Благодаря Челю Перссону травмирующие воспоминания из детства Стуре начали «пробуждаться». Они были настолько болезненны, что мозг их «фрагментаризировал» и прятал. Постепенно в памяти Стуре всплывали обрывки событий, складывающиеся в целые истории, и в итоге проявилась картина ужасного детства, полного насилия, сексуальных домогательств и смерти.

Усилия, которые Стуре прикладывал к работе с памятью во время терапии, оценивались положительно, и неожиданно он увидел одобрение, которого никогда прежде не знал.

Одной из «наград» стало постепенное увлечение количества терапевтических сеансов. Записи Перссона приобретают всё более позитивную окраску. Вот запись от 2 октября:

«Продолжаем беседы с пациентом раз в неделю. Иногда он более открыт, иногда — напротив. Когда он закрывается, то притворяется радостным, и нам становится очевидно, что в такие моменты он устаёт от себя самого».

К осени Стуре уже были позволены трёхчасовые беседы, и то, как он пользовался своими привилегиями, не вызывало нареканий персонала.

Перссон отмечает, что лечение пациента «протекает без особых проблем» и что он «всегда вежлив и сговорчив». Как пишет Перссон 4 ноября, по желанию Стуре беседы теперь проходят дважды в неделю и «центральной темой выступает его ощущение одиночества. Он не осмеливается показывать себя и по-прежнему не может найти смысла существования».

Медицинские журналы и предыдущие приговоры свидетельствуют о жизни, в которой злоупотребление алкоголем, наркотиками и медикаментами доставляли Стуре всё больше и больше проблем. Однако эта сторона вопроса ни разу не была зафиксирована в записях.

Более того, доза психотропных препаратов снова увеличивается, а хорошо задокументированная длительная зависимость от них игнорируется. У стороннего читателя этих журналов подобное вызывает удивление — равно как и тот факт, что Стуре куда охотнее говорит о себе как о сексуальном маньяке, серийном убийце и каннибале, нежели как о хроническом алкоголике и наркомане со стажем.

В первые месяцы пребывания в Сэтерской клинике Стуре замечает, что как среди персонала, так и среди пациентов есть приятные люди, а есть такие, которых он переносит с трудом. При этом в обеих категориях находятся и те, кто может оказаться полезен. Одним из тех, к кому Стуре испытывает симпатию и кто, с его точки зрения, может пригодиться, становится двадцатидвухлетний Йимми Фагерстиг — неглупый парень, но при этом неоднократно судимый жестокий преступник, с ног до головы покрытый татуировками.

«Помню день, когда Стуре попал в отделение. Мне сразу подумалось: он тут чужой. Сообразительный малый с кучей разных идей и теорий. Правда, напрягало это его вечное состояние отчаяния и чёртово желание умереть. Он попросил меня убить его какой-нибудь деревяшкой. Лёг на пол и сказал: “Убей меня, Йимми!”»

Со временем Йимми зауважал Стуре — и не потому, что Бергваль без труда обыгрывал всех в «Эрудит», а потому, что рассказывал о приговоре за жестокое ограбление. Они были одного поля ягоды. Правда, Стуре был старше и опытнеее.

«Да уж, какую выдержку надо иметь — вырядиться Сантой и пойти грабить банк! И ведь почти получилось», — рассказывает Йимми на нашей встрече.

Их объединил и интерес к наркотикам. Йимми поражала способность Стуре выклянчивать новые дозы лекарства.

«Он кидался на пол и кричал. Персонал приходил не просто с дозой — они приносили всю коробку! “Стуре, тебе сколько?” Он был очень умён! Разыгрывал эти свои панические атаки и получал столько “Гальциона” и “Ксанора”, сколько хотел».

Очень скоро врачи догадались, что Стуре принимает не только таблетки, которые ему выдают в отделении: у него был доступ и к нелегальным наркотикам. И главным «поставщиком» был Йимми Фагерстиг:

«У нас было столько наркоты, что мы её продавали, — рассказывает Фагерстиг. — Если в Хедемуре кончался амфетамин, то все звонили мне. “Конечно, приходите в девять”, — отвечал я».

«Рыбачить на банку» означало следующее: через вентиляционное окно пациенты на верёвке спускали банку с наркотиками. Поднимали её уже с деньгами.

Осенью и зимой 1991 года состояние Стуре настолько стабильно, что ему позволяют в одиночку посещать воскресные службы в Сэтерской церкви и совершать пробежки вдоль озера Юстерн.

Но 18 декабря Стуре преподносит сотрудникам клиники неприятный сюрприз: они вместе с приятелем (тоже пациентом клиники) не возвращаются. Это событие зафиксировали и в журнале:

«Мы ждали до 18.00 — до этого времени пациент должен вернуться. Он не явился в отделение. В 18.19 отправили факс. Полиция в Фалуне осведомлена о происшедшем».

При обыске комнаты были обнаружены несколько прощальных писем, в которых Стуре уведомляет персонал больницы о своём решении покончить с собой:

«Сбежали два пациента; один из них оставил в комнате стопку прощальных писем, по большей части датированных сентябрём и октябрём этого года, но с припиской, сделанной в день побега. Пациент среди прочего просит прощения за своё поведение. Он оставляет довольно чёткие распоряжения относительно действий после его смерти, а также добавляет, что его тело будет находиться недалеко от больницы. Позже, однако, выясняется, что утром в день побега пациент спрашивал о полагающихся ему выплатах, которые ещё не успели поступить. Сотрудники клиники осмотрели территорию рядом с больницей, однако тела не обнаружили. Сегодня от полиции поступила информация о том, что оба пациента, вероятно, взяли в аренду автомобиль в городе Сала».

