Когда Томас Квик, наконец, определился и заявил, что вместе с Йонни Фаребринком убил супругов Стегехёйс, следствие начало продвигаться вперёд.

Уже на следующий день Ян Ульссон отправился в Сундсвалль, где встретился с Сеппо Пенттиненом и Кристером ван дер Квастом. Пенттинен рассказал о допросах — правда, опустив в истории Квика детали, вызывавшие сомнения.

До этого момента в деле Квика участвовали два человека: Сеппо Пенттинен и Кристер ван дер Кваст. Теперь же два расследования убийств на озере объединили в одно. Была образована комиссия по делу Квика, попавшая в ведение Шведской национальной криминальной полиции.

Руководителя предварительного следствия ван дер Кваста назначили главой следствия по делу «первого в стране серийного убийцы», в связи с чем прокурор получил фактически неограниченные возможности. Пенттинена также перевели на службу в Национальную криминальную полицию, где он начал работать в должности инспектора по расследованию преступлений. Тут же был разработан план операции, в рамках которого инспекторы Ян Карлссон и Стеллан Сёдерман стали ответственными оперуполномоченными.

Комиссару Яну Ульссону и психиатру Ульфу Осгорду, входившим в группу, занимавшуюся профилированием правонарушителей, поручили анализ преступлений. Ульссона также назначили экспертом-криминалистом комиссии по изучению дела Квика.

В качестве наблюдателей и оперативников привлекли Туре Нессена и Ханса Эльвебру — последний также заведовал расследованием убийства Улофа Пальме. Кроме того, делом Квика занялись инспекторы Анн-Хелене Густафссон, Анна Викстрём и криминалист Леннарт Щелландер из рабочей группы по судебной археологии Главного полицейского управления.

Одним словом, к делу Квика привлекли самых квалифицированных специалистов, имевших в своём арсенале передовые научные методы.

17 января 1995 года в 10 часов утра Сеппо Пенттинен прибывает в Сэтерскую лечебницу. Томас Квик ожидает его в музыкальном зале. Он уже так накачан бензодиазепинами, что запланированный четвёртый допрос оказывается под угрозой.

Пенттинен начинает с вопроса о том, зачем Квик и Йонни Фаребринк отправились так далеко.

— Эти люди обидели Йонни, — отвечает Квик.

Фаребринк рассказал, что мужчина вёл себя вызывающе, из чего Квик сделал вполне логичный вывод: супруги каким-то образом оскорбили Йонни.

Заявление Томаса Квика о том, что Йонни Фаребринк встречался со Стегехёйсами до убийства, вызывает вопросы. Поездку супругов сумели воссоздать довольно подробно — особенно последние два дня, когда все их действия были расписаны буквально по часам.

Около 10 часов 12 июля Стегехёйсы выехали на трассу Е 45 и направились в южном направлении, в сторону города Йелливаре. В 11.15 они остановились на заправке Shell в местечке Скауло, после чего продолжили путь к национальному парку Стура-Шёфаллет.

Оттуда они отправились обратно, сделав последнюю фотоостановку в сорока километрах к западу от Аппояуре. В дневнике супруги записали, что установили палатку в 16.30.

Получается, что голландцы никак не могли встретиться с Йонни Фаребринком до приезда на озеро, поэтому Пенттинен уводит допрос в сторону и спрашивает о ножах, послуживших орудиями преступления.

Квик продолжает настаивать на своём: он снова описывает необычный нож с широким лезвием — тот самый, который нарисовал ещё на первом допросе. Но нож Фаребринка был поменьше, с ручкой из оленьего рога.

Однако криминалисты установили: ножами со столь широкими лезвиями невозможно было нанести ранения, обнаруженные на телах. Удары явно наносились орудием с узким лезвием — шириной не более двадцати миллиметров.

Как раз такой — филейный нож, принадлежавший самим Стегехёйсам, — был обнаружен на месте преступления. Результаты вскрытия показали: все удары наносились именно им. Чтобы словам Квика поверили, необходимо было заставить его упомянуть и этот нож. В ходе допроса Пенттинен настолько умело формулирует вопросы, что ему ловко удаётся сбить Квика с толку:

— Возможно, был ещё и третий нож? — интересуется он.

— Мне кажется, что было три ножа, но я не вполне в этом уверен.

— Откуда мог взяться этот третий нож?

— Йонни, — говорит Квик.

