Исчезновение Чарльза Зельмановица
Чарльз Зельмановиц лежал на полу, а его младший брат Фредерик пытался помочь ему влезть в узкие джинсы «Вранглер».
Фреде изо всех сил потянул за пояс, Чарльз втянул живот и наконец смог застегнуть пуговицу. Неуклюже и с большим трудом он встал на ноги и пощупал материал: джинсы сидели как влитые. В нижней части они были расклешённые и закрывали обувь.
Фредерику Зельмановицу было всего двенадцать, но вечер 12 ноября 1976 года навсегда врезался в его память. Я еду на встречу с ним в его ресторанчик в Питео и вижу, что младший брат Чарльза вырос, кудрявые волосы поредели, и теперь, уже седые, они коротко подстрижены. У него есть дети, и ему скоро исполнится сорок пять. Он рассказывает об исчезновении Чарльза — событии, которое оставило в его душе глубокую рану: «Я потерял лучшего друга».
Если в семье возникали неурядицы или в жизни Фредерика вдруг появлялись какие-то проблемы, он всегда обращался к Чарльзу. Тот последний вечер ничем не отличался от других. Фредерик вспоминает, как в тот день бросил в Чарльза собачью миску с водой, а потом помог ему влезть в новые джинсы, и Чарльз простил его.
Прежде чем уехать из родного дома в Испании в далёкий холодный и тёмный шведский Питео, Чарльз и Фредерик порезали до крови большие пальцы, прислонили их друг к другу и принесли клятву: отныне они были связаны навеки. На переезде настояла их мама Инга, она считала, что в Швеции мальчики смогут получить более достойное образование. Её муж — испанец Александр — был хирургом, но согласился работать врачом на Мунксундской лесопилке.
Инга Зельмановиц всегда говорила с сыновьями по-шведски, поэтому у Чарльза не возникло особых проблем в шведской школе, хотя иногда он и мог ляпнуть что-то смешное. Его хорошо приняли, и вскоре он стал одним из самых популярных парней в классе, чему, вероятно, в немалой степени способствовали блестящие русые волосы до плеч, красивый разрез карих глаз и ослепительная улыбка, обнажавшая ряд великолепных зубов.
Несмотря на такие преимущества, в глазах многих он всё равно выглядел иностранцем и чужаком. И это было вполне нормально для Питео образца 1976 года.
В тот вечер Чарльз в очередной раз убедился: за своё место под солнцем нужно бороться. Родители одной из девочек, Анны, уехали на выходные, и в её доме намечалась вечеринка. Были приглашены все. Кроме Чарльза. Про него просто не подумали.
Бросив последний взгляд на джинсы, Чарльз надел кожаную куртку, сшитую на заказ в Испании. В кармане лежала полупустая бутылка «бакарди», о которой не подозревал даже его брат — зато позже благодаря полиции о ней узнала вся шведская общественность.
Усилием воли Чарльз набрал номер. Трубку взяла Анна, и он услышал, что вечеринка уже в разгаре, хотя на часах была только половина седьмого. Анна не возражала: конечно, он мог прийти!
Вскоре Чарльз уже звонил в дверь. Другие мальчишки принесли пиво, вино и крепкие напитки, чтобы угостить девчонок. Чарльз достал «бакарди» и присел на табуретку.
К половине девятого все прилично захмелели. Кто-то вызвал такси, и тут началась неразбериха. Чарльз и ещё пара ребят, не поместившихся в машине, решили отправиться на школьную дискотеку пешком. Путь был приличный — около трёх километров.
В школьной столовой Чарльз сразу заприметил Марию. Она тоже остановила на нём взгляд. Немного потанцевав, они поспешили на улицу, прихватив с собой ром. Им очень хотелось уединиться. На дворе было всего шесть градусов, и половой акт закончился, едва начавшись. Мария была ужасно недовольна, когда они шли обратно.
