Дело принимает серьёзный оборот
На очередном терапевтическом сеансе с Челем Перссоном Томас Квик припоминает, что как-то ездил в Сундсвалль и там убил Юхана Асплунда. Правда, это оказалось самым обсуждаемым преступлением 80-х, а потому Квик не уверен, что его воспоминания верны.
Перссон решает, что они вместе должны отправиться в Сундсвалль:
возможно, в памяти Томаса возникнут более чёткие образы. Поездку назначают на 26 октября 1992 года.
Чель Перссон заранее перепроверил адрес, но первый раз они всё равно сворачивают не туда. Спустя много лет на судебном заседании по делу об убийстве Юхана Перссон даст свидетельские показания, предположив, что «возможно, именно по его инициативе мы заехали в жилой район Бусведьян».
Это весьма вероятно, если посмотреть личные пометки Челя Перссона и сведения, которые он затем передал для первого допроса Квика. Возле поворота с указателем «Бусведьян» именно Перссон предлагает свернуть. Квик не возражает, но не может однозначно утверждать, что это нужное место.
Внезапно у Квика начинается очередная паническая атака, причём настолько сильная, что Перссон вынужден прервать путешествие. Для Перссона реакция Квика — явное свидетельство его причастности к убийству Юхана.
Покинув Бусведьян, они бесцельно колесят по окрестностям Сундсвалля, но в районе Норра-Стадсберьет Квику снова становится плохо. По его словам, именно здесь и произошло убийство.
Вернувшись в клинику, Перссон не оставляет никаких записей об этом необычном происшествии. Беседы об убийстве Юхана продолжаются тайно, три раза в неделю. О нём не рассказывают ни полиции, ни руководству клиники, хотя Перссон убеждён: его пациент действительно совершил преступление.
Если бы Чель Перссон не отправился в отпуск в феврале 1993 года, о рассказах Квика об убийствах, возможно, ещё бы долго никто не узнал.
Но Перссон уехал, а Квик так привык к регулярным беседам, что обратился к психологу Биргитте Столе, которой в то время было тридцать восемь. Как и многие в Сэтерской лечебнице, она была ярой последовательницей теории объектных отношений.
«Для Стуре наши встречи будут служить своего рода предохранительным клапаном, поскольку сеансы терапии пробуждают в нём такое количество воспоминаний, что ему необходимы точки опоры — другими словами, периодические встречи с кем-либо», — записала Столе в журнале.
Однако Биргитта Столе так и не смогла стать обещанным «предохранительным клапаном». Если использовать её собственную терминологию, то можно сказать, что взрыв автоклава случился уже при первой встрече. От слов Квика она пришла в такой ужас, что тут же связалась с Йораном Франссоном — ответственным за лечение Томаса.
«Стуре рассказал, что убил двух человек — мальчиков!» — выпалила Столе.
Йоран Франссон отказался признавать, что его ближайший соратник Чель Перссон рассказывал ему не всю правду о беседах со Стуре. Если вдруг выяснится, что он как лицо, ответственное за лечение Квика, узнал о признаниях в убийствах и не сообщил в полицию, ничего хорошего не будет.
С появлением Биргитты Столе приоткрылась завеса тайны вокруг признаний Квика. Йоран Франссон обдумывал ситуацию одиннадцать дней, прежде чем дать ответ. 26 февраля он записал в медицинском журнале Квика:
«Лечащий психотерапевт пациента в данный момент в отпуске. Во время его отсутствия Бергваль обратился к нескольким врачам отделения, занимающим ключевые посты, а также к психологу Биргитте Столе. Он рассказал, что совершил два убийства: одно — когда ему было шестнадцать, второе — около десяти лет назад. Речь идёт об убийстве двух мальчиков, которые считаются пропавшими без вести. Полиции до сих пор не удалось обнаружить их тела. Я объясняю пациенту, что данные события должны иметь юридические последствия и что необходимо обратиться в полицию, если он хочет когда-либо примириться со своей совестью. Он осознаёт это, но, разумеется, испытывает сильный страх».
