30 марта 1994 года Томас Квик вернулся в свою комнату в Сэтерской клинике, а врачи поспешили снова назначить ему бензодиазепины. После затяжных конфликтов в больнице наконец наступили мир и покой.

Однако Квику очень не хватало его прежнего терапевта Челя Перссона. В журнале Биргитта Столе записала, что Квик после пребывания в Векшё непременно хочет продолжить терапевтические сеансы и настаивает, что всё должно происходить в соответствии с принципами работы Сэтерской больницы — ведь в этом отделении он чувствовал себя в безопасности, это был его дом. Он обратился за помощью к Столе, и она согласилась стать его терапевтом.

Франссона и Перссона больше не было, и теперь на передний план могла выйти Биргитта Столе: она вдруг победила в отчаянной битве, в которой даже не участвовала.

14 апреля 1994 года в 15.00 в 36‐м отделении собираются новые участники дела Квика. В красно-чёрных креслах уютно расположились Сеппо Пенттинен, Томас Квик, Биргитта Столе и адвокат Гуннар Лундгрен. Рядом восседал доцент кафедры психологии Стокгольмского университета Свен-Оке Кристиансон — пятое колесо этой телеги. Он был приглашён в качестве эксперта в области вопросов памяти, кроме того, ему были интересны серийные убийцы.

Перед допросом Томас Квик успел сообщить, что хочет поделиться важной информацией об убийстве Юхана Асплунда. Весь день ему давали бензодиазепины, и рассказ выходил обстоятельным. Сеппо Пенттинен терпеливо слушает, задаёт вопросы и пытается сделать всё возможное, чтобы Квик продвинулся в своём повествовании как можно дальше.

Однако в конце долгого допроса вдруг возникает новая проблема: через Биргитту Столе Квик сообщает, что его врачи занимались собственным расследованием.

Томас Квик: Мне кажется, что… мы даже кое-что обнаружили.

Пенттинен: Что именно?

Томас Квик: Два… Два… Вот такой и такой…

Пенттинен: Мм. Вы указываете на две кости среднего пальца.

И где же эти находки?

Томас Квик: Мне нужно будет выйти, когда Биргитта будет рассказывать, где они.

Томас Квик покидает помещение, а Биргитта Столе рапортует о том, что ей удалось выяснить о найденных фрагментах пальцев во время терапевтических бесед:

— В этом-то и проблема, — осторожно начинает она. — Всё это он мне рассказал. Сейчас. Ох… Сказал, что нашёл кусочки пальцев у ручья, показал их Йорану и Челю, а потом съел, так что их нет.

Пенттинен молчит.

Он шокирован: врачи проводили собственное расследование и не сообщили об этом следователям. Хуже того, Квик умудрился съесть единственную улику, которая могла бы оказаться в распоряжении полиции.

Короткое заявление Биргитты Столе было записано на диктофон, распечатано и оглашено в тот день, когда против Томаса Квика было официально возбуждено уголовное дело по подозрению в убийстве Юхана Асплунда. Сеппо Пенттинен услышал достаточно.

— Понятно, — отрезал он.

В 16.06 допрос прерывается.

Занявшая место Челя Перссона Биргитта Столе не собиралась что-либо делать без ведома полиции. Она выбрала другой путь — сотрудничать со следствием. Терапевтические беседы с Томасом Квиком теперь проходили не меньше трёх раз в неделю, и как только в них проскакивали подробности, которые могли представлять интерес для полиции, она тут же связывалась с Сеппо Пенттиненом.

Самой серьёзной проблемой многие считали то, что Квик находился в абсолютном неведении о совершённых им преступлениях, когда поступил в Сэтерскую клинику в 1991 году. Воспоминания об этих событиях были полностью вытеснены из памяти — равно как и сведения о домогательствах и насилии, с которыми ему пришлось столкнуться в детстве.

Под чутким руководством Столе Квику постепенно удалось перенестись во времени и снова очутиться в Фалуне 50‐х годов. На сеансах он превращался в маленького мальчика Стуре, подробно излагавшего все события детским языком. Столе записывала каждое слово и регистрировала реакцию, которую у пациента вызывали собственные воспоминания.