Но Чарльз недолго оставался в здании. Он снова вышел и направился к группе семнадцати-восемнадцатилетних ребят, которые решили не ходить на танцы. Ром почти кончился, и Чарльз был сильно пьян. Он понятия не имел, где была Мария.
— Чарльз! — окликнул его Лейф. Чарльзу он всегда казался вполне приличным парнем, хотя ему и было девятнадцать. И он был другом Марии.
— Хочешь выпить? — спросил Чарльз и протянул Лейфу бутылку. Тот покачал головой и сказал:
— Мария мне всё рассказала. Ты её очень расстроил. Она ужасно злится.
Чарльз молча допил последние глотки. Но Лейф не отступал:
— Нельзя просто взять и переспать с девчонкой, а потом весь вечер не обращать на неё внимания. В этот вечер ты должен быть с ней! А потом делай что хочешь…
Чарльз не знал, что сказать, и молчал, держа пустую бутылку. Лейф ещё раз выразил недовольство поведением Чарльза и оставил его одного в темноте.
По школе пополз слух: «Чарльз трахнул Марию».
А ведь она была здесь самой симпатичной девчонкой — так думали даже восемнадцатилетние. Вскоре заговорили о том, что «грек» взял её силой.
Ларсу-Уве было восемнадцать, и в тот вечер он не пил, поскольку должен был развозить всех по домам. Эдакий «таксист». Увидев Марию, он подбежал к ней и предложил прокатиться. Но поездка оказалась вовсе не такой, как ожидал Ларс-Уве: Мария была не в духе и болтала только о Чарльзе.
Чарльз же остался на дискотеке. Он безуспешно пытался найти Марию, а когда все разошлись, быстрым шагом направился домой. Пройдя пару километров по прямой и практически бесконечной улице Йэрнвегсгатан, он заметил большую компанию и побежал к ней. Но и среди этих ребят Марии не оказалось.
Чарльз перекинулся парой слов с одноклассниками и поспешил дальше. Друзья видели, как он дошёл до перекрёстка в конце Йэрнвегсгатан, но никто не обратил внимания, куда он свернул.
До дома он так и не дошёл.
Всё это время младший брат Чарльза Фредерик спал, ничего не подозревая. Только утром он узнал, что случилось:
«У дома было полно полицейских, и вскоре я понял почему. Сначала мы думали, что он вернётся, но время шло, и ожидание становилось невыносимым».
По словам Фредерика, для семьи исчезновение Чарльза стало настоящей катастрофой. Он пытается подобрать слова, чтобы описать охватившее родителей горе и бесконечные мучения от неизвестности и телефонных звонков. Кто-то всё время звонил, по-дурацки шутил: «Привет, это Чарльз», — и бросал трубку. Фредерик рассказывает о безумной надежде на чудо: всем хотелось верить, что в один прекрасный день они просто откроют дверь, увидят на пороге Чарльза, и всё будет как прежде.
«Конечно, нам хотелось верить, что он жив. Но время шло. Всё было как в тумане».
Фредерик не верил в версии о самоубийстве брата, о его внезапной болезни или о том, что после всего случившегося он просто не решился вернуться домой. Фредерик уверен: Чарльз не мог исчезнуть по своей воле:
«С ним что-то сделали — вот что я думаю».
В воскресенье 19 ноября 1993 года выдалась необычайно хорошая погода. Местный молодой охотник планировал провести день в собственных лесных угодьях.
Крепко держа дробовик, он мчался за своей охотничьей собакой, которая уже почти добежала до просеки, давая хозяину понять, что напала на след птицы. Жмурясь от слепящего солнца, охотник обо что-то споткнулся. Предмет походил на огромный бело-серый гриб — правда, твёрдый как камень. Для кости животного он был слишком большим, а для звериного черепа — слишком круглым. Охотник отбросил ногой мох, поднял предмет и понял: это человеческий череп. Находка озадачила его. Тело вряд ли могло пролежать здесь слишком долго: его бы давно обнаружили. Охотники часто здесь бывали — загоняли дичь. Да и его отец вырубал лес в двух шагах отсюда всего несколько лет назад. Ещё раз взглянув на череп, охотник осторожно положил его обратно, приметил место и поспешил за своей собакой.