Такой ответ не устраивает Пенттинена, и он продолжает:

— Что вы сказали?

— Он был у Йонни, — повторяет Квик, — а может, лежал в палатке.

— Говоря о том, что третий нож мог находиться в палатке, вы очень расстраиваетесь, — замечает Пенттинен.

Когда на допросах звучит слово «расстраиваться», речь идёт о сильных эмоциональных переживаниях Квика — настолько сильных и болезненных, что он не в силах говорить о них.

— Да, понятное дело, — отвечает Квик.

Квику становится настолько плохо от мысли о ноже, принадлежавшем супругам, что Пенттинен вынужден прервать допрос. В перерыве Квику удаётся немного отдохнуть и принять лекарства.

Когда разговор возобновляется, Квик рассказывает, что нашёл нож в палатке.

— Зачем вы им воспользовались? — спрашивает Пенттинен. — У вас ведь были собственные ножи.

Но Квик больше ни на что не реагирует. Ему дали слишком много таблеток, и его сознание помутилось.

— Кажется, вы отключились, — говорит Пенттинен и задаёт новый вопрос: куда сообщники направились после того как совершили убийства? И снова в голосе Квика слышится неуверенность:

— Дело осложняется тем, что мне представляется, будто он подвозит меня до Мессауре — или как там называется это место? Там я и остаюсь.

Поездка в Мессауре — ещё один факт, о котором Квик ранее не упоминал. Когда всплывает это название, он уже не в состоянии говорить.

— Я вижу, вам дали столько лекарств, что вы, видимо, больше не можете отвечать на вопросы. Или вам плохо? — спрашивает Пенттинен.

— Мне плохо, — говорит Квик. — Лекарства ни при чём.

После обеда допрос продолжается.

— Мы говорили о Мессауре, — напоминает Сеппо Пенттинен. — Что вы об этом помните?

— Мы приезжаем в Мессауре поздно ночью, — отвечает Квик. — Я отчётливо помню, как сел там на рельсовый автобус.

Ни Квик, ни Пенттинен не уверены, что в Мессауре ходят рельсовые автобусы. Этот вопрос они обсуждали за ланчем.

— Вы упоминали о том, что заходили к кому-то в гости, но вам трудно говорить об этом?

Квик соглашается.

На следующем допросе Сеппо Пенттинен рассказывает, что на железнодорожных картах нет никаких сведений о рельсовых автобусах в Мессауре, но Квик остаётся при своём мнении:

— Он высаживает меня в Мессаури, и у меня есть ощущение, что оттуда утром я добирался на рельсовом автобусе, но тут я…

— Тут вы не уверены, — заканчивает его фразу Пенттинен. — А если вернуться к велосипеду, о котором вы рассказывали раньше?

— У меня не отложилось в памяти, что из Мессауре я ехал на велосипеде, — отвечает Квик.

Допросы скорее напоминают переговоры, где Пенттинен и Квик вместе пытаются найти ответ, который не противоречил бы известным следствию фактам.

23 января встречаются все члены комиссии по делу Квика. Стеллан Сёдерман подводит итог:

— На данный момент вынесен обвинительный приговор за убийство, совершённое в 1976 году в районе, находящемся в ведении полиции Питео. Период всех совершённых преступлений охватывает почти три десятилетия; на сегодняшний день речь идёт о семи уголовных делах, из которых два закрыты, поскольку срок давности уже истёк, а одно из убийств совершено на территории Норвегии.

Затем затрагивается чувствительная тема: роль Сеппо Пенттинена в расследовании. Все присутствующие соглашаются, что один и тот же следователь не должен проводить абсолютно все допросы Томаса Квика. Пенттинен ссылается на «экстраординарные обстоятельства». Принимается решение временно не привлекать к расследованию других лиц.

Спустя неделю проходит второе заседание комиссии в стокгольмском Национальном управлении по расследованию уголовных дел. Ян Ульссон, изучивший обстоятельства двойного убийства на озере, предлагает провести следственный эксперимент, в ходе которого Квик мог бы объяснить, что именно произошло в тот день. К делу необходимо привлечь судмедэксперта Андерса Эрикссона — он сможет подтвердить или опровергнуть слова Квика.

Обсуждение следственного эксперимента идёт полным ходом, но Сеппо Пенттинен снова напоминает об «экстраординарных обстоятельствах» проведения допроса, применяемых в отношении Квика:

«Квик пытается извлечь из памяти вытесненные воспоминания, а затем связать возникающие в сознании образы в единое целое, чтобы восстановить ход событий. Психологи утверждают, что для него это способ переработать информацию — иначе он просто не сможет двигаться дальше».