Чель Перссон называл подобное «гипнотическими путешествиями во времени». В психологии же для этого существует специальный термин — «регрессия» — возврат пациента к ранним этапам жизни с целью вновь соприкоснуться с травматическими событиями и справиться с ними. Сам Томас Квик окрестил это «провалом во времени». На сеансах он был способен усилием воли «провалиться во времени» и оказаться либо в «наполненном ужасом» детстве, либо на месте преступлений, которые он совершал, уже будучи взрослым.

В Сэтерской лечебнице его жестокие преступления рассматривали как бессознательное «воспроизведение» полученных в детстве травм, и совершивший эти деяния становился одновременно и преступником, и жертвой. Такое сочетание позволяло спроецировать детскую травму на более поздний период и предугадать, каким будет новое преступление. Насилие со стороны родителей, которое Стуре Бергваль якобы пережил в детстве, обернулось для него попыткой совершать насильственные действия в отношении мальчиков и убивать их.

Со временем терапевтические сеансы Биргитты Столе и Томаса Квика превратились в настоящий инкубатор вытесненных воспоминаний. Часть из них удалось объединить в рассказы, которые в итоге и привели к нескольким обвинительным приговорам.

Сейчас к теории о вытесненных воспоминаниях относятся скептически, даже суды редко принимают подобные заявления в качестве доказательств, но в 90‐х лечение Томаса Квика и других жестоких убийц, находившихся в Сэтерской больнице, проходило под влиянием именно этих идей.

Ни врачи, ни психологи в Сэтерской лечебнице ни разу не задались вопросом: как мог Квик, ничего не помнивший об убийствах, стать самым жестоким серийным маньяком Швеции? Сотрудники были единодушны: подобного рода воспоминания представлялись ему столь невыносимыми, что «диссоциировались», вытеснялись из сознания и помещались в самый отдалённый уголок мозга. К слову, не ставилась под сомнение и способность Столе при помощи регрессии извлечь эти воспоминания из подсознания Квика.

По мере возвращения фрагментов воспоминаний начинался интеллектуально стимулирующий процесс связывания этих обрывков в единое целое — или их «интеграции». Ну, а Биргитте Столе и её особому пациенту оставалось только с ужасом наблюдать, как на их глазах рождался «серийный убийца Томас Квик».

Я знал, что каждую неделю Столе получала инструкции от Маргит Норель, «гуру» в области психологии объектных отношений. Однако их разговоры, да и сами терапевтические сеансы, оставались тайной за семью печатями. В документации об этом нет ни слова, а у самого Стуре Бергваля в памяти всплывали лишь обрывочные, ничем не подкреплённые образы.

Биргитта Столе дотошно записывала всё, что говорилось во время сеансов. Когда Стуре признался мне, что ничего не совершал, он потребовал от врачей предоставить ему все эти записи, поскольку, с юридической точки зрения, они являются частью его медицинской истории.

Полученный им ответ поражает: Столе утверждает, что уничтожила абсолютно все документы. Бергваль припоминает, что Маргит Норель и Биргитта Столе когда-то написали книгу о Томасе Квике, заявив, что она станет прорывом в истории психологии и будет иметь приблизительно то же значение, что и история Зигмунда Фрейда о «человеке-волке» . Однако по неясным причинам книга так и не была издана. Мы со Стуре понимаем: нам никогда не увидеть рукопись.

Очевидно, мой единственный источник информации о продолжавшихся на протяжении десяти лет терапевтических беседах Биргитты Столе с «серийным убийцей Квиком» — это сам Стуре Бергваль, человек, которому в Швеции доверяют меньше всего.

После отказа Стуре Бергваля от признаний руководство лечебницы прибегает к репрессиям в отношении «строптивого маньяка». Стуре лишают возможности выходить наружу даже под надзором, с окон убирают жалюзи, которые защищали его от солнца и давали возможность побыть наедине с собой, забирают книги, книжные полки и диски, которыми он пользовался на протяжении почти двух десятилетий.

