Ночные сомнения
«Интересно, а как бы вы стали ко мне относиться, если бы узнали, что я совершил нечто совершенно ужасное?»
Именно с этих слов в 1992 году всё и началось — в тот самый день, когда Квик пошёл позагорать и искупаться в озере вместе с одной из медсестёр, работавших в 36‐м отделении.
Квика пока ещё звали Стуре Бергвалем, и его считали настолько спокойным и уравновешенным, что готовы были выпустить из больницы, чтобы он мог начать новую жизнь в отдельной квартире в Хедемуре. Его загадочный и даже зловещий вопрос заставил персонал Сэтерской лечебницы заволноваться. Вскоре Квик уже сознался в своём первом убийстве и намекнул на возможную причастность к паре других.
Ложные признания вовсе не редкость, особенно среди пациентов с различного рода психическими заболеваниями. Но когда «настоящий серийный убийца», которого никогда ни в чём не подозревали, вдруг признаётся в совершении нескольких убийств, это привлекает внимание: подобного в мировой практике ещё не происходило. Это был уникальный случай. Профилирование — один из очень немногих способов вычислить серийного убийцу. Однако когда Квик признался в совершении убийства, в Швеции об этом методе практически ничего не знали.
И всё же во время охоты на «Человека-лазера» психиатр Ульф Осгорд, заинтересовавшись профилированием, начал сотрудничать с комиссаром Яном Ульссоном, который в то время был заместителем начальника технического отдела полиции в Стокгольме.
Профилирование «Человека-лазера» стало первым в истории Швеции. Полученный образ вряд ли помог разыскать преступника — скорее, свою роль в этом деле сыграли добросовестная работа и терпение полицейских. И всё же психологический портрет, созданный Яном Ульссоном и Ульфом Осгордом, оказался прорывом в криминалистике, поскольку впоследствии на 75 процентов совпал с описанием личности «Человека-лазера» Йона Аусониуса. В моду вошла аналитическая работа полиции, и профилирование стало её неотъемлемой частью.
Осенью 1994 года Сэтерскую лечебницу посетил Леннарт Хорд — криминальный журналист «Афтонбладет», один из многочисленных репортёров, которые хотели встретиться со Стуре. В середине интервью он вдруг задал странный вопрос:
— Ведётся ли в отношении вас предварительное следствие по делу о двойном убийстве в горах?
Он явно намекал на убийство четы Стегехёйс. Квик отрезал:
— Нет, об этом мы не говорили.
Когда закончился суд по делу об убийстве Чарльза Зельмановица, многие переживали, что Томас Квик погрузится в молчание. Биргитта Столе подчёркивала, насколько необходимо ему было продолжать «важную работу», а её вышестоящий советчик Маргит Норель обратилась к Квику в письме: «Имейте мужество продолжать, Стуре!»
Ситуация была непростой.
Из пяти убийств, в которых Квик сознался, его осудили за одно. Два преступления — убийства Томаса Блумгрена и Альвара Ларссона — произошли много лет назад, и расследование прекратилось из-за срока давности. Так как же он мог «продолжать»?
Квику вспомнился вопрос Леннарта Хорда об убийстве на озере Аппояуре, и 21 ноября 1994 года он позвонил Сеппо Пенттинену и рассказал о вопросе, который вдруг всплыл во время интервью.
— После интервью я немного поразмыслил об этом, — пояснил Квик. — Думаю, было бы неплохо, если бы я получил доступ к информации об убийстве.
Пенттинен поинтересовался, как это могло бы помочь делу.
— Ну, я знаю, что был в тех краях примерно в то время, когда произошло убийство, — ответил Квик.
Больше ему нечего было добавить:
— Сейчас у меня нет сил продолжать разговор, — сказал он.