Он никак не мог избавиться от мыслей о находке и после неудачной охоты, примерно через час, вернулся туда, где обнаружил странный предмет. Он помнил о мальчике, загадочным образом исчезнувшем семнадцать лет назад, и решил позвонить в полицию.
Обыскав территорию, патруль обнаружил несколько костей и сгнившую одежду. Найденный рукав, видимо, когда-то был частью коричневой кожаной куртки.
«Личность, чей череп был обнаружен, пока не удалось установить», — написал инспектор Мартин Стрёмбэк в отчёте, хотя ни капли не сомневался в результатах экспертизы.
Отец Чарльза к тому времени уже скончался, но Фредерику и его матери сообщили: погибшего опознали по зубам. Это был Чарльз.
«Да, мы получили хоть какое-то подтверждение… Многим кажется, что это хорошо, когда находят тело, но мне по-прежнему тяжело со всем этим смириться. Что означает тело? Я ведь хочу знать, что произошло. Уже через несколько лет, после того как он исчез, стало ясно: он мёртв. А когда обнаружили тело, неизвестность никуда не делась: нашли, и что? А почему тело оказалось именно там? Что, собственно, с ним случилось?»
Только спустя три месяца, 10 декабря, газеты сообщили: обнаружены останки Чарльза Зельмановица.
Частично тайна исчезнувшего пятнадцатилетнего подростка была разгадана. Семье выдали письменное подтверждение его смерти. В чём была причина и как мальчик оказался в лесу, следствие объяснить не могло, но следов, указывавших на насильственную смерть, криминалисты не заметили.
Спустя несколько дней после появления газетной статьи Томас Квик во время очередной терапевтической беседы рассказывает Челю Перссону, что «он соприкоснулся с новым материалом». Ему удалось извлечь из памяти процесс убийства молодого подростка в Питео в 70‐е.
Чель Перссон отвечает, что он как раз прочитал заметку об останках Чарльза, которые обнаружили неподалёку от Питео.
— Неужели? — удивляется Квик. — А я это пропустил.
В 8 утра 9 февраля 1994 года адвокат Гуннар Лундгрен покидает свою роскошную усадьбу XVIII века, садится в «Хонду» и едет в Сэтерскую клинику. До неё почти 50 километров.
Лундгрену 61 год, и он — самый известный адвокат по уголовным делам в Даларне. На его счету — защита наиболее грозных здешних преступников: грабителя банков Ларса-Инге Свартенбрандта, убийцы Матиаса Флинка, который в состоянии опьянения застрелил несколько человек, — а теперь этот список пополнил ещё и серийный маньяк Томас Квик. Лундгрен — уверенный в себе человек, не стесняющийся делать противоречивые заявления. Например, комментируя предстоящую работу с Томасом Квиком, в интервью газете «Афтонбладет» он сказал следующее:
«Квик признался в совершении пяти убийств, но полиция пока не уверена, говорит ли он правду. Я же, напротив, уверен. Именно поэтому я считаю своей задачей убедить полицию в том, что мой клиент убивал».
Уже через час Гуннар Лундгрен находился в музыкальном зале 36-го отделения. Поприветствовав своего подзащитного и следователя Сеппо Пенттинена, он сел в чёрно-красное кресло напротив Томаса Квика. Последний раз они встречались за этим столом, чтобы поговорить об убийстве Томаса Блумгрена — деле, срок давности которого уже истёк.
Но сейчас ситуация обострилась. Если признания Квика будут подтверждены, ему предъявят обвинение в убийстве Чарльза Зельмановица.