Разбирая последнюю полку, под грудой старых пластинок Стуре вдруг обнаруживает потрёпанную папку без подписи. Открыв её и прочитав первые строки, он не может поверить своим глазам:

«ВВЕДЕНИЕ

Цель данной книги — описать весьма сложный и необычный терапевтический процесс, участниками которого с 1991 по 1995 год были мой руководитель и я…»

Неужели это правда? Стуре только что обнаружил рукопись Маргит Норелль и Биргитты Столе, которую мы считали утерянной.

Он продолжает читать:

«До начала терапевтических сеансов в памяти Стуре не хранилось никаких воспоминаний вплоть до его двенадцатилетия. О совершённых убийствах, первое из которых произошло, когда ему было четырнадцать, он вспомнил лишь во время терапии. Полиция никоим образом не связывала Стуре с данными преступлениями. Когда подробности одного из убийств проступили достаточно ясно, он сам обратился в полицию и попросил провести допрос и начать следствие».

Через несколько дней рукопись оказалась у меня в руках: это более четырёхсот страниц неотредактированного текста, порой трудно читаемого из-за обилия запутанных и перегруженных психологическими терминами объяснений, но порой вполне понятного и дающего отличное представление о том, как врачи видели терапию Томаса Квика.

Когда я только начал изучать дело Томаса Квика, то часто сталкивался с понятием «иллюзорный Симон». Эта тема была центральной на терапевтических сеансах, но я никак не мог взять в толк, о какой иллюзии шла речь. Я решил спросить об этом Стуре.

«Симон возник во время сеансов с Биргиттой Столе. Он родился, когда надо мной совершали сексуальное насилие — причём оба моих родителя. Сейчас я, конечно, уже не помню, что рассказывал, но его обезглавили. Отрезали голову. Затем его завернули в газету, положили на багажник велосипеда, и мы с папой захоронили тело на мысе Фрембю».

Стуре было четыре года, когда он «стал свидетелем убийства своего едва успевшего родиться младшего брата». Тогда-то в его подсознании и появилась идея «починить Симона», то есть снова собрать его и оживить. Каким-то образом эта мысль переросла в представление о том, что Стуре мог «набрать жизней», если сам начнёт убивать. На терапевтических сеансах с Биргиттой Столе это объяснение превратило Стуре в детоубийцу.

О Симоне никто не знал, пока Томас Квик не рассказал о нём Биргитте. По его словам, это был чистой воды вымысел, сложившийся в комнате, где проходила терапия.

И вот у меня в руках рукопись, в которой Столе подробно описывает, как Томас Квик на сеансах проходит процесс регрессии и превращается в четырёхлетнего мальчика, на глазах которого родители убивают и расчленяют его младшего брата Симона:

«Лицо искажено смертельным ужасом, рот открыт. Я, Биргитта, могу говорить со Стуре, что доказывает: он находится в глубокой регрессии, но при этом сохраняет контакт с окружающим миром.

Первый удар нанесён матерью в правую часть торса. Затем нож берёт отец. Образ-оболочка Стуре несколько раз произносит: “Только не шею, только не шею”, затем поднимает голову. В туловище вонзают нож, затем отрезают правую ногу.

М [мама] берёт плоть Симона и запихивает её в открытый рот образа Стуре.

Оболочка говорит: “Я не голоден”. Стуре видит, что М и П обнимаются, и это вызывает у него неприязнь. Он протягивает руку к руке Симона, обнаруживает, что она отделена от туловища, и говорит: “Я оторвал братишке руку”».

На сеансе рассказ о рождении и гибели Симона выглядит весьма правдоподобным. Убийство, увиденное маленьким Стуре, затем найдёт отражение в убийствах Юхана Асплунда, Чарльза Зельмановица и других мальчиков. Воспоминания об этом будут вытеснены, но взрослый Стуре «рассказывает» о детских переживаниях через собственные преступления, совершая в точности то, что сделали его родители.

В книге Стуре называет мать исключительно М или «Нана»:

он использует эвфемизмы для обозначения создания столь жуткого, что даже истинное имя этого создания оказывается слишком пугающим. В книге Биргитта Столе упоминает и другие злые деяния матери Стуре:

«Стуре начинает говорить обрывисто. Нана только что сжала руками его шею. Он чувствует её руки. Теперь она идёт к Симону, за закрытыми глазами которого теперь прячется Стуре. Вот она нагнулась над лицом Симона. Тело его разрезано на части, и Стуре смотрит на лицо, чтобы не видеть торс. Стуре видит окровавленный кулак Наны. Замолкает, потом говорит: “Красное — может, это фруктовый сироп?”»