Заявление детоубийцы Квика о том, что он, возможно, расправился и с парой за тридцать, шло вразрез со всеми существовавшими представлениями о поведении серийного убийцы. И всё же на следующий день Пенттинен связался с ван дер Квастом, который, в свою очередь, позвонил в Главное полицейское управление. Там ему сообщили, что по этому делу уже идёт следствие. У них даже был подозреваемый: Йонни Фаребринк, 51 год, наркоман и насильник родом из Йокмокка, отбывавший в Хальской тюрьме десятилетний срок за убийство. Правда, у полиции пока не было доказательств причастности Фаребринка к этому преступлению — они даже ещё не успели провести допрос.
Кристеру ван дер Квасту стало ясно: существует риск появления двух параллельных расследований, в каждом из которых фигурирует свой главный подозреваемый. И вдруг ему в голову пришла смелая догадка: а вдруг Квик и Фаребринк были сообщниками?
Ван дер Кваст выяснил, что при рождении Йонни получил имя Йонни Ларссон-Ауна, но позже он сменил фамилию на Фаребринк. Позвонив Пенттинену, ван дер Кваст предложил спросить Томаса Квика, не знает ли тот кого-то по имени Йонни Ларссон-Ауна (или Фаребринк).
На следующий день Сеппо Пенттинен приехал в Сэтерскую клинику, чтобы в присутствии адвоката Гуннара Лундгрена впервые допросить Квика об убийствах на озере Аппояуре. После обвинительного приговора в Питео Пенттинена повысили до инспектора. Эта должность, как и положено, теперь постоянно фигурирует во всех документах. Будучи обыкновенным полицейским младшего чина, он — равно как и ван дер Кваст — не слишком обращал внимание на такие формальности: в большинстве случаев Пенттинен значился в материалах дела исключительно как «следователь».
— Итак, Томас. Мне кажется, в этом деле вам будет отведена главная роль, не стоит оставаться в стороне. Начните рассказывать с любого момента, который всплывает в вашей памяти относительно этого происшествия, — говорит он.
— Хм, — отвечает Квик.
— Нельзя ли поподробнее?
В музыкальном зале 36-го отделения повисла долгая пауза. Трое мужчин сидели в абсолютной тишине.
— Да-а… это было жестоко, — начинает Квик и замолкает. — Так какой был вопрос?
— Я не хочу ни к чему вас подводить, — объясняет Пенттинен и просит Квика рассказать первое, что всплывает в памяти.
В зале снова воцаряется молчание.
— Что ж, тогда начнём с ножа.
— Что вы о нём помните?
— Его размер.
— И?
Квик откашливается.
— Попытайтесь описать его.
Они решают, что Квик попробует зарисовать нож.
На его рисунке орудие убийства получается весьма внушительным: длиной около тридцати пяти сантиметров. Лезвие немного изогнуто, как сабля, а верхняя сторона срезана так, что кончик скорее напоминает загнутую кверху пику.
Квик подписывает свой рисунок: над той стороной, которая обычно является тупой, он пишет «режущая сторона», а под острым лезвием — «тупая сторона».
Сеппо Пенттинен признаёт, что не совсем понимает, почему нож заточен столь странным образом. Он, вероятно, осознаёт:
подобный нож просто не мог быть создан, и предлагает Квику припомнить, как выглядит типичный перочинный ножик. Пенттинен сам изображает нож и показывает, какая сторона лезвия может быть острой, а какая — тупой.
Но Квик не сдаётся. По его словам, именно такая заточка, какую изобразил он сам, отличает его нож от типичного перочинного.
Но и Пенттинен не собирается отступать. Возможно, у Квика возникло «зеркальное» воспоминание?
В конце концов Квик соглашается с Пенттиненом: видимо, он перепутал острую и тупую стороны.
Из заключения судмедэкспертов Пенттинен знает: преступление не могло быть совершено ножом с широким лезвием, который с таким упорством рисовал Квик.
— У вас при себе не было ничего другого, что могло бы стать орудием преступления?
— Нет.
— Не могли бы вы хоть немного рассказать о том, как всё происходило?
— Ну, уколы были глубокие. Это же были удары ножом. Не просто какие-то небольшие порезы. Именно удары.
— Да, вы как раз показываете, как били сверху.
— Сверху. Хм.