Пенттинен включает маленький диктофон. Устроившись поудобнее, он поворачивается к Квику, который пытается сосредоточиться на предстоящем разговоре.
— Стуре, давайте начнём с причины, по которой вы оказались в тех краях в тот самый момент, когда вступили в контакт с мальчиком.
— Да в общем-то, причина та же, что и в остальных случаях. Это неза… незапланированная, запланированная, незапланированная поездка. Э-э…
Квик рассказывает, что добрался туда на машине.
— Интересно было бы узнать, что это была за машина, — говорит Пенттинен.
Мне Стуре рассказал, что помнил о проблемах с машиной, которую он якобы одолжил у Юнгстрёма перед убийством Юхана Асплунда. Подобные сложности были совсем некстати, и он любой ценой хотел избежать разговоров о транспортном средстве и возможном сообщнике. Потому он быстро ответил, что не хочет раскрывать подробностей, связанных с автомобилем. Во всяком случае, пока.
Когда Квик начинает что-то обсуждать с адвокатом, Пенттинен выключает диктофон. Квик поясняет Лундгрену, что знает, в какой машине ездил, но сегодня по некоторым причинам не планирует говорить об этом.
По словам Квика, во время терапевтических сеансов речь об этом происшествии заходила уже не раз, и называлось оно кодовым словом «темнокожий мальчик». А потом вдруг «всплыло» и имя.
Правда, «темнокожий мальчик» — не слишком подходящее название: у Чарльза были светлые волосы и кожа. Это подтверждает и описание 1976 года: в материалах полиции Чарльз «тёмно-русый».
По словам Квика, у Чарльза была короткая стрижка, что опять-таки противоречит информации следователей: согласно их описанию, у мальчика волосы достигали плеч.
— А что вы можете сказать о его одежде? — спрашивает Сеппо.
— Я бы сказал, что он был в такой джинсовой куртке на подкладке.
Позже на допросе Квик заявит: в памяти всплывает образ верхней одежды из глянцевой ткани — похоже, что-то вроде чёрной стёганой куртки.
В день исчезновения на Чарльзе была примечательная длинная кожаная куртка, сшитая на заказ, и её едва ли можно было перепутать с джинсовой или стёганой.
При этом Квик совершенно ничего не помнит об узких джинсах Чарльза, хотя и заявляет, что снимал с него брюки:
— Очень приличные штаны, я бы сказал. Не знаю, как называется материал. Э-э…
— Не джинсы?
— Нет.
— Более тонкий материал?
— И вот тут вот крючок, — поясняет Квик, показывая на пояс.
Похоже, Квик описывает габардиновые брюки, а также утверждает, что на Чарльзе были сапоги, хотя на самом деле он ушёл в замшевых ботинках марки Playboy. Квик продолжает: он говорит, что не слишком глубоко закопал тело. Но и на этот счёт у криминалистов оказалась своя точка зрения:
«Не удалось найти никаких подтверждений тому, что обнаруженные останки были зарыты», — написано в отчёте. Способ убийства, описанный Квиком, также вызывает вопросы:
— Ну, я беру такую вот, ну, такую, маленькую… э-э… э-э… металлическую ложечку для обуви, — объясняет Квик.
Проведённая экспертиза останков даёт однозначный ответ: Чарльз не подвергался насильственным действиям.
Части тела подростка были найдены на довольно большом расстоянии друг от друга, и криминалисты установили, что кости растащили дикие животные. Некоторые крупные фрагменты так и не удалось обнаружить.
Учитывая, что Квик рассказывал о том, как расчленил тело Юхана Асплунда, вопрос Сеппо Пенттинена кажется вполне логичным:
— Расчленяли ли вы каким-то образом тело?
— Нет, не… не расчленял. Никак не отделял друг от друга части тела, — объясняет Квик.
К вопросу о расчленении Сеппо Пенттинен возвращается 19 апреля. Слова Томаса Квика на сей раз окажутся самым главным доказательством его вины.
