Шумиха вокруг признания в преступлении в Векшё побудила Томаса Квика сознаться и в совершении убийства тринадцатилетнего Альвара Ларссона, который в 1967 году вышел за дровами и пропал без вести. Это случилось на острове Сиркён в коммуне Урсхульт. Также он рассказал об убийстве восемнадцатилетнего Улле Хёгбума, исчезнувшего 7 сентября 1983 года после школьной дискотеки. Квик опять принимал сильные препараты, и следователи не знали, как относиться к рассказам о всё новых и новых преступлениях. «Возможно, он первый в истории Швеции серийный убийца?» — задавалась вопросом газета «Дала-Демократен» 8 ноября 1993 года.

Губб-Ян Стигсон писал, что, помимо уже известных расправ над Юханом Асплундом и Томасом Блумгреном, Квик заявил о причастности к ещё трём убийствам: «Если всё это окажется правдой, то этот сорокатрёхлетний мужчина войдёт в криминальную историю Швеции как первый настоящий серийный убийца».

Когда в Сэтерской клинике выяснили, что у них объявился первый в истории Швеции серийный маньяк, началась настоящая игра в кошки-мышки сродни той, что зрители наблюдали в «Молчании ягнят» — правда, лишённая утончённой элегантности американского прототипа. Хороший пример — попытка Томаса Квика намекнуть полиции об исчезновении Улле Хёгбума. Делом занимались в Сундсвалле — полицейском округе Сеппо Пенттинена. Во время очередного допроса, касавшегося убийства всё того же Томаса Блумгрена, Квик решил упомянуть несколько важных дат из своей жизни. В протоколе Пенттинен отметил:

«Среди прочего, он называет 1983 год. Тогда скончалась его мать, и на той же неделе произошло “драматичное по ряду причин событие”. Рассказывая об этом, Квик демонстрирует признаки приступа отчаяния и отказывается говорить напрямую, что имеет в виду. Вместо этого он просит разрешения дать подсказку в виде рифмованной строчки из известной детской песни и произносит: “маменькин сыночек Улле”» .

Для Сеппо Пенттинена разгадать подобную загадку не составило труда. Исчезновение Улле Хёгбума было в Сундсвалле не менее известно, чем дело Юхана. Оба преступления оставались нераскрытыми, и у полиции не было ни единого кандидата на роль подозреваемого.

Так список потенциальных жертв Квика пополнился двумя именами: Альвар Ларссон и Улле Хёгбум.

Несколькими месяцами ранее Йоран Чельберг стал главврачом Сэтерской клиники, и с этого момента считался основным ответственным лицом, в ведении которого находился процесс лечения Томаса Квика. Признания в убийствах Юхана Асплунда и Томаса Блумгрена широко обсуждались в прессе, и уже через четыре дня работы на новом месте Чельберг поднял эту тему с врачами Квика. Чельберг критически относился к возможности выпускать потенциального убийцу в город — во всяком случае, пока идёт следствие. Йоран Франссон, однако, заверил его: они с Челем Перссоном держат ситуацию под контролем. Более того: каждая «побывка» Квика согласовывалась с прокурором и полицией.

Но кое-о-чём Франссон умолчал: они с Челем Перссоном продолжали тайно вести собственное расследование. Вместе с Квиком врачи ездили в Рюгген, чтобы отыскать спрятанную руку Юхана. Оставленный без присмотра Квик прогулялся к своему «тайнику», где, по его словам, обнаружил два пальца. Когда врачи спросили, что он с ними сделал, тот не моргнув глазом ответил: «Съел». Об этом происшествии Перссон, Франссон и Квик договорились не рассказывать следователям. Через несколько дней они снова вернулись в Рюгген, дабы отыскать тело Юхана, но эта поездка не увенчалась успехом. Найти останки мальчика они пытались и в других местах.

В начале 1994 года Чельберг узнал, что на очередном сеансе терапии Квик признался ещё в одном убийстве. Из журнала:

«14 января персонал проинформировал меня о том, что пациент заявляет об убийстве шестерых мальчиков: воспоминания о них постепенно начинают возвращаться к нему».

Шесть убийств — это казалось уже слишком, и главврач, позвав Челя Перссона, снова поднял вопрос о выходах Квика за пределы территории лечебницы.

«Я сообщил им, что не одобряю свободное перемещение пациента и что не стану защищать ни Перссона, ни Фрассе [Йорана Франссона], если что-то случится. Ранее Фрассе заявлял, что для него любое неприятное происшествие обернётся катастрофой. Чель же относится к подобному куда спокойнее и просит меня не вмешиваться».

После этого разговора Чель Перссон спешно взял больничный. Озадаченный Чельберг понятия не имел, как теперь быть, и решил позвонить Фрассе и рассказать, что больше не намерен позволять Квику покидать больницу. Тут-то главврач и узнал: Франссон тоже на больничном.