Следователь также разъясняет роль Свена-Оке Кристиансона — «эксперта по вопросам памяти» — и напоминает, что тот постоянно встречается с Квиком.

После четырёх лет в Сэтерской лечебнице у Томаса Квика почти не осталось приятелей за пределами больницы. Его контакты с окружающими сводились к полицейским допросам и терапевтическим беседам об убийствах и насильственных действиях. Он был полностью отрезан от внешнего мира.

Редкие записи в медицинских журналах свидетельствуют о том, что в начале 1995 года состояние Квика с каждым днём ухудшалось. При этом доза бензодиазепинов постоянно увеличивалась, в результате чего проявлялись новые побочные действия, которые со временем становились всё сильнее.

Вот примеры из журнала:

26 января 1995 года В курительной комнате у него случается паническая атака, он не может выйти. Начинается гипервентиляция, тело сковано. Дышит в бумажный пакет. Персонал сажает его в инвалидное кресло и отвозит в его комнату, он ложится на кровать. Ему ставят клизму со «Стесолидом» — две штуки по 10 мг.

18 февраля 1995 года В 16.00 у Томаса начинается приступ паники. Находясь в курительной комнате, он кричит: «Я не могу с этим справиться, не могу с этим справиться!»

Вдруг он вскакивает со стула, выбегает на лестницу и ударяется о стену головой.

Также Томас неоднократно пытается биться головой о пол. […]

Его ноги настолько слабы, что он ползает по курилке, не будучи в состоянии ходить. Выкурив сигарету, хочет вернуться к себе комнату, но также оказывается не в силах идти и падает около экспедиционного зала. Мы с ещё одним сотрудником приносим стул и сажаем Томаса.

Последние несколько дней пациент чувствовал себя довольно плохо. Вчера он получил письмо от родителей одной из жертв — они хотели знать, что произошло с их сыном. Пациент долго думал, стоит ли рассказывать. Решает продолжать терапевтический процесс.

Жизнь Томаса Квика превратилась в непрерывную череду панических атак, мыслей о самоубийстве, таблеток и разговоров об убийствах и насилии — день за днём, месяц за месяцем, год за годом.

2 марта Биргитта Столе подытожила результаты терапевтических встреч за тот период, когда происходили события, о которых говорилось выше:

«После судебного заседания в Питео мы продолжаем работу по выявлению более ранних эпизодов и установлению их связи с событиями, произошедшими, когда пациент уже был взрослым. Беседы проводятся параллельно с полицейскими допросами. В памяти пациента всплыли новые воспоминания, в которых насилие направлено уже на взрослых. Полученная информация передаётся полиции и прокурору для дальнейшей работы.

В данный момент Томас подозревается в так называемом “палаточном убийстве”, произошедшем в окрестностях города Йелливаре в 1984 г.

Книга, написанная братом Томаса Стеном-Уве, вызвала ажиотаж. В то же время её выход повлёк за собой появление в памяти Томаса новых воспоминаний, связанных с насилием, которое брат проявлял по отношению к нему.

Осенью Томас предпринял две попытки самоубийства, поскольку состояние сильного отчаяния пробудило в нём желание умереть и избавиться от мучительных переживаний, связанных с проведением терапевтических сеансов и полицейскими допросами».

Биргитта Столе отмечает, что, будучи врачом Квика, она «тесно сотрудничает с отделением, внимательно отслеживая психическое состояние пациента». Несмотря на панические атаки, склонность к суициду и медикаментозное лечение, Столе в целом оценивает психотерапевтический процесс как успешный.

«Всплывающие в памяти во время сеансов обрывки воспоминаний принимают всё более отчётливую форму, постепенно проясняя картину совершения убийств. Улучшилась способность пациента извлекать из памяти и устанавливать связи между воспоминаниями не только из раннего детства, но и из жизни в сознательном возрасте. Также пациент научился соприкасаться с тяжёлыми эмоциями, такими, как ненависть, ярость, отчаяние и чувство вины, которые вызваны совершёнными им действиями в отношении других людей. […]

Ввиду открытости Томаса и желания поделиться своими тяжёлыми переживаниями наблюдаются заметные улучшения в самом терапевтическом процессе».