Допрос длится уже довольно долго, а Пенттинену так и не удаётся добиться от Квика каких-либо подробностей об убийстве — кроме сомнительного описания ножа.
— А что вы можете сказать о месте, где всё это происходит?
— Там полно комарья.
— Комарья?
— Да, полно комарья.
Квик поясняет, что палатка стояла около озера в лесу.
— Да, речь идёт о палатке, мы оба это знаем, — добавляет Пенттинен.
— Да.
— И об этом вы как минимум читали в газете?
— Да.
— Где находятся эти люди, когда вы приступаете к делу?
— Ну, они в палатке. Э… кроме… э… часть одного… э… сначала один из них не там.
— Не в палатке?
— Нет. Да.
— Вы показываете только на верхнюю часть туловища.
— Да.
По словам Квика, женщина пыталась выбежать из палатки, но он ударил её ножом и тем самым вынудил вернуться обратно.
Томас Квик снова рисует палатку — на сей раз открытую. Он изображает женщину слева, а мужчину справа.
Показания Квика не совпадают ни с одним из фактов, известных полиции. Слева лежал мужчина, справа — женщина. Палатка была закрыта. Янни Стегехёйс находилась в спальном мешке и не могла быть снаружи.
Сеппо продолжает:
— А как случилось, что вы оказались в этом месте?
— Я был там и… Я там был. И я не приехал на машине в… в это…
— Нет? Так как вы туда попали?
— На велосипеде.
— На велосипеде???
— Да.
— С вами кто-нибудь был?
— Нет.
Томас Квик поясняет, что днём ранее на поезде прибыл в Йокмокк из Фалуна, а затем проехал 80 километров до озера Аппояуре.
— Велосипед был краденым.
— Так. А что это был за велосипед?
— Э… это был… э… ну… мужской велосипед с тремя скоростями… э… который… в общем, работало только две передачи…
Квик украл велосипед, стоявший у Музея саамской культуры в Йокмокке, заехал в продуктовый магазин купить газировки и отправился к озеру. Причину, по которой он решил проделать столь долгий путь на велосипеде, он назвать не мог — равно как и цель этого путешествия.
— Была ли у вас с собой какая-нибудь сумка?
— Да, захватил с собой носки, трусы и что-нибудь переодеться… да, это было.
Квик остановился на обочине дороги и переночевал под открытым небом по пути к Аппояуре.
— Какая была погода? — спрашивает Пенттинен.
— Хорошая.
Позже они возвращаются к вопросу о погоде, и Квик повторяет: была переменная облачность. И здесь его показания оборачиваются проблемой для следствия: в тот вечер моросил дождь, а ночью начался ливень.
Пенттинен знает, что убийца украл сумку и транзистор из палатки, поэтому спрашивает:
— Было ли в этом месте что-то, что вам было нужно? Что-то, что вам захотелось взять с собой?
— Не.
— Вы опускаете взгляд, — безуспешно пытается намекнуть Пенттинен. Квик не признаёт, что украл что-то из палатки.
Пенттинен: Если позволите на мгновение вернуться к этому… к самому происшествию, только на мгновение… э… удары, которые вы наносите…
Томас Квик: М-м.
Пенттинен: Вы говорите, что ударов было десять-двенадцать. Насколько точно вы можете определить их количество и можете ли быть уверены в своей оценке? Вы можете…
Томас Квик: Их было несколько… э… так это можно описать.
Пенттинен: Вы могли бы установить минимальную и максимальную границу, чтобы не называть точную цифру?
Томас Квик: Э…
Пенттинен: [невозможно разобрать]
Томас Квик: Больше десяти. Пенттинен: М-м.
Томас Квик: Скажем так: не меньше десяти.
Говоря о количестве ударов, Квик не просто допускает неточность: он слишком далёк от правильного ответа. Супруги Стегехёйс получили около пятидесяти ножевых ударов, многие из которых могли стать смертельными.
На протяжении всего допроса Пенттинен ни разу не упоминает того, о чём просил узнать Кристер ван дер Кваст. Этот вопрос всплывает совершенно неожиданно, когда приходит время подвести итог всему сказанному Квиком.