Из записей следует, что Томас Квик неожиданно признался в двух убийствах, ранее неизвестных персоналу Сэтерской клиники, хотя к убийству Юхана Асплунда он периодически возвращался с октября 1992 года, после чего один из его врачей даже начал собственное расследование. Но теперь, когда тайное стало явным, Франссон счёл неуместной попытку психиатрической больницы негласно расследовать преступление, в котором сознался пациент, и не сообщать об этом полиции.
Ситуация застала Квика врасплох: рассказывать подобные истории было занимательно, легко и безопасно, пока беседы проходили наедине с Челем Перссоном. Для Квика это была своего рода интеллектуальная игра, заставлявшая его думать. И вдруг появляется Йоран Франссон и говорит о заявлении в полицию, обвинении и суде. Слово, неосторожно брошенное Стуре в беседе с Биргиттой Столе, открыло ящик Пандоры, и теперь вылетевшие фразы грозили неприятностями. Нельзя было повернуть время вспять, чтобы собрать все сказанные слова и запереть их в замкнутом мирке терапевтических сеансов.
Вернувшись из отпуска, Чель Перссон возобновил разговоры с Квиком и позже записал в его журнале:
«Также всплыли травмирующие воспоминания ряда эпизодов, связанных с детством пациента, когда, судя по всему, его собственная мать была близка к тому, чтобы убить сына. Наиболее устрашающей представляется её попытка утопить ребёнка зимой в озере Рунн. Самые травмирующие события, видимо, произошли в жизни пациента, когда ему было от трёх до пяти лет, однако сексуальные домогательства со стороны родителей продолжились и в более позднем возрасте, хотя случались значительно реже».
Бесценным сокровищем для клиники Квика сделали не рассказы о насилии, а связь между ними и склонностью Стуре к жестоким преступлениям во взрослом возрасте. Теория объектных отношений объясняла это так: поступки взрослого Стуре были воспроизведением насильственных действий, которые совершались в отношении него самого в его глубоком детстве. Вот что об этом написал Перссон:
«Параллельно с появлением этих странных фрагментарных воспоминаний, которые порой представляются кристально понятными, воспоминания об убийстве Юхана Асплунда становятся всё отчётливее. На начальном этапе психотерапии эти истории представлялись скорее фантазиями, обрывками сновидений, однако постепенно они сформировались в более полную и последовательную картину. По мере того как пациент анализировал возникающие в памяти фрагментарные картинки о нападении на Юхана Асплунда и убийстве, данные воспоминания всё отчётливее связывались с воспоминаниями из детства. Его деяние является порождением психологической проекции ситуаций из детства».
В феврале 1993 года Йоран Франссон вошёл в комнату Томаса Квика. Он хотел выяснить, что сам пациент думает о своих признаниях. Тот не скрывал: в этот день его чувства были не так очевидны, как прежде. Его мучали сомнения и неуверенность во всём.
— Я хочу дать вам шанс самому обратиться в полицию. Если вы не сделаете это в течение двух недель, я буду вынужден сам написать заявление, — сказал Франссон.
Квик понимал, что ему придётся поговорить с полицейскими, но не был уверен, сможет ли он рассказать достаточно много об убийстве Юхана.
— Перед допросом нужно будет подготовиться, — продолжил Франссон. — И, конечно же, с вами всё время будет кто-то из персонала.
По просьбе Франссона Квик принялся излагать факты об убийстве Юхана Асплунда. Это не было похоже на терапевтические сеансы. Франссон записал:
«Его описание скорее напоминает фантазии. Он не уверен, произошло ли это на самом деле, однако благодаря психотерапевтическим сеансам нам удалось подтвердить, что его предположения на самом деле реальны. Я прямо указываю, что на прошлой неделе он дважды ответил весьма уклончиво на заданный мной вопрос о том, совершал ли он другие убийства. Лично я нахожу странным тот факт, что между преступлениями прошло 15 лет. Он отвечает, что у него есть некие воспоминания о ещё двух убийствах — на сей раз речь идёт о мальчиках Петере и Микаэле. Его рассказ выстроен в хронологическом порядке. Однако не уверен, что к их смерти привели именно действия Бергваля».
