Утром вторника 20 января 532 года центр Константинополя представлял собой зрелище полного опустошения. Многие здания вокруг Ипподрома и те, что прилегали ко двору, были сожжены дотла. «Никто, – рассказывает нам более поздний источник, – не смел выйти на улицу, были открыты лишь лавки, обеспечивавшие нуждающихся пищей и питьем». В городе царила атмосфера «великого ужаса» [1]. Это был результат семи дней беспрецедентного политически мотивированного насилия и разрушений, которые почти согнали Юстиниана с трона.

Глухое недовольство правлением Юстиниана возникло с самого начала – возможно, оно усилилось из-за того, что новый император пытался повысить не только свой политический статус, но и статус своей жены. Похоже, первые признаки этого недовольства возникли в кругах, связанных с домочадцами прежнего императора Анастасия. В 528 году Иоанн Малала в своей «Хронографии» пишет: «Патриций Проб, родственник императора Анастасия, навлек на себя гнев тем, что злословил о Юстиниане». Проба арестовали и предали суду перед заседавшим в полном составе сенатом. Император, однако, «взял записи судебного разбирательства и разорвал их, сказав Пробу: „Я прощаю тебя за оскорбление, которое ты нанес мне. Теперь молись, чтобы Господь тоже тебя простил“». Этот великодушный поступок, по словам Иоанна, вызвал в адрес Юстиниана аплодисменты со стороны сенаторов. В следующем году император продемонстрирует куда меньше благородства, когда его союзник по имени Приск поссорился с императрицей Феодорой: в результате у Приска отняли собственность, а самого его отправили в ссылку в границах империи [2].

Императорская чета была особенно чувствительна и бдительна по отношению к продолжавшимся притязаниям дома Анастасия и семьи надменной и весьма богатой вдовы Аникии Юлианы. Профинансированное ею возведение церкви Св. Полиевкта, стоявшей рядом с императорским мавзолеем – церковью Святых Апостолов, было весьма публичным заявлением о ее политических амбициях. В частично сохранившейся посвятительной надписи Аникия Юлиана даже заявила, что она одна «победила время и превзошла мудростью знаменитого Соломона тем, что возвела храм, чтобы принять в нем Господа» [3].

В ответ на это Юстиниан и Феодора приказали возвести новый храм рядом с дворцом Гормизда, примыкающий к церкви, которую Юстиниан ранее посвятил святым Петру и Павлу [4]. Новый храм был изначально посвящен сирийскому воину святому Сергию, хотя позже он будет известен как церковь Святых Сергия и Вакха, чтобы увековечить память еще одного сирийского воина и святого, с которым обычно связывали имя Сергия [5]. Эта церковь была построена нетипичным для Константинополя образом – вокруг центрального купола; возможно, так же строили и церковь Св. Полиевкта. Еще больше впечатляет, что формат посвятительной надписи сильно напоминает ту, что находилась на церкви Аникии Юлианы. Однако смысл этой надписи заключает в себе прямое опровержение тщеславия и направленной в неверное русло необыкновенной щедрости предшественников Юстиниана и великих семейств прежних времен. «Другие правители, – гласила тщательно сработанная эпиграмма, – почитали мертвых, чей труд был напрасен, но наш царственный Юстиниан, поощряя благочестие, прославляет этим великолепным обиталищем Сергия, слугу Христа-Вседержителя. <..> Да хранит он всячески правление не смыкающего очей повелителя и да увеличит он власть коронованной Господом Феодоры, чей разум украшает благочестие [и] чьи неустанные труды заключаются в непревзойденных усилиях помочь обездоленным» [6].

К 532 году недовольство правлением Юстиниана стало распространяться далеко за пределы высшего круга соперничавших партий и династий, которые считали, что трон по праву принадлежит им, и стало влиять на гораздо более широкий срез политического общества [7]. Многие приверженцы жесткой политики среди руководства церкви и их сторонники в миру явно поддерживали Юстиниана в подавлении язычников, еретиков и прочих инакомыслящих; однако сторонники более консервативного подхода считали эти усилия, направленные против «внутреннего врага», жестокими и ненужными. Эти усилия нарушали фундаментальные принципы того, как именно следовало править императору, и того разумного подчинения, которого он был вправе ожидать [8]. По традиции императоры не должны были слишком уж совать нос в мысли и верования своих подданных, от которых, в свою очередь, ожидалось, что внешне они будут проявлять подчинение тем законам и правилам, которые издает правительство. Принимая суровые меры по отношению к тем, кто демонстрировал христианскую веру на публике и при этом придерживался прежних религиозных традиций в частной жизни, Юстиниан, по мнению людей, перешел границы дозволенного. Прокопий резко критиковал то, как Юстиниан обошелся с самаритянами в его родном городе Кесарии, браня императора за преследование людей по причине их веры и одновременно хваля тех самаритян, которые чисто формально обратились в христианство, чтобы избежать судебного наказания. Кроме того, какой был смысл преследовать людей за их сексуальные склонности или совершенные по молодости лет необдуманные поступки? Прокопий считал, что это равносильно тому, чтобы наказывать людей за то, что они болеют [9]. Религиозный фанатизм имел своих последователей, но у него были и критики, особенно среди некоторых более образованных представителей бюрократии и государственного управления, где по-прежнему явно присутствовала более традиционная римская терпимость в вопросах религии.