Через пару часов после того, как Биргитта Столе написала свой позитивный отчёт об успешном продвижении лечения, одна из медсестёр сделала в журнале более правдоподобную запись:

«19.30. Вечером у Томаса возникают сильные панические атаки.

Ставим клизму со “Стесолидом”; 2 штуки по 10 мг; препарат вводится в прямую кишку.

Заявляет, что не в состоянии больше жить.

Назначено круглосуточное наблюдение».

Поздно вечером 12 марта в доме заместителя начальника окружной полиции Бертиля Столе раздался телефонный звонок. Сразу было понятно: звонит один из пациентов его супруги, который как-то раздобыл их домашний номер. Бертиль позвал жену, находившуюся в спальне:

— Тут с тобой хочет поговорить какой-то сумасшедший. Говорит, что его зовут Эллингтон.

Жена спросонья потянулась к телефону.

— Стуре, это Биргитта, — сказала она.

В трубке раздался слегка театральный, полный издевки смех.

— Это Эллингтон. Я хочу поговорить с терапевтом.

Голос показался ей знакомым.

— Стуре!

Позже Биргитта Столе по памяти записала их разговор, добавив собственные комментарии, которые она заключила в скобки:

— Стуре в постели. У него приступ отчаяния. (Смеётся) Они верят в его чувства и истории. А он всего лишь манипулятор.

— А вы кто?

— Я Эллингтон, мы встречались пару раз. (Смеётся)

(Появляется ощущение, что звонит Стен-Уве, и это неприятно. Я успела привыкнуть к Стуре, но не к Стену-Уве. Выражает своё презрение к отчаявшемуся слабому Стуре, а также к терапевтическим сеансам, поскольку называет меня терапевтом). Эллингтон продолжал:

— Расскажу-ка о поездке в Норвегию.

— Мы с Патриком. Мы едем в Осло. Близко, почти… (Снова начинает смеяться.)

— Я манипулирую, и мне удаётся (в его голосе слышится торжество из-за собственной силы) заставить Патрика выйти из машины. (Снова смеётся.) Он выходит и убивает мальчика. Убивает он. Он же хотел этого! А я его подталкиваю.

Увидев записи Биргитты Столе, Маргит Норель пришла в восторг:

Эллингтон завладел Стуре вне терапевтического сеанса. В рукописи, посвящённой Томасу Квику, она попыталась проанализировать произошедшее:

«Когда Эллингтон появляется и (безуспешно) пытается продемонстрировать свою власть из презрения к Стуре и его слабости, происходят две вещи. Во-первых, впервые в жизни Стуре приходит к осознанию постоянства объекта. П и Эллингтон — одно и то же лицо. Понятным желанием было бы сохранить П как образ того, кому Стуре ещё был нужен, для кого он по-прежнему что-то значил и кто мог защитить Стуре от более опасной М — в конце концов, именно спасительная рука П вытащила Стуре из проруби.

В отношении П до убийства Симона существовала также некая предсказуемость, как об этом говорит сам Стуре: личный опыт быстро помог научиться распознавать, когда у П произойдёт эякуляция, боль Стуре прекратится, а П снова подобреет: сентиментально всплакнёт, похлопает Стуре по животу, скажет, как сильно он его любит, выйдет на кухню и принесёт немного брусники с молоком или что-нибудь ещё. Как вскоре окажется, убийство и расчленение плода (Симона) привело к разрушению существовавшей поведенческой модели, из жизни исчезла предсказуемость, что в свою очередь вызвало вполне обоснованный невыносимый страх, что П сможет поступить подобным образом и в отношении Стуре. Разумеется, именно так Стуре всё это и воспринял, когда М обвинила его в смерти младенца, сказав: «Посмотри на результат своих действий!» А ещё происходит следующее: когда образ Эллингтона полностью завладевает личностью Стуре, он теряет над ним власть.

Он записал телефонный номер Биргитты, терапевта Стуре. Он звонит ей, но через какое-то время Биргитте удаётся установить контакт со Стуре и встать на его сторону в борьбе с Эллингтоном. […] Вскоре появляется также М — Нана. Это куда ужаснее, поскольку Стуре со времён младенчества знает, что этот образ служил олицетворением злобы, а позже и смерти. Единственный период времени, когда подобного в отношении Стуре не происходило, — это время пребывания в утробе матери. Вместе с тем это был единственный период в жизни Стуре, когда он не чувствовал себя одиноким: рядом находилась сестра-близнец».