Стуре рассказывает мне, как мучился на протяжении тех двух недель, что дал ему на раздумья Йоран Франссон. Если он скажет, что врал на терапевтических сеансах, то, возможно, ему удастся выпутаться из этой сложной ситуации. Но поверят ли ему? Что скажет Чель Перссон? А Франссон? Все пути отступления казались иллюзорными. Наконец, он попросил Йорана Франссона позвонить в полицию. И будь что будет.
В понедельник 1 марта 1993 года в 11 часов в Сэтерскую клинику прибыл полицейский самого низшего ранга Йорген Перссон. Через полчаса он уже сидел в крошечной комнатке, где решено было проводить допрос. Он достал диктофон и поздоровался с подозреваемым. Свидетелем на допросе выступал Чель Перссон. Йорген проверил работу диктофона и устроился поудобнее в кресле.
— Итак, Стуре, можем начинать. Я работаю в полицейском управлении города Бурленге и, честно говоря, вообще ничего не знаю о вашем деле. Мне только сказали, что вы, находясь в Сэтерской лечебнице, начали говорить о чём-то, что теперь хотели бы поведать мне. Я ничего не знаю о предыдущих следствиях и преступлениях — ну, кроме того, о чём писали в газетах, так что, можно сказать, я не очень-то готовился.
Допрос идёт медленно, несмотря на всяческие попытки Йоргена Перссона разговорить подозреваемого. Но неожиданно Перссон задаёт простой вопрос, и Квик преображается:
— Так что произошло? Что вы помните, Стуре?
— Я одолжил у друга машину, — говорит Квик. — Отправился в путь ночью, приехал в Сундсвалль. Из Фалуна я выехал вечером, когда уже было темно, а в Сундсвалль приехал ещё до рассвета.
— Да, — подбадривает его Перссон, — А что вы делали потом? Куда отправились?
— Ну, это была обычная поездка, у меня не было никакой особенной цели. Но я всё-таки добрался до окраины Сундсвалля.
— Кому принадлежала машина? У кого вы её одолжили?
— Не помню имени. Но помню фамилию: Юнгстрём.
— А откуда вы его знали? Он ваш родственник? Знакомый?
— Знакомый. Мы часто встречались у здания бассейна «Лугнет».
Квик рассказывает Йоргену Перссону, как на «Вольво» Юнгстрёма добрался до парковки района Бусведьян, что находится в северной части города.
— Вы можете описать фасады домов, их цвета или материал? Хоть что-то?
— Тогда я должен сказать, что я, вместе со свидетелем допроса… в общем, мы туда ездили прошлой осенью, так что не уверен, что мои воспоминания сейчас не спутались, — объясняет Квик.
— Вы ездили туда и видели это место? Значит, вы знаете, какие там здания?
— Да.
Услышав это во многих отношениях примечательное заявление, полицейский предпочитает не вдаваться в подробности и продолжает вести допрос:
— Что вы сделали, когда приехали на парковку?
— Здесь я попытаюсь быть прямолинейным, буду пользоваться тем методом, которому научился. Я искал какого-нибудь мальчика и увидел, что неподалёку находится школа. Вижу, идут два мальчика, потом они попрощались, и я позвал одного, так сказать, после их расставания. Не знаю, были ли они друзьями, но по крайней мере шли вместе. Мальчик, идущий мне навстречу, был в расстёгнутой стёганой куртке, и я крикнул ему, чтобы он… попросил его помочь мне, сказав, что задавил кошку. И тогда он подошёл к машине, я втащил его внутрь и уехал. Поехал я в… в район Стадсберьет в Сундсвалле, и там, в общем, убил его. Этого мальчика звали Юхан Асплунд.
Квик замолкает.
Кажется, Йорген Перссон не знает, как реагировать. Он только что получил признание в совершении самого громкого преступления в Сундсвалле — убийства одиннадцатилетнего мальчика, который исчез 7 ноября 1980 года.
