Жуткое представление
В то лето благодаря СМИ образ «беспощадного серийного убийцы Томаса Квика» оформился более чётко.
Новые эксперты в области психологии с уверенностью заявляли: Квик действительно убил пятерых мальчиков. Профессор судебной психиатрии Ларс Лидберг, привлечённый в качестве эксперта прокурором ван дер Квастом, вынес собственный вердикт в деле Зельмановица ещё до оглашения приговора:
«Я считаю, что Томас Квик совершил все те убийства, в которых сознался. Ничто не указывает на то, что он сочиняет, преувеличивает, пытается показаться значимым или произвести впечатление рассказами о своём прошлом», — сказал Лидберг газете «Экспрессен» 3 ноября 1994 года.
Разумеется, маньяк, подобный Томасу Квику, должен оказаться за решёткой — но, по мнению Лидберга, этого было недостаточно:
«Если он не согласится на стерилизацию добровольно, всегда можно сделать это принудительно».
Для маньяка Томаса Квика ни одно наказание не могло считаться слишком суровым и никакие меры безопасности не казались достаточными.
«Такие со временем становятся только хуже, они не могут перестать совершать преступления», — объяснял ван дер Кваст «Экспрессен» 18 октября 1994 года.
За этот период в медицинском журнале Томаса Квика записей практически нет, однако редкие пометки говорят о том, что дозы бензодиазепинов постоянно увеличиваются, а рассказы о его поведении ясно дают понять: лечение выходит из-под контроля.
2 мая 1994 г.
Сегодня во второй половине дня у Томаса случается сильная паническая атака. Он подходит к персоналу и говорит: «Я схожу с ума, помогите мне». Ему дают таблетку «Ксанора» и отводят в музыкальный зал, где он ложится на пол и начинает кричать. Персонал пытается сдерживать его. Приблизительно через сорок пять минут всё заканчивается.
6 июня 1994 г.
Во время терапевтической беседы с Томасом случается сильная паническая атака. Мы удерживаем его какое-то время, затем даём таблетку «Ксанора». Когда приступ заканчивается, разговор возобновляется. В час дня у него происходит новый приступ; мы обнаруживаем его в терапевтической комнате. Он раздет и находится в состоянии сильного отчаяния. Принимается решение фиксировать его к кровати.
На терапевтические беседы раз за разом приглашаются санитары, которые дают Квику лекарства и держат его, чтобы он не поранился. Сегодня многие сказали бы, что подобные записи, говорящие о необходимости давать пациенту огромные дозы наркотиков и связывать его, — это признаки неудачной терапии. Однако в Сэтерской клинике реакция Квика на терапевтические методы Биргитты Столе рассматривалась, напротив, как величайший успех.
Его обострённое состояние тревожности и отчаяния виделось логичным следствием регрессии. В своём журнале Столе отмечала:
«Регрессия [именно так!] предполагает отчасти возврат пациента к ранним травмирующим воспоминаниям детства, а отчасти — “пересказ” этих событий во взрослом состоянии посредством совершения насильственных действий и убийств, о которых он рассказывает следствию».
Перед судебным заседанием по делу Чарльза Зельмановица адвокат Гуннар Лундгрен направил письменное обращение к суду, пытаясь объяснить специфические психологические и медицинские особенности его клиента:
«Когда на предстоящем суде он будет вынужден сообщать драматичные и вызывающие ужас подробности, возможно возникновение приступов паники и отчаяния, ввиду чего в заседании наверняка придётся сделать несколько перерывов. В такие моменты у него случаются судороги, и ему становится сложно говорить. Однако справиться с этим помогут покой и несколько таблеток».
В этом суде многое было поставлено на карту: признать Томаса Квика невиновным фактически означало положить конец следственным действиям. В зал пришло немало людей, желавших воочию взглянуть на настоящего монстра и услышать о его зверствах.