Томас Квик считал, что кровь на его мёртвом брате — это фруктовый сироп. И это было бесспорное доказательство искренности Стуре, с точки зрения Маргит Норель. В книге она замечает:

«Откуда мы можем знать, что Стуре говорит правду?

Что касается детских впечатлений: использование детского языка, типичных для детей реакций, способов выражения чувств, то, как протекают регрессии, — и как результат всё более ярко проступающие картинки в памяти.

Что касается вытесненных воспоминаний в сознательном возрасте: реконструкции и их точное соответствие с выводами полиции и, наконец, связь между ними».

Следователи так и не смогли найти зарытое тело Симона на мысе Фрембю. Из больницы Фалуна были запрошены медицинские карты матери Стуре. Из них явственно следовало: в указанное время у Тиры Бергваль не рождалось детей и не было выкидышей. Никто из ближайшего окружения семьи не замечал её беременности — даже шестеро братьев и сестёр Стуре. И всё же ни полиция, ни прокурор, ни суды, ни Маргит Норель ни на секунду не сомневались: Стуре говорит правду:

«Как и все дети, Стуре пытался сохранить позитивный образ родителей. Особенно это касалось отца, который периодически всё же проявлял доброту, граничащую с сентиментальностью. Для Стуре более страшной оказалась мать, которой он настолько боится, что долгое время не может вспомнить её лицо или же не осмеливается взглянуть на него.

Когда не упоминать родителей становится невозможно — как, например, в случае убийства Симона и расправы с его телом — образ отца распадается в сознании Стуре на две части: появляются П и Эллингтон. Последний символизирует внушающую ужас, отталкивающую, злую сторону отца».

В процессе регрессии — или в «провале во времени до 1954 года» — Томас Квик рассказывает, как после убийства Симона П покидает комнату, но скоро возвращается в чистой рубашке. «Папину рубашку забрал дядя», — догадался маленький Стуре и окрестил злую ипостась своего отца Эллингтоном. На сеансах Стуре часто использует эвфемизмы «Эллингтон» и П, хотя нередко без особых проблем выговаривает слово «папа». А вот произнести «мама» ему представляется практически невозможным.

Примечательная история. Но куда примечательнее развитие образа Эллингтона.

На сеансах Эллингтон постепенно превращается из зловещего альтер-эго отца в личность, которая начинает всё больше овладевать Томасом Квиком. Биргитта Столе не раз становилась свидетелем подобного преображения, и об одном из эпизодов она упоминает в книге:

«Могу заверить: то, что я увидела, было явлением самого Дьявола в буквальном смысле слова. Стуре старается противостоять ему и через слова выражает своё отрицание: “Нет, это не папа, это лишь пластинка, которая выпрыгнула из него и говорит вместо него”. Что сказал ему Дьявол? “Ты почувствуешь вкус смерти”».

Разные роли, выпадающие на долю Эллингтона в историях Томаса Квика, — один из многочисленных примеров трансформации образов в его рассказах. Возникающие личности не постоянны, они всегда символизируют кого-то другого. Эллингтон — это образ отца, в которого перевоплощается Квик, когда совершает убийства.

На первых терапевтических сеансах с Биргиттой Столе Стуре обсуждает убийства Альвара Ларссона, Юхана Асплунда, Улле Хёгбума и мальчика, которого он называет то «Душенька», то как-то ещё. Во время бесед с Челем Перссоном последним прозвучало имя Чарльза Зельмановица — именно тогда-то Эллингтон впервые появился в качестве убийцы мальчиков.

Чарльзу было пятнадцать, когда в ночь на 13 ноября 1976 года он исчез, возвращаясь домой с дискотеки в Питео. После того как Томас Квик покинул лечебницу в Векшё, убийство Чарльза оказалось в числе наиболее приоритетных — как на сеансах терапии, так и на полицейских допросах.