Перед допросом они обсуждают вероятное расчленение — быть может, Квик забрал с места преступления какие-то части тела? Во время этой беседы — как и ряда других — диктофон выключен и нет ни адвоката, ни свидетеля. Когда начинается запись, Пенттинен сразу же выдвигает предположение, которое Квику остаётся лишь подтвердить.
Пенттинен: Во время перерыва или до начала данного допроса вы сообщили, что забрали с места преступления какую-то часть тела, а позже в беседе упомянули, как вспомнили, будто что-то произошло с ногой. Сейчас, когда я говорю это, вы киваете. Должен ли я это понимать как согласие с тем, что вы отделили от туловища ногу?
Томас Квик: Да.
Пенттинен: Насколько… В таком случае, какую часть ноги? Во время разговора вы показываете место в районе колена, так?
Томас Квик: Да.
Пенттинен: Речь идёт об одной ноге или о двух?
Томас Квик: Да, прежде всего, об одной.
Пенттинен: Как мне понимать эти слова? Что значит «прежде всего, об одной»?
Томас Квик: Ох… Ну-у, д-две, но да…
Пенттинен: Вы забираете с собой нижние части обеих ног?
Томас Квик: Да.
Пенттинен: Вы снова утвердительно киваете.
Слова Квика в точности совпадают с отчётом полиции. Тем не менее спустя несколько месяцев криминалисты вновь вернулись на место преступления, чтобы лучше его осмотреть. 6–7 июня они обследовали более крупный участок и обнаружили голени — те самые, которые Квик якобы забрал с собой в Фалун.
В это время Пенттинен находился в Питео и поспешил назначить очередной допрос с Квиком на 12 июня 1994 года.
Читая протоколы, я поражаюсь: Квик уже рассказывал, какие части тела забрал с собой, но на новом допросе Сеппо Пенттинен делает вид, будто они никогда не говорили об этом.
Пенттинен: Можете ли вы со стопроцентной уверенностью заявить, что существует какая-то часть тела, которую криминалистам никогда не удастся обнаружить на месте происшествия?
Томас Квик: Да.
Пенттинен: Назовите её.
Томас Квик: Нога.
Пенттинен: Одна нога. Можете ли вы точно сказать, какая именно: правая или левая?
Томас Квик: Точно сказать не могу.
Пенттинен: Но это вся нога? Бедренная кость и голень?
Томас Квик: Да-да…
Пенттинен: Эти части не смогут обнаружить?
Томас Квик: Не-е.
Пенттинен: По-моему, вы не очень уверены?
Томас Квик: Это точно не бедренная кость.
Всё возвращается на круги своя. Исчезнувших и найденных голеней Чарльза снова две. Но методы, при помощи которых Томас Квик столь успешно исправляет допущенные ранее ошибки, вызывают много вопросов.
Пенттинен не спрашивает, отсутствуют ли какие-либо части тела: вместо этого звучит вопрос о какой-нибудь части. В вопросе заложен правильный ответ: одна часть.
Томас Квик неуверенно говорит «нога», но Сеппо Пенттинен тут же уточняет: «одна нога» и спрашивает какая: правая или левая. Потом он сам же утверждает, что это нога, состоящая из двух частей: бедренной кости и голени.
Уже при первом осмотре места происшествия криминалисты обратили внимание на расположенные неподалёку лисьи норы. Большая часть обнаруженных останков Чарльза была найдена на обширной территории в форме веера, сходившейся около этих нор. Одну из костей руки криминалисты описывают так: «Всё указывает на то, что какое-то животное разорвало ткань и вытащило кость через кожаный рукав».
Мне криминалисты заявляют, что и теперь уверены: останки растащили лисы или какие-то другие дикие звери, а некоторые кости, вполне вероятно, оказались и в норах.