Когда 1 ноября публику впустили в зал суда, их ждало зрелище, пробирающее до мурашек и не способное оставить равнодушным ни одного человека. На столе, тщательно подготовленном Кристером ван дер Квастом, лежали предметы, которые на протяжении всего процесса должны были находиться перед глазами судей, процессуальных сторон и зрителей. Тут были и лучковая пила, и остатки полусгнившей кожаной куртки, и изодранный ботинок фирмы Playboy.
Мать Чарльза Зельмановица Инга и его младший брат Фредерик с содроганием прошли мимо стола, стараясь не смотреть на него, но всё же успели заметить и ботинок, и остатки куртки, в которых был подросток, когда исчез семнадцать лет назад. И пилу…
Все эти предметы служили мрачным напоминанием о характере процесса, создавая при этом иллюзию найденных улик.
Пилу нашли в нескольких сотнях метров от останков Чарльза, но судмедэкспертам не удалось обнаружить следов порезов на костях мальчика. Да и Квик не говорил, что бросил её в лесу. Лоскуты кожаной куртки — неприятный намёк на то, что, несмотря на многочисленные допросы, Томас так и не сумел припомнить одежду Чарльза. Примерно то же можно было сказать и о ботинке, лежащем на столе прокурора: Квик настаивал, что на ногах мальчика были сапоги.
В мрачной «кунсткамере» Кристера ван дер Кваста отсутствовала, однако, одна улика, которая могла бы стать неопровержимым доказательством вины Квика, неоднократно заявлявшего, что на Чарльзе в тот день был кожаный ремень с металлической пряжкой. Суд спрашивал о нём младшего брата погибшего, Фредерика. В приговоре отмечается:
«Фредерик Зельмановиц заявляет, что не может с уверенностью сказать, был ли у Чарльза указанный ремень. При этом он отчётливо помнит, что подобный пояс имелся у него самого».
Суд констатирует: «Этот пояс братья могли одалживать друг другу».
Если Квик говорил правду, то ремень должны были обнаружить рядом с останками. Криминалисты долго пытались отыскать его; даже применяли металлоискатели. На месте преступления нашли пуговицы и крючки со сгнивших джинсов, но ремня словно след простыл.
Именно поэтому его сейчас и не было на столе прокурора. Вместо него пришлось положить три других предмета.
Из всего, что обсуждалось и демонстрировалось в зале заседания, самое большое впечатление на присутствующих произвела видеозапись, сделанная во время следственного эксперимента в лесу.
Пелле Тагессон, «эксперт по Квику» газеты «Экспрессен», до сих пор вспоминает об этом:
«Я увидел Квика в зале суда. Мне он показался совершенно обыкновенным парнем. А потом я увидел ту запись. Она повергла меня в шок! Помню, я подумал: как ужасно, что я пожал ему руку при встрече».
Несмотря на противоречивые данные, озвученные во время заседания, Пелле Тагессона окончательно убедили в виновности Квика кадры фильма, в котором подозреваемый издавал гортанное мычание. Сомнения как рукой сняло:
«То, что происходило во время следственного эксперимента, просто не могло быть притворством».
Перед заседанием Кристер ван дер Кваст попросил суд выслушать эксперта в области психологии. Он даже порекомендовал человека, обладающего достаточной компетенцией в данном вопросе, — Свена-Оке Кристиансона.
Кристиансон уже давно работал над этим делом по просьбе прокурора, и его участие как независимого эксперта, разумеется, было недопустимо. И всё же ничто не помешало ему прибыть в суд и дать оценку собственным выводам.
Кристиансон предоставил суду два экспертных заключения, одно из них — «по поводу предпосылок сделанных Томасом Квиком заявлений с психологической точки зрения»:
«В вопросах того, что помнит преступник, я обращал особое внимание на методы и воспоминания серийного убийцы, а также на факты и события, имевшие место прежде и характерные для данного типа преступлений».