Пенттинен: Если я всё правильно понял, то вы сели на поезд до Йокмокка. Затем украли велосипед и в тот же день отправились в местность, о которой говорили…
Томас Квик: М-м.
Пенттинен: Переночевали… В общем, где-то поспали пару часов.
Томас Квик: Да, так.
Пенттинен: А потом вечером происходит вот это всё.
Томас Квик: Да.
Пенттинен: После этого вы покидаете это место и на велосипеде едете обратно в Йоккмокк.
Томас Квик: А потом возвращаюсь.
Пенттинен: В Фалун?
Томас Квик: Да. Долгая поездка.
Пенттинен: Мм. Вы не знаете никого по имени Йонни Ларссон?
Квик не ожидал подобного вопроса. Он понимает: существуют обстоятельства, о которых он не знает.
— Не могу сказать, что имя мне неизвестно, — уклончиво отвечает Квик.
— Мы говорим о человеке с двойной фамилией. Его зовут Йонни Ларссон-Ауна.
— М-м.
— Вы его знаете?
— У меня возникают некие ассоциации, но, мне кажется, я думаю не о том человеке.
— Его также могут звать Фаребринк.
Квик тяжело вздыхает, но как ни старается, не может взять в толк, какую роль играет Йонни в этой истории.
Пенттинен повторяет:
— Вы знаете, кто это?
— Нет, — отвечает Квик.
Вечером в субботу 9 декабря 1994 года Томас Квик сидел за своим письменным столом, пытаясь понять, кем был этот Йонни и какое отношение он мог иметь к событиям на озере. Квик нередко записывал обрывки воспоминаний и историй, которые затем передавал Биргитте Столе и Сеппо Пенттинену, и те позже использовали их на терапевтических сеансах и допросах. В этот раз он записал:
«9/12/1994
Больше слов.
Я был в Норрботтене. В убийстве принимал участие темноволосый человек, местный, сантиметров на пятнадцать-двадцать выше меня, с явной алкогольной зависимостью. Я был трезв, он — пьян. Мы встречались и раньше, но не могу припомнить, где, когда и при каких обстоятельствах.
Мне он казался параноиком. Он был лет на десять старше меня казалось, жизнь его потрепала.
Палатка была маленькой, низкой. Если правильно помню, рядом стояла машина — что-то вроде “Рено” или “Пежо” — так или иначе, машина была небольшой. Припоминаю, что мой знакомый немного поболтал с голландцем; я же не сказал ни слова.
После убийства мой товарищ уговаривал меня выпить, но я отказался».
Квик лёг, погасил свет и уснул, но спал он недолго.
— Микаэль, Микаэль…
Звуки из комнаты Квика заставили дежурного Микаэля встать с кресла. Томас сидел на кровати, засунув голову в пластиковый пакет. Сверху он закрепил ремешок, стягивавший ему шею.
Микаэль поспешил к Квику, ослабил ремешок и сдёрнул с головы пакет. Квик беспомощно соскользнул на край кровати и безучастно потёр шею и затылок, чтобы избавиться от боли.
— Томас, зачем? — попытался заговорить с ним Микаэль. — Почему вы хотели покончить с собой?
Дежурный безуспешно пытался поймать взгляд Квика. В конце концов ему удалось уговорить пациента одеться и пойти в курилку.
Выкурив полторы сигареты, Квик прошептал:
— Я принял решение. Постараюсь выжать из себя хоть что-то полезное для следствия и сеансов…
Продолжая курить, он закрыл глаза и о чём-то надолго задумался, а затем сказал:
— Я сделал это, мне удалось. Но теперь я понял: так не пойдёт. Я не могу.
Они долго сидели в курилке, пока Микаэль не вышел позвонить Столе, с которой Квик проговорил целый час. После беседы он вернулся к себе. Его осмотрел врач, и Томас снова лёг.
Весь следующий день Квик не вставал с постели. С него не спускали глаз, ведь речь шла о пациенте, только что пытавшемся свести счёты с жизнью.