Квик рассказал, что расчленил тело при помощи лучковой пилы, какой обычно пилят дерево. Однако эксперты не смогли обнаружить на костях следы распила — вместо этого они увидели на них следы зубов хищников. Джинсы, которые Чарльз при жизни мог натянуть на себя только с большим трудом, Квику легко удалось снять. К тому же, в его рассказе узкие джинсы превратились в габардиновые брюки.
— Какую ногу вы забрали — я имею в виду — целой? — спрашивает Сеппо. — Всю левую?
— Да, — отвечает Квик.
Но если бы он действительно забрал оттуда какую-то ногу, это была бы правая. Судмедэксперт установил: на месте преступления удалось обнаружить бедренную кость левой ноги.
Криминалисты отметили на карте восемнадцать мест, где находились кости или частицы одежды, растащенные, по всей видимости, дикими животными. Самые крупные — тазовые, бедренная и большая берцовая — лежали дальше всех.
Если взглянуть на протоколы допросов глазами Грегга МакКрари, результат впечалит.
Как только Квик начинает говорить о расчленении, вопросы становятся исключительно закрытыми, дающими ему «правильный» ответ. В двух важнейших частях допроса 90 % сказанного принадлежит Пенттинену (142 слова) и лишь 10 — Квику (15 слов). На втором допросе Пенттинен произнёс 83 % слов, а Квик — 17 %. Но самое неприятное — это постановка вопросов: в них уже содержатся желаемые ответы.
Квику нужно лишь сказать «да», кивнуть или что-то промямлить. Что он, собственно, и делает.
Когда речь заходит о допросах, от самого Стуре можно добиться немного. В его сознании вообще нет воспоминаний ни о следственных экспериментах, ни о допросах. Стуре объясняет это одним:
лечение было основано на огромных дозах бензодиазепинов. Небольшое просветление наступает, лишь когда я спрашиваю о том, как он впервые узнал об исчезновении Чарльза Зельмановица из Питео в 1976 году. Стуре с радостью готов рассказать об одном из немногочисленных конкретных событий.
— Я отчётливо помню, как сидел в общей комнате 36-го отделения и читал «Дагенс Нюхетер». Там я увидел заметку о том, что полиция обнаружила останки Чарльза.
Однако меня ждёт разочарование: мой первый запрос «Чарльз Зельмановиц» в базе данных газеты не выдаёт статьи, о которой говорил Стуре.
Подавленный, я звоню Стуре и объясняю, что не нашёл заметку. Может, он что-то путает?
— Нет-нет! Я даже помню, что она была в левой колонке, — уверенно заявляет Стуре.
Наконец, Йенни Кюттим обнаруживает эту статью в архивах Шведского телевидения. Статья от 11 декабря 1993 года была помещена на полях слева, в точности как говорил Стуре.
Называлась она «Загадка убийства шестнадцатилетней давности разгадана».
Я замечаю, что автор статьи неправильно вычислил год. Когда она была опубликована, с момента исчезновения Чарльза прошло не шестнадцать, а семнадцать лет. Сам год происшествия — 1976‐й — не упоминается.
Если эта заметка была единственным для Томаса Квика источником информации перед признанием, то, должно быть, он пытался определить год, когда произошло убийство. Значит, он должен был вычесть шестнадцать лет и назвать осень-зиму 1977-го. Именно так он и сделал.
До первого допроса по этому делу Квик около трёх месяцев обсуждал убийство Чарльза со своим терапевтом. Сеппо Пенттинен поинтересовался, помнит ли Квик, в каком году произошло это событие.
— Это случилось через десять лет после истории с Альваром, — заявил Квик, намекая на убийство Альвара Ларссона на острове Сиркён в 1967 году.
— Через 10 лет, — произнёс Пенттинен. — Значит, речь о 1977‐м.
— Да, — соглашается Квик.