— Так, — вздыхает Йорген Перссон, — и вы не рассказывали об этом столько лет?
— Все эти годы я носил это в себе, да, но я этого не осознавал, — загадочно отвечает Квик.
Допрос продолжается. Квика спрашивают об одежде Юхана, но он может вспомнить лишь тёмно-синюю стёганую куртку.
Вдруг Йорген Перссон понимает, что ведёт допрос подозреваемого в убийстве, у которого даже нет адвоката. Вопрос серьёзный, его надо как-то решить, и он предлагает:
— Послушайте, Стуре, поскольку всё должно быть по правилам, я должен вам сообщить, что в связи с вашим заявлением о причинении смерти мальчику вы становитесь подозреваемым в убийстве, вы это понимаете?
— Конечно, — отвечает Квик.
— И вы знаете, что имеете право на адвоката?
Квик говорит, что не задумывался об этом. Йорген Перссон объясняет, что правила должны быть соблюдены, потому-то он и сообщает Квику о его правах.
— Конечно, — соглашается Квик.
— Хорошо, — продолжает Йорген Перссон, — так что вы скажете об адвокате? Мы можем продолжить беседу, а затем решить вопрос с адвокатом, — или адвокат нужен вам уже сейчас?
— Хороший вопрос, — задумывается Квик. — Об этом-то мы и не подумали.
— Нет, — соглашается свидетель допроса Перссон. — И на этот вопрос мне нечего ответить.
— Да, нечего ответить, — повторяет Квик.
— А я не адвокат, — говорит Чель Перссон.
— Нет, — кивает Квик. — Мне кажется, если в данном вопросе необходимо соблюсти все формальности, то адвокат должен присутствовать с самого начала.
Не получив вразумительного ответа ни от врача, ни от полицейского, Квик продолжает рассуждать:
— Адвокат может быть хорош потому, что он будет выступать нейтральной стороной. Возможно, это было бы весьма кстати.
Но этого не происходит. Йорген Перссон выключает диктофон и «немного рассуждает на эту тему» — именно так он пишет в протоколе. Позже диктофон снова включается, и допрос продолжается. Без адвоката.
Когда через пятнадцать лет я зачитываю Стуре Бергвалю его собственные слова и обращаю внимание на приведённую им самим хорошо обоснованную аргументацию о том, что в таких делах адвокат должен присутствовать с самого начала, он поясняет:
— Я очень расстраиваюсь, когда слышу, как всё проходило. Возмущаюсь. И узнаю в этой ситуации себя и своё желание угодить Челю Перссону. Если бы я заявил, что все мои признания были выдумкой, то тем самым очень смутил бы Челя. И поставил бы в неловкое положение себя самого.
На протяжении нескольких месяцев, три раза в неделю он говорил об убийстве со своим врачом, который в одночасье превратился в свидетеля допроса. К тому же, будучи пациентом психиатрического отделения, Стуре сильно зависел от Перссона.
— В данной ситуации я совершенно не считал возможным признать, что на сотнях терапевтических бесед просто-напросто врал, — говорит Стуре.
Я прошу его объяснить, что он имел в виду, когда на допросе в 1993 году сказал, что адвокат «будет выступать нейтральной стороной».
— Адвокат мог бы стать неким посредником между Челем и мной. Он мог бы, например, спросить: «Это действительно так, Стуре?» Он мог бы успокоить нас, попросить не торопиться с выводами.
Допрос возобновляется, и Квик подробно рассказывает о том, как подманил к себе Юхана, затолкал его в машину и ударил головой о приборную панель, чтобы тот потерял сознание.
— А потом? — спрашивает Йорген Перссон.
— Мы покинули то место, и я, в общем-то, толком не знал, куда ехать, но вот мы прибыли в Стадсберьет на окраине Сундсвалля, я остановился, вытащил Юхана из машины и понёс его в сторону леса. Там всё и случилось, ну, я его задушил.
Чуть позже полицейский интересуется, что стало с телом.
— Оно под большим камнем, то есть под грудой камней, — отвечает Квик.
