Четверг 25 июня 1992 года выдался тёплым и солнечным: отличный день, чтобы отправиться купаться на озеро Юстерн в сопровождении Терес — сотрудницы клиники, которую Стуре особенно ценил. С ней всегда легко говорить, да и она, казалось, не прочь побыть в его обществе. Они лежали на берегу и грелись на солнышке, болтая о жизни Стуре и его преступлениях.

— Интересно, а как бы вы стали ко мне относиться, если бы узнали, что я совершил нечто совершенно ужасное?

Терес с интересом посмотрела на Стуре.

— Ужасное?

— Да, что-то очень-очень страшное. Ну, вы понимаете. Как это повлияло бы на ваше отношение ко мне?

— Не понимаю, о чём вы. Очень-очень страшное? Что вы имеете в виду?

— Могу намекнуть.

— Давайте.

Стуре немного помолчал, а потом произнёс:

— УБ-Ю .

— Убю?

Терес смотрела на него, недоверчиво улыбаясь.

— Стуре, я совершенно ничего не понимаю.

Все эти загадки казались ей странными и даже несколько неприятными, но она изо всех сил старалась не показать этого. Было нетрудно догадаться, чем могло быть то самое «очень-очень страшное», когда эти слова звучали из уст пациента психиатрического отделения, совершившего дерзкое ограбление, осуждённого за сексуальные домогательства к детям и нанесение побоев. Терес удалось сменить тему, но в отделении она составила рапорт, где упомянула разговор со Стуре.

Врачами Бергваля были Йоран Франссон и Чель Перссон. Перссон проводил сеансы терапии, а Франссон отвечал за весь процесс лечения. Когда на следующий день Франссон пришёл в отделение и прочёл рапорт Терес, то тут же назначил Стуре встречу в музыкальном зале клиники. Когда пациент вошёл, Франссон тут же закрыл за ним дверь.

— Стуре, я очень обеспокоен тем, что узнал утром в нашем отделении. Речь идёт о вопросе, который вы вчера на пляже задали Терес, — пояснил он. — Это ваше «убю…»

Стуре опустил глаза.

— Вам позволено выходить в город, поскольку мы посчитали ваше состояние стабильным. Мы думали, что понимаем вас. Помните, мы говорили об этом позавчера во время обхода?

Стуре что-то промямлил, но в целом возразить было нечего.

— Поймите, мы беспокоимся! Что-то «очень-очень страшное»? Что бы это значило? И эти загадочные буквы «УБ-Ю»?

Стуре продолжал смотреть в пол.

— Вы сами знаете, что означает это «УБ-Ю»?

— Да, знаю. Разумеется… Но не могу об этом рассказать. Пока не могу.

— Но почему? Этому ведь должно быть какое-то объяснение?

Стуре промычал что-то невнятное. Франссон молчал.

— Всё это, — неуверенно попытался объяснить Стуре, — просто мой способ оттолкнуть людей, которые меня ценят.

— Вы никого не оттолкнули! Терес сообщила о ваших словах — ведь это её обязанность. Поймите, у нас могут быть из-за этого большие неприятности. У всех нас. И ваше безнадзорное пребывание в городе сегодня… Вы ведь понимаете, каково нам?

— Я могу никуда не ходить и всё время быть здесь. Правда, могу, — прошептал Стуре.

— С этой минуты вам более не разрешается выходить без сопровождения. Во всяком случае, до тех пор, пока мы не поймём, что вы имели в виду, говоря «УБ-Ю».

Стуре опустил голову, молчал и не шевелился.

— Мы должны действовать очень осторожно, ведь вы, Стуре, говорите загадками — да ещё и в таком ключе.

Слова Стуре о «чём-то очень-очень страшном» подтвердили догадки Франссона. Нечто подобное он подозревал с самого начала, с момента первого беглого осмотра, когда составил отчёт, указав, что Стуре, вероятно, был виновен и в более жестоких преступлениях, которые он совершал между сексуальными домогательствами к мальчикам и ограблением банка в 1990‐м.

— Но ведь это значит, что я больше не смогу говорить о своих чувствах, — тихо произнёс Стуре. — Я не смогу рассказывать персоналу, что чувствую.

Франссон посмотрел ему в глаза:

— Стуре, поверьте мне, вы вольны говорить с кем хотите и о чём хотите. Главное — не говорите загадками. Теперь поразмыслите над этим, и мы позже всё обсудим, ладно?

С этими словами Йоран Франссон покинул помещение.

Через десять дней Стуре снова разрешают выходить в город. Его даже собираются выписывать из клиники. Казалось, все забыли о том, что произошло на берегу озера.

Стуре Бергваль сообщает в Службу регистрации населения, что желает сменить имя и отныне называться Томасом Квиком. Его прошение одобрено. Он хочет забыть о прошлом и начать новую жизнь с незапятнанной репутацией. Теперь у него есть своя квартира — крошечная «однушка» в Хедемуре в доме 6В на улице Нюгатан. Туда можно въехать уже 15 августа, и Стуре «в данный момент чувствует себя очень хорошо». Единственное, что его беспокоит, — это где взять деньги на мебель. В остальном же всё лето в медицинском журнале встречаются лишь записи о снижении доз различных препаратов, пробежках и хорошем поведении во время выездов в Хедемуру, Авесту и Стокгольм.

Переезд откладывается. В сентябре становится ясно, что Стуре не сможет оплачивать съёмное жильё, и он отказывается от квартиры. Бергваль остаётся в больнице и с ноября находится в отделении для пациентов, которые готовятся к выписке.

Пока персонал собирает нужные документы, в закулисье начинают твориться странные вещи.