Другими словами, Кристиансон изначально считал Квика серийным убийцей. До суда он публично назвал его маньяком и каннибалом:
«Действия весьма примитивны. Его поступки — это отражение ребёнка внутри него. Поедание частей тела может представляться иллюзией, существующей внутри него жертвы: дети как бы продолжают жить в его теле», — объяснил Кристиансон в интервью «Экспрессен» в первый день судебных слушаний.
Казалось, все уже забыли, что Томас Квик ещё не осуждён ни за одно убийство.
Давая свидетельские показания, профессор Ларс Лидберг не скрывал, что абсолютно убеждён в виновности Квика, и называл причины его поступков:
«В случае Квика важным представляются насильственные действия его отца и матери. Вследствие этого возникла связь между сексуальностью и агрессивностью».
Откуда у него была уверенность в фактах насилия и сексуальных домогательствах в отношении Квика со стороны его родителей — неизвестно. Так или иначе, именно на основе этих событий профессор Лидберг и составил «научное» объяснение происходящего.
По его мнению, вынужденное многократное повторение акта убийства Квиком также объяснялось и тем, что он «прячет останки убитых людей и сохраняет некоторые части тел в качестве талисманов».
Квик уже признался в совершении убийства Чарльза Зельмановица, поэтому первостепенной задачей суда было разобраться, не являлось ли это признание ложным.
Свен-Оке Кристиансон подробно рассказал о различных видах ложных признаний и подытожил:
«К случаю Квика всё это не относится».
Когда настала очередь самого Квика давать показания, защита попросила публику покинуть зал, и ходатайство было удовлетворено. Квик заверил суд, что ничего не читал об исчезновении Чарльза Зельмановица.
Это было важное заявление. К сожалению, в нём не было ни капли правды. Но Квик не просто признался в убийстве, прочитав короткую заметку о Чарльзе в газете. Он имел возможность беспрепятственно покидать клинику и внимательно следил за всем, что пишут в прессе. В рукописи Маргит Норель и Биргитты Столе о Квике я к тому же нашёл абзац, из которого становится ясно: у Томаса появился дополнительный источник информации. Дамы цитируют Квика:
«Читая материалы предварительного следствия, я впервые увидел и прочувствовал всю жизнь Чарльза. Он больше не был кем-то, кого я просто взял и умертвил: он превратился в целостную личность по имени Чарльз, и я отобрал у него жизнь».
Получается, явившись в зал суда в Питео, Квик ознакомился со всеми материалами дела, узнал об имевшихся в наличии доказательствах технического характера и перечитал различные протоколы допросов. Всё вместе и создало ту самую картину «целостной личности по имени Чарльз». В журнале также упоминается, как Томас Квик «осенью ознакомился с материалами по делу Чарльза З.».
Раз дело обстояло так — нет ничего удивительного, что за закрытыми дверями Томас Квик озвучил немало подробностей и деталей, совпадающих с информацией следствия.
И всё же — как мог суд признать Квика виновным в убийстве, если почти всё сказанное им на допросах не соответствовало фактам, которые имелись у полиции? Почему из заключения суда не следует, что Квик так и не смог показать дорогу к месту преступления?
Ответ напрашивается сам собой: судьи понятия не имели, что происходило во время следствия. Они не прочли ни единой страницы из материалов допросов Квика.
В принципе, шведская юридическая система не предполагает ознакомления суда с материалами предварительного следствия до слушания дела. Об этом написано в § 2 главы 17 Процессуального кодекса. Судьи должны выносить решение лишь на основании доказательств, представленных непосредственно в зале суда.
Адвокат Гуннар Лундгрен мог — и, как сказали бы многие, даже был обязан — обратить внимание судей на допросы Томаса Квика. Он мог бы зачитать несколько строк и доказать, что Квик ничего не знал ни о Чарльзе Зельмановице, ни о Питхольмене, когда началось следствие. Он мог бы проинформировать суд о противоречивых показаниях Квика, а также о наводящих вопросах следователя.
Но Лундгрен не собирался этого делать. Он считал, что суд должен признать Квика виновным в убийстве, о чём и заявил на слушании дела.