— И когда оно там очутилось? — спрашивает Йорген Перссон.
— В тот же день.
— М-м, — подхватывает полицейский. — Ну что, прервёмся на ланч?
После обеда допрос продолжается. Теперь разговор идёт о Стадсберьете, где Квик задушил Юхана и спрятал его тело.
— Как вы задушили его? — спрашивает Йорген Перссон.
— Руками.
— А до того, как вы его задушили, произошло ли что-то особенное?
— Нет.
Но когда возникают новые вопросы о причинах, по которым Квик заманил Юхана в машину, Томас начинает припоминать, что перед тем как задушить мальчика, он совершил с ним половой акт.
— А что вы сделали потом, когда он был уже мёртв? Ну, вы ведь сказали, что его тело лежит под кучей камней, я об этом.
Тут рассказ вновь принимает неожиданный оборот:
— Я снял с него ботинки и то, что было на его ногах — как это, чёрт возьми, называется? И вот тут я снова ни в чём не уверен. По-моему — но не знаю точно — я спрятал его одежду где-то в том месте, где мы находились. Сложил его вещи и запихнул их под какие-то камни или что там было. А потом принёс из машины плед и завернул в него мальчика. Не думаю, что я спрятал его тело прямо там, в Стадсберьете. Мне кажется, потом я снова куда-то ехал. Примерно по той же дороге, потом на север, опять выехал из Сундсваля, но теперь направился в сторону Хэрнёсанда. И вроде бы увидел маленькую дорожку, свернул на неё, и вот там уже нашёл подходящее место, чтобы спрятать тело.
Квик описывает «природное углубление», в котором он нашёл несколько камней. Он раздвинул их, положил в яму тело и прикрыл его камнями. Йорген Перссон внимательно выслушивает все версии Квика, но то и дело придирается к каким-то деталям:
— Скажем так, Стуре: вы говорите «по-моему» и «мне кажется», когда речь идёт о теле. Вы уверены, что снова положили тело в машину и уехали с места убийства? Или вы не уверены в этом?
— Я не совсем уверен в этом.
— То есть тело, возможно, лежит в Стадсберьете, так?
— Да, — отвечает Квик.
Тут Йорген Перссон вспоминает ещё одну деталь, привлёкшую его внимание:
— А откуда вы знаете, что приехали в Стадсберьет? Я имею в виду, как вы узнали название района? Просто интересно.
Квик поворачивается к Челю Перссону и отвечает, глядя на него:
— Это всё благодаря нашей с вами поездке — тогда-то я и узнал, что местность называется Стадсберьет. До этого не знал, как мне кажется.
— Расскажите о той поездке, — советует Чель Перссон.
Но Йорген Перссон не даёт Квику этого сделать. Он спрашивает свидетеля допроса:
— Так вы ездили туда, в Сундсвалль?
— Да, ездили.
Полицейского не интересует, зачем они туда отправились и что там делали.
Куда важнее — во всяком случае, с точки зрения полицейского — представляется замечание Квика о том, что машина внутри была испачкана кровью. Он выясняет, как именно Квик отмывал салон, остановившись на заправке по пути домой. Оттуда же, кстати, он позвонил и матери, с которой проживал, и предупредил, чтобы она не волновалась.
Квик поворачивается к своему психотерапевту и говорит:
— Мне неудобно об этом просить, Чель, но не могли бы вы посмотреть, сварили ли нам кофе?
Чель Перссон выходит из комнаты. Йорген спрашивает Квика, что произошло, когда они вместе с терапевтом ездили в Сундсваль. Чтобы полицейскому стала ясна цель поездки, Квик считает своим долгом объяснить, как устроена память и что происходит с травмирующими воспоминаниями.
— Это воспоминание было полностью вытеснено из моей памяти. В голове сохранялись лишь какие-то обрывки. А затем начались долгие и обстоятельные беседы с врачом. Мы встречались трижды в неделю, и это помогло мне избавиться от барьеров, существовавших в моём сознании. Я был на восемьдесят процентов уверен, что убил Юхана, но дверца была ещё чуть приоткрыта. Именно поэтому мы и поехали в Сундсвалль, хотя я даже не представлял, куда именно следует двигаться. И вот за рулём мой врач, я рядом с ним; мы прибываем в Сундсвалль — а я знать не знаю, что делать дальше.