В медицинском журнале Микаэль записал:
«Это преодоление себя самого пробудило в нём воспоминания, которые могут оказаться полезными для расследования. Однако они столь болезненны, что он не в состоянии справиться с эмоциями. По его мнению, единственным способом не испытывать эти чувства снова и избегать неприятных мыслей оказалось совершение самоубийства. В данный момент он находится в состоянии психоза».
Однако полицейское расследование продолжилось в обычном режиме, и спустя два дня в лечебницу для проведения очередного допроса явился Сеппо Пенттинен.
Когда 12 декабря 1994 года Пенттинен проводил второй допрос по делу об убийстве на озере, у Томаса Квика уже была готова совершенно другая история. Оказывается, он никуда не ездил на велосипеде. Теперь он точно помнил: в преступлении принимал участие Йонни Ларссон-Ауна, и они вместе поехали на озеро на машине Йонни — пикапе марки «Фольксваген».
Удивляло вот что: несмотря на множество подробностей, о которых Квик мог поведать, он будто бы сам не был до конца уверен, имеет ли какое-то отношение к преступлению. Пенттинен, казалось, разделял его сомнения.
Пенттинен: Вы абсолютно уверены, что совершили это?
Томас Квик: Не-ет…
Пенттинен: Что заставляет вас сомневаться?
Томас Квик: [вздыхает] Э… Что заставляет меня сомневаться?
Это… э… частично… э… да, характер преступления… в первую очередь… Пенттинен: А нет ли ещё чего-то, что удивляет вас в этом деянии?
Томас Квик: Да, есть. Ведь там была и женщина.
Расправа над женщиной никак не вязалась с его образом убийцы мальчиков. Но ничего не поделаешь: тут была замешана женщина, и, несмотря на все сомнения, Квик начал рассказывать о всплывавших в его памяти картинках с озера Аппояуре.
«Когда произошло нападение, женщина попыталась выбраться», — заявил Квик. Он видел, как она наполовину вылезла из палатки и верхняя часть её тела была обнажена. Он подробно описал её длинные тёмные волосы.
И вновь его показания оказались далеки от правды. У Янни были коротко стриженые седые волосы длиной всего около пяти сантиметров. Обнаружив её тело, полицейские увидели, что она не покидала палатку и была полностью одета.
Пенттинен попросил Квика нарисовать место, где супруги остановились переночевать. Палатку Квик поместил на самом берегу озера; машина стояла далеко от воды. Всё должно было быть с точностью наоборот.
На следующем допросе слышен разговор Томаса Квика, Биргитты Столе и Сеппо Пенттинена, которые, судя по всему, забыли о том, что диктофон включён.
«Я ведь вам тогда позвонил и сказал, что всё это выглядит не слишком правдоподобно», — говорит Пенттинен Квику.
Значит, следователь сообщил подозреваемому: его слова не соответствуют действительности. Стуре Бергваль говорит, что подобные неформальные беседы не были редкостью во время расследования, но эта плёнка — одно из немногих свидетельств важности тех разговоров.
В материалах предварительного следствия я нахожу пометки Сеппо Пенттинена о том телефонном звонке. Если верить Пенттинену, то по телефону Квик сказал, что на допросе допустил три ошибки. Он заявил, что женщина была наполовину раздета, что на месте преступления были натянуты бельевые верёвки и что палатка была жёлтой. Судя по записям Пенттинена, Квик осознанно предоставил ложную информацию в надежде, что следствие по делу об убийстве на озере прекратят. Объяснение этому лежит «в сфере психологии».
Такого рода пометки свидетельствуют об одном: Пенттинен лишь записывал переданную ему по телефону информацию. О том, что следователь сам связывался с Квиком и указывал на ошибки, и речи быть не могло.
Тем временем допросы в музыкальном зале Сэтерской лечебницы продолжались:
Пенттинен: Имя, которое вы вынудили меня назвать около недели назад…
Томас Квик: Да.