Риск, что политика императора оттолкнет от него подданных в более широком смысле‚ возник тогда, когда эта политика коснулась не только вопросов религии и культуры, но и материальных условий жизни людей. Ибо в основе взаимоотношений между императором и подданными стоял вопрос налогообложения, которое в Восточной Римской империи VI века взималось главным образом с земли и с тех, кто ею владел и на ней трудился: от величайшего сенатора с его обширными поместьями и до самого скромного крестьянина, обрабатывавшего крошечный семейный надел.

Налогообложение в Римской империи всегда было делом жестоким и насильственным. В одном древнем христианском гимне, Dies irae («День гнева»), Бог в Судный день над человечеством описывается теми же словами, какими описали бы приезд императорского налогового инспектора [10]. Еще со времен правления Диоклетиана в IV веке чиновников регулярно отправляли в провинции для оценки налогооблагаемых ресурсов, имевшихся у подданных императора. Получение информации, от которой зависела финансовая система, и дальнейшее принуждение общин и землевладельцев (часто непокорных) к уплате требуемых сумм зачастую происходило с угрозами применения силы или даже с насильственными действиями. Членов городских советов, которые не сумели собрать налоги в своей области, признавали лично ответственными за эти долги, а бесхозные или невозделанные сельскохозяйственные земли могли насильно закрепить за местными землевладельцами или деревнями, чьи жители с этого момента должны были уплачивать с этой земли налоги. В правление Анастасия в некоторых частях империи ввели систему откупа налогов: люди торговались за право собирать местные налоги и затем брали долю с вырученной суммы. По вполне понятным причинам таких чиновников (vindices) повсюду ненавидели [11].

С IV и до начала VI века примерно половина всех налогов, собиравшихся Римским государством, вероятнее всего, шла на содержание армии [12]. Мирный период, характеризовавший большую часть второй половины V века на востоке, позволил властям империи накопить значительные денежные резервы, так что, несмотря на непопулярность введенной Анастасием должности vindex, он смог отменить некоторые налоги, например так называемый хрисаргир (лат. chrysargyron) – налог на торговую прибыль [13]. Когда того потребовало внезапное возобновление войны с Персией, Анастасий был вынужден использовать накопленные резервы на быстрые и масштабные траты по укреплению восточной границы империи, а также на восстановление оборонительных сооружений на римских позициях вдоль Дуная. Потребность в этих укреплениях сохранялась на протяжении всего правления Юстина и после него. Прокопий предполагает, что казна империи значительно истощилась к тому времени, как Юстиниан стал единоличным правителем [14].

По этим причинам одной из приоритетных целей Юстиниана на троне стало обеспечение постоянного и надежного притока налоговых сборов. Для этого нужно было следить за исполнением законов, направленных против казнокрадства и уклонения от налогов, эти злоупотребления грозили подорвать финансовые основы государства. Финансовая неэффективность, подобно военному бездействию или терпимому отношению к еретическим и языческим сектам, была в глазах Юстиниана излишней слабостью, ставшей результатом праздности его предшественников. В 510–520-х годах многие принадлежавшие римлянам территории на Ближнем Востоке переживали беспрецедентное процветание, и император рассудил, что нет никаких причин полагать, будто его подданные (в особенности самые состоятельные из них) не могут себе позволить заплатить налоги [15].