— Всё так и было, — заверяет Чель Перссон, который как раз вошёл в комнату, держа стаканы с кофе.
— Но постепенно я начал узнавать эти места, — говорит Квик.
— Со своей стороны могу заявить, что я знал, куда мы едем, — уточняет Чель Перссон.
— Да-да, — подхватывает Квик.
— Но я не собирался говорить, я хотел, чтобы вы указали мне — то есть нам — это место. Я узнал, где жил Юхан. Туда-то вы и должны были нас привести. В целом, вы так и сделали, пусть мне и пришлось помочь, — добавляет Чель Перссон.
Квик рассказывает, как начал узнавать местность около универмага и смог определить приблизительное направление. Правда, нужную дорожку, на которую надо было свернуть, он не нашёл, о чём теперь напоминает Квику Чель Перссон.
— Да-да, — соглашается Квик.
— Я заметил, что это была не та дорога, — говорит Перссон.
В конце концов им удалось приехать к дому Юхана, и Квик пытается рассказать о своих чувствах:
— Да, я знал: дверца в моей голове всё-таки была приоткрыта, и ещё оставалась та самая лазейка, что всё это неправда. Но оказавшись там и увидев это место, я тут же понял: всё действительно случилось.
— У вас появилось такое ощущение?
— Да, именно.
— А сейчас? Сейчас вы уверены, что сделали это?
— Да. После той поездки я уже не сомневался. Та поездка, она будто закрыла ту самую дверь, тот самый ящик…
Полицейский слушал разглагольствования Квика и пытался понять метафоры про открытую дверь, лазейки и поездку в Сундсваль, которая положила всему конец. Но Йоргену Перссону не хватает конкретики — фактов, доказывающих, что Квик действительно был тогда в Сундсвалле и убил Юхана. Ему кажется странным, что признание произошло лишь сейчас, спустя двенадцать с половиной лет после происшествия.
— Стуре, вы когда-нибудь пробовали рассказать о том, что совершили? — спрашивает он.
— Я не знал, что именно я это сделал, — отвечает Квик.
— Не знали?
— В этом-то и загвоздка.
Квик поясняет, что он, как и остальные, читал об убийстве Юхана и тогда подумал, что, возможно, преступником был он сам. Но затем оттолкнул подобные мысли. Он рассказывает о долгом процессе терапии, который помог собрать обрывочные образы убийства Юхана в единое целое.
— Вначале это больше походило на фантазии, — вносит ясность Чель Перссон.
— Да, точно, — соглашается Квик.
— Во всяком случае, именно так я всё и воспринимал. Насколько я понимаю, вы тоже? — спрашивает Чель Перссон.
— Да-да, — кивает Квик.
— Хм, — недоверчиво произносит полицейский, — Значит, с тех пор вы там не были? Ничего не трогали на этом месте, не искали одежду, ничего не делали с телом?
— Нет, — твёрдо заявляет Квик.
— Вы в этом уверены? Или всё-таки существует некоторая вероятность, что вы всё же возвращались туда?
— Нет, не думаю, что подобное возможно.
— И во время нашей поездки — да, об этом мы можем рассказать, — мы ведь остановились в Стадсберьете, где было совершено преступление, и побыли там немного. Потом поехали домой, — объясняет Чель Перссон.
— Точно, — подтверждает Квик.
— Да, вы больше не могли этого выносить, — напоминает врач.
— Так, — говорит полицейский. — То есть в лес вы не ездили?
— Мы только немного прошли по нему, — отвечает Перссон.
— Совсем чуть-чуть, — добавляет Квик.
— Да, вы узнали местность, и после этого мы поехали обратно, — говорит Чель Перссон.