Пенттинен: Вы действительно имеете в виду этого человека? Возможно, речь идёт о ком-то другом?
Томас Квик: В таком случае я настаиваю на имени «Йонни», а не «Йон».
Пенттинен: А фамилия? Она имеет какое-то отношение к Йонни? Томас Квик: Да, Йонни Ларссон.
Пенттинен: Йонни Ларссон-Ауна?
Томас Квик: Фамилия «Фаребринк» мне ни о чём не говорит.
Сеппо Пенттинен зря спросил о Йонни Ларссоне-Ауне. Эту фамилию Йонни носил в детстве и сменил её на «Фаребринк» ещё в 1966 году. С тех пор он ни разу не представлялся ни Ларссоном, ни Ауной. Того, что его когда-то так звали, не знал даже инспектор Туре Нессен, который по долгу службы не раз сталкивался с Йонни начиная с 1960‐х годов.
Несмотря на сомнения в том, что он вообще участвовал в этом преступлении, Томас Квик ужасно злился на Сеппо Пенттинена: тот, казалось, всё ещё не подозревал его в убийстве супругов Стегехёйс. 14 декабря он позвонил Пенттинену:
«Почему меня по-прежнему расспрашивают об этих убийствах для получения, так сказать, общей картины? Я уже рассказал столько подробностей, что меня пора бы уже начать подозревать», — возмутился он, добавив, что не собирается больше помогать следствию, — и бросил трубку.
Но вскоре он снова набрал номер Пенттинена и заявил о своём намерении продолжать сотрудничество. Квика раздирало беспокойство, которое он был не в силах выносить, и потому, невзирая на собственные угрозы, постоянно возвращался к расследованию.
Как-то санитар Микаэль остался на ночное дежурство. Сидя в экспедиционном зале, он услышал странный звук — столь слабый, что Микаэль решил, будто ему послышалось. Он задержал дыхание и прислушался — и вновь услышал причудливое монотонное рычание.
На часах была половина двенадцатого. Выйдя в коридор, Микаэль увидел рослую фигуру, которая, подвывая и бормоча что-то невразумительное, повернулась и теперь направлялась в сторону экспедиционного зала. Это был Квик. Он снова вышел на ночную прогулку.
«Томас, что вы здесь делаете среди ночи?» — спросил Микаэль, не рассчитывая услышать ответ.
Рычащий Квик медленно начал приближаться к нему. Он продолжал ворчать и что-то бормотать, вид у него был отсутствующий и в то же время напуганный.
Микаэлю почудилось, что Квик что-то мычал об «Эллингтоне»: он чувствовал, что приближается регрессия и боялся, что Эллингтон опять завладеет им.
Образ Эллингтона был весьма расплывчат. Иногда Квик так называл отца, причинившего ему много боли. А порой под личиной Эллингтона скрывалась сторонняя личность, вселявшаяся в тело Квика и заставлявшая его убивать. Микаэлю всё это казалось очень запутанным. Он аккуратно взял Квика под руку и отвёл в курительную комнату, где попытался вернуть его в реальный мир. Попытка оказалась неудачной, и он принёс таблетку «Ксанора». Благодаря ей Квик успокоился настолько, что добровольно вернулся в свою комнату.
В половине третьего Микаэль услышал отчаянный вой, доносившийся из комнаты Квика. Слушать его было невыносимо, однако Квик всегда умолял персонал не заходить к нему, если он начинал кричать по ночам.
Выполнять такую просьбу — дело нелёгкое: Микаэль глубоко сочувствовал серийному убийце, на долю которого, казалось, выпали все мыслимые земные несчастья.
19 декабря в Сэтерскую лечебницу опять приехал Сеппо Пенттинен, чтобы провести очередной допрос. На сей раз он предпочёл сразу взять быка за рога:
— Итак, для начала, Томас, я хочу узнать: вы по-прежнему настаиваете на том, что совершили убийства на озере Аппояуре в 1984 году?
— Да, — ответил Квик.
Серийный убийца снова был здесь. Всё вернулось на круги своя.