Таким образом, Томас Квик связал это событие со смертью своего отца, который скончался в сентябре того же года. Подобное подкрепление воспоминаний придало вес словам Квика, но, несмотря на гладко выстроенную историю, Пенттинен знал, что Квик промахнулся с датой.
— Точно ли речь идёт о 1977-м? Может ли существовать вероятность, что это не так?
— В связи с этим событием в памяти всплывает история с Альваром, когда мне было семнадцать, а дальше мне, стало быть, двадцать семь, — настаивает Квик.
Тут на помощь приходит адвокат Гуннар Лундгрен, предлагая вернуться к точному времени как-нибудь в другой раз:
— Здесь есть какая-то неуверенность. Думаю, мы сможем обсудить это позже.
Но к этому вопросу они больше не возвращаются — равно как и к утверждению Квика, что убийство было как-то связано со смертью его отца и произошло через десять лет после убийства Альвара.
Разумеется, Сеппо Пенттинен знал, что Квик сделал признание вскоре после того, как в СМИ заговорили о находке в Питео. Он просто не мог не спросить:
— Вы ничего не читали об этом?
— Читал? Не припомню такого. Чель [Перссон] сказал, когда назвал фамилию. Он сказал, что об этом писали.
Вдруг показания Томаса Квика о смерти Чарльза Зельмановица перестали вызывать интерес. Он рассказал об убийстве только после появления в «Дагенс Нюхетер» заметки об обнаруженных останках. Он воспользовался неверной информацией из газеты о годе преступления, который к тому же связал с датой смерти отца и годом убийства Альвара Ларссона.
Это были первые признаки того, что обвинения как минимум в одном из убийств, за которые осудили Томаса Квика, основывались на ложном признании. Но у меня оставался ещё миллион вопросов. Лишь получив все ответы, я буду готов поверить, что шесть судов сочли невиновного пациента психиатрической клиники виновным в совершении восьми убийств, к которым он не имел никакого отношения.
Изучая материалы допросов, я всё больше убеждался: Томас Квик не сказал о Чарльзе Зельмановице почти ничего, что соответствовало бы действительности.
Квик рассказал, что встретил подростка к юго-западу от Питео, однако мальчик исчез из Мунксунда, расположенного к северо-востоку от центра Питео. Квик заявил, что вместе с сообщником проехал через центр города к месту преступления. Однако Чарльз исчез около дома, а место, где позже обнаружили его останки, находилось в четырёх километрах восточнее.
Квик настаивал, что увидел Чарльза ближе к вечеру, но подросток провёл весь вечер с друзьями и исчез только около часа ночи.
Квик вспомнил, что в Питео лежал снег, хотя на самом деле там была плюсовая температура и несколько дней шёл дождь, так что 12 ноября 1976 года на земле не было ни снежинки.
Криминалисты установили, что тело не было зарыто — при этом Квик утверждал обратное.
Томас утверждал, что Чарльз добровольно вступил с ним в связь, но все знали: за пару часов до этого у подростка был половой контакт с Марией.
Интересно, что обо всех этих несовпадениях думали Сеппо Пенттинен и Кристер ван дер Кваст? А ведь Квик ещё и заявил, что уговорил женатого человека без криминального прошлого проехать полторы тысячи километров по зимней дороге, чтобы найти подходящего мальчика — разве такое могло произойти? И зачем надо было ехать именно в Питео?
Что думал по этому поводу руководитель следствия Кристер ван дер Кваст — в материалах дела нет ничего. Правда, на определённом этапе ван дер Кваст обратился за советом по некоторым психологическим вопросам к психиатру Ульфу Осгорду. Но Осгорд, работавший на Государственное управление полиции, отказался помогать: ему хватало забот с расследованием убийства Улофа Пальме. Ван дер Квасту пришлось довольствоваться объяснением никому не известного «эксперта по вопросам памяти», доцента Стокгольмского университета, для которого исследовать психику настоящего серийного убийцы было пределом мечтаний.