Во время этого первого допроса Томас Квик признаётся в убийстве ещё одного мальчика, совершённом до 1967 года и произошедшем где-то в провинции Смоланд — возможно, в Альвесте. Квик рассказывает, как сидел в машине вместе с человеком лет на десять старше его — назовём его Сикстеном Элиассоном. Сикстен имел склонность к гомосексуализму, однако будучи членом Армии спасения был вынужден скрывать свои наклонности за благопристойным фасадом счастливого брака.
— У него был чёрный… хм, как называются эти машины? — задумывается Квик.
— «Студебеккер», — подсказывает Чель Перссон.
— Да, точно, — говорит Квик.
— Необычная машина, — замечает врач.
— Да, — соглашается Квик, вдруг вспомнивший и модель. — Это была «Изабелла».
— «Боргвард Изабелла», — поправляет Чель.
— Именно! — оживляется Квик.
— И что же случилось с мальчиком?
— Он… его спрятали. Я его спрятал.
— Вы знаете, где именно вы его спрятали?
Квик поворачивается к своему терапевту.
— Я ведь рассказывал об этом? Та полусгнившая лестница, которую я поднял, и под ней словно бы появилось место?
— Лестница? — удивляется полицейский.
— Ну, довольно большая лестница, скажем так, и частично она уже заросла травой, на ней даже земля была, а сама она уже почти совсем сгнила. Когда я её поднял, на ней оставалась земля.
— Да-да, лестницей не пользовались…
— Точно, она там лежала уже много лет.
Йорген Перссон спрашивает, знает ли Квик ещё что-нибудь о мальчике. Как его звали? Откуда он? Сколько ему было лет?
— Да, он был примерно моего возраста. Ну, может на пару лет моложе. И звали его, вроде бы, Томас.
— Его тело обнаружили?
Квик не помнит, обсуждалось ли это на терапевтических сеансах, и снова поворачивается к Челю Перссону, но тот тоже не помнит разговоров об этом. По словам Квика, тело не могли найти много лет.
Несмотря на признания Квика в убийстве Юхана в Сундсвалле и Томаса в Смоланде, полицейский Перссон не унимается:
— Мне подумалось… может быть, есть ещё кто-то, кого вы… Убили примерно так же, как вы описали?
— Нет, — отвечает Квик. — Но учитывая, насколько глубоко были запрятаны мои воспоминания об этих происшествиях, я, разумеется, не могу заявлять об этом с уверенностью. Скажу лишь, что нет, не думаю. Наверное, только так я могу ответить на подобный вопрос.
— Но, возможно, вы теоретически могли бы связать нечто подобное с определённым отрезком времени? Быть может, есть какой-то фрагмент воспоминаний, что-то, что…?
— Нет, таких фрагментов нет, — нетерпеливо обрывает Квик, но Йорген Перссон не сдаётся.
— Быть может, появляются какие-то мысли, заставляющие вас подумать, что могли иметь место и другие случаи?
— Нет, ничего, кроме того, что уже было сказано. Но, как я упомянул, такие воспоминания настолько глубоко запрятаны, что я, безусловно, не могу исключить вероятность подобного.
— У вас есть хотя бы смутные образы чего-то такого?
— Нет, — отвечает Квик.
Возможно, Йоран Франссон успел поведать о «фантазиях или предчувствиях Квика в отношении… Петера и Микаэля». Так или иначе, Йорген Перссон не отступает. Раз за разом он пытается заставить Квика сознаться ещё в нескольких преступлениях.
— Просто подумал, а вдруг есть что-то глубоко спрятанное, — снова начинает он, — что-то, вызывающее подозрения или, может, внезапные мысли о чём-то.
Но все попытки безуспешны. Квик отказывается признаваться в совершении других убийств, и в итоге Йорген Перссон предлагает завершить встречу.
Допрос продолжался три часа, и по его окончании Квика уведомили о том, что отныне он подозревается в убийстве.
В полицейском участке Бурлэнге главному прокурору Ларсу Экдалю доложили о допросе в устной форме. Это был последний раз, когда здешняя полиция видела Томаса Квика.
