеть и смотрел то на Квика, то на плачущих зрителей, то на судью Роланда Окне:

«Помню, я подумал: “Почему его никто не остановит?” Это было так омерзительно! Казалось, что зал суда превратился в какую-то молельню».

По завершении эмоциональной речи суд был вынужден объявить перерыв. Потом слово предоставили адвокату Боргстрёму.

Клаэс Боргстрём согласился с прокурором: вину Квика удалось доказать в зале суда и единственным возможным решением было снова направить его на принудительное лечение.

О приговоре стало известно 25 января 1996 года. Томаса Квика признали виновным в совершении его второго и третьего убийств. Наказание — принудительное лечение в психиатрической клинике.

Сеппо Пенттинена и других нередко обвиняли в грубых ошибках, которые они допускали на судебных слушаниях по делу Томаса Квика. Возможно, так и было, но этот вопрос никогда не будет рассмотрен в суде. Срок давности всех этих должностных преступлений истёк в январе 2006 года.

С уверенностью можно говорить лишь об одном: на заседании не озвучили все обстоятельства по делу об убийстве на озере, а те, что были доведены до сведения суда, представлялись в ложном свете.

Единственным орудием преступления в этом деле являлся филейный нож Стегехёйсов. Ни на одном из пятнадцати допросов, протоколы которых занимают семьсот тринадцать страниц, Томас Квик не смог правильно описать орудие преступления. Это было слабое место в его рассказе, однако суд о нём так и не узнал.

Суд принял во внимание показания Сеппо Пенттинена, утверждавшего, что Квик уже на первом допросе «смог предоставить подробную зарисовку палатки». Это правда, но Пенттинен не упомянул, что Квик поменял местами палатку и машину.

Ещё одним неопровержимым доказательством суд счёл дамский велосипед со сломанной коробкой передач, который Квик украл около Музея саамской культуры в Йокмокке. О пропаже именно такого велосипеда стало известно в день убийства, что и подтвердила в зале суда его владелица. Но на допросах Квик заявлял, что украл не дамский, а мужской велосипед.

Биргитта Столе присутствовала на всех заседаниях по обвинению Томаса Квика в убийствах. В Йелливаре она подробно записывала всё, что говорилось в зале суда, и большая часть этих записей затем попала в неизданную рукопись о Квике. Из них отчётливо видно, как суд вводили в заблуждение:

«На второй день слушаний проходит, среди прочего, допрос инспектора Сеппо Пенттинена.

Пенттинен допрашивал Стуре с марта 1993 года, и первый допрос по делу об убийстве на озере Аппояуре состоялся 23 ноября 1994 года.

Пенттинен метко и метафорически описывает свой опыт общения со Стуре. Будто бы Стуре видит жалюзи, и некоторые их пластины приподняты — у него появляется бессвязное во времени повествование, но затем происходит регрессия в то самое пространство и время. Жесты Стуре меняются, у него появляется сильное и тяжёлое чувство отчаяния. Пенттинен сообщает, как у Стуре в памяти возникают воспоминания об убийствах. Стуре рассказывает об этих убийствах так же, как и на предыдущих судах. Он говорит о фрагментарных воспоминаниях, но в процессе допроса происшествие “открывается” для него всё больше и больше.

Первоначально его история была абсолютно несвязной. Стуре пояснил, что из-за тревоги и отчаяния он вынужден защищать свой внутренний мир, придумывая что-то похожее на правду. Уже на последующих допросах он мог определённым образом корректировать то, что говорил ранее.

По мнению Сеппо Пенттинена, возникающие у Квика воспоминания чётки и понятны — во всяком случае, когда речь идёт об основных событиях. Однако определённые конкретные обстоятельства — например, поездка до места и обратно — оказываются размыты в его памяти и соответственно в его рассказе.

Что касается места происшествия, уже на допросе 23 ноября 1994 года Квик смог предоставить определённые сведения и зарисовать место и дорогу к нему. Он также описал особенности почвы, на которой стояла палатка, лежащие на земле брёвна для сидения и расстояние между озером, палаткой и автомобилем супругов».

Запись Столе явно свидетельствует о том, что теории, которых придерживались и она сама, и Маргит Норель, заметно повлияли на ход следствия: извлечь из подсознания «вытесненные воспоминания» Томасу Квику удаётся во многом благодаря регрессии. Вряд ли Сеппо Пенттинен не понимал, что под присягой даёт ложные показания о том, как показания Квика менялись в ходе расследования. Но посмотрим, что ещё пишет Столе, ведь Пенттинен продолжил вводить суд в заблуждение:

«На допросах 23 ноября и 19 декабря Квик упомянул, что разрезал ткань палатки, в результате чего в ней появились несколько длинных прорезей и одна небольшая дыра в том месте, где он ударил мужчину ножом».

Квик также описал внешность супругов и их расположение в палатке. Теперь информация поступала совершенно спонтанно. По словам Пенттинена, «нет абсолютно никакой разницы между тем, что Квик сообщал во время предварительного следствия, и его окончательными показаниями на слушании в суде».

Первый допрос Томаса Квика занимает восемьдесят одну страницу.

Практически все показания Квика на этом этапе ошибочны, и некоторые из них будут впоследствии изменены, причём неоднократно, прежде чем он предоставит «окончательные показания». Я выделил курсивом все неточности из первого допроса:

*Он украл мужской велосипед.

*На нём он едет к озеру Аппояуре.

*Держится сухая погода.

*Он действует в одиночку.

*Палатка находится на расстоянии от полукилометра до километра от дороги.

*На открытом месте стоит коричневая четырёхместная палатка.

*Палатка расположена у самого озера.

*Машина припаркована у леса. Бампер направлен в противоположную от озера сторону.

*На месте висят несколько бельевых верёвок.

*Квик наносит от десяти до двенадцати ножевых ударов.

*Орудие преступления — большой охотничий нож с широким лезвием.

*Женщина пытается вылезти из палатки.

*Верхняя часть её тела обнажена.

*У неё длинные каштановые волосы, ей около двадцати семи лет.

*Женщина лежит справа, мужчина — слева.

*После совершения убийства Квик разрезает длинную сторону палатки.

*Он видит, что в палатке стоят их рюкзаки.

*В машине беспорядок.

*Квик ничего не берёт из палатки. Он садится на велосипед и едет обратно в Йокмокк.

*Он не знаком с Йонни Фаребринком.

*Он не знает, совершил ли эти убийства.

*Он не говорил с супругами.