На следующий день Стуре и его приятель приезжают в Сэтер на арендованном «Вольво». Стуре признаёт, что употребил амфетамин и, среди прочего, побывал в Оре. Целью побега, по его словам, действительно было совершение самоубийства: он собирался врезаться в гору, но не смог осуществить задуманное, поскольку в машине находился второй пациент. Своему врачу Челю Перссону Стуре объяснил причину побега муками совести, возникшими из-за того, что он купил амфетамин на территории клиники.

В медицинском журнале сотрудники лечебницы также упоминают возникшие после побега подозрения в том, что Бергваль принимает не только выписанные врачами лекарства. Они почти уверены: у него есть и другие поставщики. Персоналу разрешают обыскивать Стуре после его возвращения из своеобразного «отпуска», и несколько раз у него находят запрещённые препараты или лекарства, которые он тайно пытался пронести в отделение.

Тем временем на сеансах терапии Стуре начинает рассказывать всё более и более ужасающие вещи о своём детстве. Челю Перссону он признаётся, что ранее и понятия не имел о своих первых годах жизни, но теперь в памяти возникают картинки одна страшнее другой. Родители, по его словам, проявляли к нему холодность и безразличие. А затем всплывает и воспоминание о том, как его собственный отец стал приставать к нему, когда мальчику было всего три года.

Мать Стуре Тиру Бергваль в Корснэсе знали как заботливую женщину, которой удавалось содержать семерых детей и растить их дружными. Но на терапевтических беседах с Челем Перссоном Стуре говорит о двойственной натуре матери: когда мальчику было четыре года, она попыталась утопить его в проруби. Он потерял сознание, но в последнюю секунду подоспел отец и спас сына. В другой раз мать толкнула Стуре на пути перед стремительно приближающимся рельсовым автобусом, но каким-то чудом смерти и тогда удалось избежать.

В воспоминаниях Стуре жестокость родителей приобретает всё более изощрённые черты, и вскоре в этот пугающий водоворот оказывается втянута вся семья. Члены семьи становятся то жертвами, то преступниками.

Чем более жуткие события описывает Стуре, тем лучше отзывается о своём пациенте Перссон:

«Со временем он стал более открытым и начал анализировать себя самого и присущие ему половые извращения, что привело его к возможности понять себя и своё поведение — в том числе и то, насколько “неадекватным” оно порой бывало. Подобные мысли им прежде отвергались, а воспоминания вытеснялись и не интегрировались. На сеансах явно прослеживается двойственная натура пациента: в отделении он может быть сдержанным или чересчур вежливым, готовым идти на контакт. Но за этой маской скрываются сильные чувства, которые он не осмеливается демонстрировать или обсуждать».

9 апреля Чель Перссон отмечает, что, находясь в отделении, Стуре становится смиренным и услужливым. При этом терапевтические сеансы, по его мнению, показывают, что всё это лишь притворство, за которым скрывается «двойственная натура» Стуре. Вот эту вторую сторону Бергваля он и собирается изучать на терапии.

Перссон продолжает:

«Пациент проанализировал собственные детские переживания, которые прежде, казалось, были скрыты, однако теперь проступают всё отчётливее. Он также начал работать со сновидениями. Ситуация в его семье была напряжённой; скорее всего, нуждам пациента в детстве уделялось недостаточно внимания».

Читая медицинские журналы, я не могу отделаться от ощущения, будто Перссон всё время ходит вокруг да около, словно хочет сохранить в секрете то, что удалось узнать. По его мнению, именно терапия помогла Стуре вернуть вытесненные воспоминания о жутком насилии, которое ему довелось пережить в детстве.

В Сэтере уверены: Перссон смог достичь таких успехов исключительно благодаря таланту и опыту. В конце концов, он прекрасный психотерапевт.

Весной 1992 года Стуре перевели в закрытое 36‐е отделение. При этом список его привилегий значительно расширился. Редкие записи свидетельствуют о том, что теперь Стуре гуляет, бегает вокруг озера, ездит в Авесту. Иногда у него возникают панические атаки — тогда ему дают «Стесолид» и другие психотропные препараты. Предпочтение отдаётся бензодиазепинам.

К лету врачи начинают считать состояние Стуре настолько стабильным, что 6 июня 1992 года ему разрешают «отлучки» без надзора: отныне в дневное время он может беспрепятственно находиться в обществе.

Однако короткие пометки в журналах, успешно создающие картину полного благополучия, скрывают наполненные драматизмом сеансы, проходящие трижды в неделю, во время которых обуреваемый сильными чувствами Стуре рисует сюжеты, полные жестокости и насилия. Чель Перссон знает: правда о Стуре не будет просачиваться в прессу по капле: однажды она вырвется наружу, словно ураган, и произведёт эффект разорвавшейся бомбы. В этот день пациент и его врач окажутся на первых полосах всех газет. Но не сейчас. Пока нужно продолжать терапию.