Когда я в третий раз пришёл в Сэтерскую клинику, Стуре Бергваль встретил меня словами:

— Так хочется узнать, что вы теперь думаете о моей истории.

Это был неприятный вопрос.

Квик ведь заявил, что берёт тайм-аут именно потому, что некоторые люди не верили его признаниям. Что будет, если и я расскажу о своих сомнениях?

Чтобы подсластить горькую пилюлю, я попытался как-то смягчить свои слова:

— Я не присутствовал при убийствах и не был на заседаниях суда. Я не могу знать правду. В моих силах лишь работать с гипотезами.

Я видел, что Стуре следит за моими словами и вроде бы не возражает против такого начала.

— В Норвегии у меня появилась возможность внимательно посмотреть видеозаписи из Эрьесского леса. Вот что я видел: вам давали «Ксанор» — вызывающий зависимость психотропный препарат, причём очень сильный, да ещё и в больших дозах. Мне показалось, что во время следственных экспериментов вы находились под его влиянием. А в лесу, когда вас попросили показать место, где спрятано тело Терес, вы, как мне кажется, вообще не понимали, что делать.

Теперь Стуре выглядел особенно сосредоточенным и слушал чрезвычайно внимательно. И всё же догадаться, как он воспринимал мои слова, было невозможно.

— Вы обещали полиции показать гравийный карьер, но не сделали этого, — продолжил я. — Вы не смогли указать, где находится тело Терес. Вы вели себя так, будто находились в этом месте впервые.

Я посмотрел на Стуре и неуверенно пожал плечами.

— Я не знаю, как всё было. Но, как я сказал по телефону, мне есть над чем подумать.

Стуре будто уставился в пустоту. Мы долго сидели молча. Мне пришлось нарушить тишину:

— Стуре, вы понимаете, что я говорю об увиденном в записях?

Стуре по-прежнему молчал, но потом кивнул и что-то пробормотал. Он вроде бы не злился. Я сказал то, что считал нужным. Ничего бы не изменилось, и мне нечего было добавить.

— Но… — начал Стуре и снова замолчал, а потом продолжил медленно, но весьма эмоционально:

— Если выходит, что я не совершал этих убийств…

Он опять умолк и сидел, уставившись в пол. Внезапно он наклонился ко мне, всплеснул руками и прошептал:

— Если это так, то что мне делать?

Наши взгляды встретились. Стуре был в замешательстве. Он казался совершенно опустошённым.

Мне хотелось продолжить разговор, но из-за волнения я не мог вымолвить ни слова. Наконец, я произнёс:

— Если вы действительно не совершили ни одного из этих убийств, то это ваш шанс. Возможно, самый главный в жизни.

В воздухе повисло эмоциональное напряжение. Мы оба знали, что произойдёт. Стуре был готов поведать о том, как лгал все те годы, что называл себя Томасом Квиком. Хотя, в общем-то, он уже почти всё сказал.

— Это ваш шанс, — повторил я.

— Я живу в отделении, где все уверены в моей виновности, — прошептал Стуре.

Я кивнул.

— Мой адвокат уверен, что я виновен, — продолжил он.

— Я знаю, — ответил я.

— Шесть судов признали меня виновным в совершении восьми убийств.

— Я знаю. Но если вы невиновны и готовы рассказать правду, то всё это не имеет никакого значения.

— Думаю, на сегодня хватит, — сказал Стуре. — Слишком много нужно переварить.

— Мне можно будет прийти ещё раз?

— Приходите, — ответил он. — Когда пожелаете.

Я не помню, как вышел из клиники. В памяти осталось лишь то, как я стоял на парковке и говорил с проект-менеджером Шведского телевидения Юханом Бронстадом. Возможно, я обрывочно рассказывал о волнующей встрече со Стуре.

В тот день домой в Гётеборг я не поехал, а отправился прямиком в Сэтер и забронировал номер в отеле. Я не мог заснуть и всё ходил из угла в угол, пытаясь сосредоточиться на работе. Потом я понял, что мне даже некому позвонить и не с кем поделиться переполнявшими меня чувствами.

А ещё мне строго-настрого запретили беспокоить Стуре после шести вечера. На часах было без двух минут шесть. Я позвонил в тридцать шестое отделение. Кто-то из персонала позвал Стуре.

— Просто хотел узнать, как вы после нашей встречи, — сказал я.

— Спасибо, — ответил он, — вообще-то неплохо. Мне кажется, происходит что-то хорошее.

Его голос был радостным, и я осмелился задать ему вопрос.

— Я остался в Сэтере, — признался я. — Можно навестить вас завтра?

Ответ не заставил себя ждать:

— Приходите!