Томас Квик проживал в открытом 37‐м отделении — как две капли воды похожем на закрытое 36-е, где под замком содержались люди, совершившие тяжкие преступления. Экспедиционный зал у них был общим и располагался на территории 36-го отделения, и именно туда Квик отправился выпить кофе утром в пятницу 21 января 1994 года.

После короткой встречи с персоналом Йоран Чельберг разыскал Квика и сообщил о своём решении: Томасу более не позволено покидать клинику. Его перевели в 36‐е отделение к самым опасным преступникам.

Узнав об этом, Чель Перссон, находившийся на больничном, ужасно разозлился и спустя неделю позвонил Чельбергу. По его словам, подобные действия главврача могли побудить Томаса Квика совершить самоубийство прежде, чем тот успеет рассказать подробности своих преступлений и предстать за содеянное перед судом. Перссон назвал это «скандалом на всю страну».

Йоран Чельберг счёл такое заявление противоречивым, однако беседа так взволновала его, что он тут же позвонил в 36‐е отделение, чтобы выяснить, как обстоят дела с Квиком. В своём журнале он записал, что персонал «не заметил ничего примечательного». И добавил: «В момент нашей беседы Квик играет в “Эрудит” с сотрудниками».

Слухи о том, что в Сэтерской лечебнице находится серийный убийца, не только создали напряжённую атмосферу в самой клинике, но и устроили переполох среди следователей и врачей. Вскоре Йоран Чельберг узнал, что его решение сильно возмутило всех, кто так или иначе был связан с расследованием. В тот же день ему позвонил Кристер ван дер Кваст. Он объяснил, что запрет покидать больницу может отрицательно сказаться на ходе следствия.

Ван дер Кваст считал, что за свои признания Томас Квик «должен получить что-то взамен», однако Чельберг не поддержал такую позицию. Более того, он никак не мог взять в толк, почему прокурор вмешивается в процесс лечения его пациентов. Свобода передвижения за признания в убийствах? «Я не готов мириться с подобными рассуждениями», — отметил Чельберг в журнале.

Конфликт с ван дер Квастом его не особенно волновал. Куда хуже дела обстояли в лечебнице, персонал которой противился его решениям. Недовольство Томаса Квика было объяснимо, но как объяснить реакции обоих его врачей — Франссона и Перссона?

Чель Перссон и раньше думал сменить работу и устроиться в психиатрическую клинику Святого Ларса в Лунде. Теперь же он хотел не просто перейти в другую больницу, но и забрать с собой своего пациента. Квик подлил масла в огонь, когда принялся угрожать, что прекратит сотрудничать с полицией, если ему запретят дальнейшие терапевтические беседы с Перссоном. Чельберг подозревал, что всё это — чистой воды шантаж.

В феврале 1994 года ван дер Кваст в очередной раз связался с Сэтерской лечебницей, чтобы дать свои указания насчёт организации лечения Квика, «подчёркивая важность последующей терапии с Челем [Перссоном] в интересах дальнейшего расследования».

Когда попытки Челя Перссона забрать Томаса Квика с собой в Лунд не увенчались успехом, он сумел добиться для своего пациента места в психиатрической лечебнице Векшё. Правда, её главврач Уле Дроттвед вежливо отклонил предложение Перссона продолжать терапию Квика. Лечением пациента должен заниматься персонал больницы.

Кристер ван дер Кваст, уверенный, что успех расследования напрямую зависит от терапевтических сеансов Перссона, снова попытался вмешаться и поговорить с Дроттведом, и тот в итоге согласился снова передать Квика под наблюдение Челя Перссона.

У главврача Йорана Перссона даже не спросили совета: его просто поставили перед фактом. «Подобное могло произойти лишь по одной причине: решение принималось не сотрудниками клиники и не медицинским персоналом», — с горечью записал Чельберг в журнале, явно намекая на ван дер Кваста.

До переезда нашлось немало людей, захотевших внести свой вклад в это дело. Йоран Франссон, всё ещё находившийся на больничном, поддерживал отношения с Томасом Квиком по общему телефону отделения. Студентка психфака, временно назначенная терапевтом Квика, также не пожелала оставаться в стороне. В своём письме она пытается объяснить Квику решение Йорана Чельберга о переводе в 36‐е отделение:

«Когда речь идёт о шести убийствах, а вы с трудом справляетесь с воспоминаниями, которые появляются в связи с ними, нет ничего удивительного в желании руководства держать вас под более строгим контролем. К сожалению, если общественность узнает, что серийный убийца имеет право свободно перемещаться за пределами больницы, то поднимется ужасный шум. Вы ведь знаете людей и прессу…»

Когда больничный Челя Перссона подходил к концу, врач отказался возвращаться в клинику, если не будут выполнены его условия: разрешение работать на четверть ставки и возможность полного погружения в дело Томаса Квика. Никаких обходов, никаких других пациентов — только Квик. В противном случае он угрожал снова взять больничный.

Перссон заявил главврачу о своих требованиях 7 февраля и после этого занялся телефонными переговорами с ван дер Квастом: им нужно было обсудить детали предстоящего допроса. Затем Перссон отправился домой.

В этой неразберихе нашлось место и новым допросам.