Отсутствие состязательности сторон, которое позже подверглось острой критике со стороны судебного психолога Нильса Виклунда и комиссара Яна Ульссона, чётко прослеживалось уже на первом процессе против Квика.
Судебное разбирательство по делу об убийстве Чарльза Зельмановица стало единственным, где Лундгрен выступил в качестве защитника Квика. Позже в одном из интервью он изложил своё видение роли адвоката в делах подобных этому, когда линии защиты и обвинения полностью совпадают. Журналист «Афтонбладет» прямо спросил его: не мог ли он случайно помочь своему клиенту «получить срок за как можно большее число преступлений»? Лундгрен не стал отрицать:
«Да. Он хотел сознаться в содеянном, и моим долгом было помочь ему сделать это».
В Питео заодно были все: прокурор, следователи, адвокат, подозреваемый, терапевты, врачи, эксперты и журналисты. А если все придерживались одной и той же позиции, разве мог суд закончиться как-то иначе?
16 ноября 1994 года суд написал в своём постановлении:
«Квик признался в содеянном. Его признание подтверждается предоставленными им сведениями. Доказательства технического характера, которые могли бы свидетельствовать о причастности Квика, однако, отсутствуют».
Последнее, безусловно, было слабой стороной дела — как и отсутствие свидетелей, видевших Квика в Питео. Однако иные обстоятельства, по мнению суда, оказались более весомыми.
«Заявления Квика о частях тела, забранных им с места преступления, находят подтверждение в исследованных останках, среди которых отсутствуют указанные фрагменты. Данные обстоятельства подтверждают достоверность слов Квика».
Криминалисты, обследовавшие участок с останками Чарльза, отметили в отчёте, что не обнаружили следов насильственной смерти или расчленения тела. Они также обратили внимание, что некоторые кости были отнесены к лисьим норам, располагавшимся южнее места, где нашли череп. Факт отсутствия некоторых костей не являлся доказательством расчленения тела.
Однако мнение криминалистов не было принято во внимание: более того, отсутствующие части послужили «сильным доказательством» виновности Квика.
Вернувшись в Сэтерскую лечебницу после судебного заседания, Томас Квик дождался решения, которое ему прислали по факсу. Он быстро пролистал его, остановившись на последней странице — там, где находилась самая важная информация:
«Принимая во внимание предъявленные доказательства, суд не находит оснований сомневаться в виновности Квика. Обстоятельства данного дела позволяют расценивать совершённое преступление как убийство».
Поскольку вещественных улик против Квика не существовало, немалое значение уделялось заключениям экспертов в области психологии и психиатрии. Давая интервью «Афтонбладет» 15 апреля 1997 года, профессор Лидберг ничуть не сомневался, что именно его слова повлияли на исход дела:
«Томас Квик был осуждён благодаря моим показаниям. Я полностью убеждён в его виновности. Суд был склонен согласиться со мной».
Пожалуй, вывод Лидберга о том, что подобный исход дела — исключительно его заслуга, можно назвать переоценкой собственной значимости, но вынесенный приговор, безусловно, стал большим успехом для него и Кристиансона.
Кристера ван дер Кваста несколько беспокоило отсутствие доказательств технического характера, поэтому для него решение суда также оказалось большим облегчением:
«Для меня данный приговор — подтверждение тому, что следствие может проводиться при помощи тех методов, которые мы использовали. Признание, следственные эксперименты и профилирование — всего этого вполне достаточно для вынесения обвинительного приговора даже в тех случаях, когда отсутствуют традиционные вещественные доказательства».
Как покажет время, ван дер Кваст оказался абсолютно прав. Отсутствие «классических» улик для признания виновности вскоре начнёт вызывать беспокойство у всё большего числа людей, но пока, держа в руках свежий приговор, ван дер Кваст был полон надежд.
«Я рассчитываю, что это положительно скажется на дальнейшем расследовании», — добавил он.