Именно теперь Йоран Чельберг начал догадываться, что с терапевтическими сеансами Квика не всё чисто. Случайно встретившись в поезде, Чельберг и Чель Перссон обсудили то, как будет проходить лечение Квика, если его переведут в Векшё.

«Чель говорит, что отныне на его плечи ляжет куда большая ответственность. [Я] высказываю сомнения: а о терапии ли здесь речь? [Чель] рассказывает, что в основном просто слушает, в то время как его пациент начинает что-то припоминать уже в тот момент, когда Перссон садится в своё кресло».

Йоран Франссон по-прежнему был на больничном. 21 февраля он заявил, что не намерен возвращаться в клинику, поскольку «ощущает, что его вовлекают в какой-то заговор и что кто-то хочет доставить ему неприятности». После разговора с Франссоном Йоран Чельберг отметил в дневнике, что его собеседник начинал напоминать «настоящего параноика». Одним словом, атмосфера в областной больнице Сэтера существенно накалилась.

Чель Перссон так и не вернулся к своим должностным обязанностям в Сэтере: вместо этого он целиком и полностью посвятил себя переезду Томаса Квика. Сам он планировал работать в лечебнице Святого Ларса в Лунде и оттуда дважды в неделю приезжать в Векшё, чтобы продолжать терапевтические беседы с Квиком.

Когда всё уже было готово к прибытию Квика, Перссону вдруг сообщили, что правила лечебницы Векшё запрещали применение бензодиазепинов. Вот это неожиданность! Согласится ли на это Квик? И если да, то перед переездом придётся постепенно исключать из плана лечения привычные ему препараты.

28 февраля Чельберг делает очередную пометку:

«Начинаем снижать ТК дозу бензодиазепинов. К сожалению, я даже не представлял, в каких количествах он его получает. Сам он настроен на быстрый отказ от лекарств».

Мне Стуре Бергваль рассказывает, что всё это было сплошным маскарадом:

— Запрет бензодиазепинов в Векшё поверг меня в шок. Сначала Чель сказал, что эту проблему как-нибудь удастся решить, он побеседует с главврачом Дроттведом. Когда Дроттвед отказался идти на уступки, Чель стал уверять, что всё уладится, как только я туда приеду.

Томас Квик ужасно страдал от абстинентного синдрома, длившегося около двух недель, и с нетерпением ждал перевода в новую клинику, ведь там «всё уладится».

3 марта Чельберг отмечает, что «у ТК наблюдаются все признаки абстинентного синдрома, однако он отказывается от постепенного снижения дозы и настаивает на быстром отказе от лекарств».

Спустя две недели Томас Квик переехал в областную психиатрическую лечебницу Векшё. Уже при регистрации стало понятно: здесь всё не так, как в Сэтере. Мечты о том, что «всё уладится» и бензодиазепины снова назначат, мгновенно развеялись. Как разъяснили Квику, главные приоритеты клиники в Векшё — «защита, установка чётких границ дозволенного и оценка степени опасности».

Челю Перссону, который надеялся на продолжение успешных терапевтических сеансов, переезд пациента в Векшё также не принёс ничего хорошего. По словам Стуре Бергваля, Перссон дважды приходил в клинику, но оба раза безрезультатно.

— Я не мог и слова из себя выдавить. У меня не получалось ничего рассказать без бензодиазепинов, так что мы просто сидели и молчали, — говорит он с усмешкой.

Знаменитый пациент из Сэтера не оправдал ожиданий и персонала в Векшё, отмечавшего следующее:

«Пациент провёл в нашем приёмном отделении две недели. Сотрудники находят его сдержанным и не идущим на контакт. Через своего терапевта Челя [Перссона] пациент передал, что не в состоянии выносить терапию, которая практикуется в нашей клинике. Чель [Перссон] также придерживается мнения, что проведение терапевтических сеансов в наших условиях не представляется возможным».

С персоналом в Векшё Томас Квик общался исключительно через Челя Перссона. Вскоре руководство лечебницы было вынуждено констатировать: принять и внедрить идеологические методы Сэтерской клиники в Векшё невозможно. Другими словами, это фактически «означает, что мы не можем удовлетворить желания пациента относительно его лечения, предоставления ему разного рода преимуществ и т. п.»

Когда появилась эта запись, Томас Квик уже связался с 36‐м отделением Сэтерской больницы и заявил, что больше не в силах выносить жизнь на новом месте. Он хотел вернуться. Ответа не пришлось долго ждать:

«Мы заберём Вас завтра».

На следующий день в Векшё прибыли три сотрудника Сэтерской клиники. Стуре восторженно рассказывает об обратной дороге:

— Было так здорово! Как только я сел в машину, они мне протянули пачку «Стесолида»! Я почувствовал себя дома!

В Гренне они перекусили в ресторане, а у водонапорной башни в Эребру купили сладостей. Когда они вошли в 36‐е отделение, персонал принял Квика с распростёртыми объятиями. В первых рядах стояла Биргитта Столе.

Всё только начиналось.