Критики императора имели другую точку зрения и считали его чрезвычайно жадным до чужих денег, а также скандально расточительным, как только он до этих денег добирался. Прокопий считал Анастасия «самым рачительным» из императоров; Юстиниан же был, по его мнению, «словно вечно текущая река: ежедневно он грабил и разорял своих подданных, однако же весь приток денег тут же утекал в руки варваров, которым он их дарил». В своей убийственной критике в адрес императора Прокопий даже заявлял, что в начале правления Юстина его знакомый (он называет его «одним из знатных людей») увидел провидческий сон: будущий император встал на берегу моря у стен Константинополя и оттуда «выпил все воды морские», пока не осушил Босфор, высосав и проглотив даже содержимое городских сточных канав [16]. Это негативное изображение всепожирающего императора впоследствии станет обычной чертой византийской Kaiserkritik (любой литературы, критикующей императоров), но в отношении Юстиниана лежавшие в основе этой критики обвинения в беспрецедентной финансовой алчности ощущались особенно остро [17]. Его отношение к налогообложению вызывало гнев в самых разных слоях общества.

Как мы видели на примере Трибониана, Юстиниан умел распознавать таланты и назначать на должности тех, чьи склонности и приоритеты совпадали с его собственными. Когда встал вопрос о сборе налоговых поступлений и о тщательном изучении государственных расходов, его правой рукой стал безжалостный и энергичный чиновник, которого открыто поносили тогдашние литературные источники – Иоанн Каппадокиец. Юстиниан назначил его преторианским префектом Востока (или главным министром финансов) примерно в 531 году, но оказывать влияние на политику Иоанн вполне мог начать еще до своего назначения на эту должность [18]. По мнению Прокопия, Иоанн был «одинаково деспотичен и суров со всеми, причинял бедствия всем, с кем встречался‚ и без всякого уважения присваивал себе почти все их деньги». Более того, «из обширной учебной программы он так ничего и не усвоил, ибо, посещая начальную школу, выучил только буквы, да и те знал плохо». Его главной целью, по заявлению Прокопия, было «разрушать жизни множества людей ради выгоды и губить целые города». Тем не менее даже Прокопий был вынужден признать, что Иоанн обладал большими природными способностями и редким талантом определить проблему и найти ее решение. По его словам, Иоанн стал «самым могущественным из известных ему людей» [19].

Живший в то время ученый и чиновник Иоанн Лид (который сам служил юристом в преторианской префектуре под началом Иоанна Каппадокийца) помог нам сделать более понятной эту противоречивую фигуру. По его рассказам, «подлый каппадокиец», как он его называет, был родом из Кесарии в Анатолии (не следует путать ее с одноименным городом, в котором родился Прокопий). Там он поступил на императорскую службу в качестве финансового инспектора (scrinarius) в военной администрации и служил, вероятно, в штате magister militum praesentalis (главнокомандующего войском, расположенным внутри и вокруг Константинополя), когда этот пост занимал Юстиниан в 520-х годах [20]. Возможно, именно в это время он впервые привлек к себе внимание Юстиниана, так как Иоанн Лид рассказывает, что каппадокиец «стал вхож к императору и завоевал его дружбу, и поскольку он пообещал совершить невероятные дела от имени правительства, его повысили до должности управляющего финансами». Вскоре после этого Юстиниан назначил его сенатором и внезапно «возвысил до префектурного достоинства», то есть назначил преторианским префектом, и это несмотря на то, что, по выражению Лида (случайно, но вполне искренне высказавшего свое предубеждение), «каппадокийцы всегда подлы и становятся еще подлее, получив должность, а подлей всего они бывают в погоне за наживой» [21].

Далее Лид в деталях критикует политику Каппадокийца (некоторые его методы стали также объектом открытой критики Прокопия, до такой степени, что часто утверждают, будто эти два автора были знакомы или по крайней мере знали о трудах друг друга) [22]. Он особенно подчеркивает жестокость Иоанна по отношению к тем, кого заподозрили в уклонении от налогов, в том числе к его знакомому по имени Антиох, которого Иоанн Каппадокиец предположительно замучил до смерти, пытаясь заставить его рассказать, где тот хранит деньги. Лид жалуется на то, как Иоанн «посылал во все места и области… людей, которые, подобно ему, старались на манер насоса извлекать любые деньги, которые до того были спрятаны». Он ярко и образно рассказывает о том, как вели себя сборщики налогов в его родном городе Филадельфии (в прославившейся своим богатством Лидии в Малой Азии), который, по его словам, главный посланник Иоанна «уничтожил подчистую… так что после него город лишился не только денег, но и людей, и больше не мог надеяться на перемены к лучшему» [23].

В частности, Лид в деталях описывает, как Иоанн разорил многих крестьян и землевладельцев в западной Малой Азии (на территории, которую тогда называли диоцезом Азия), отказавшись от так называемой быстрой почты (cursus velox) [24]. Это была система финансируемых государством почтовых станций, конюшен, постов и постоялых дворов (похожих на возникшие позже мусульманские караван-сараи), где путешествовавшие по территории империи чиновники, солдаты и даже представители церкви могли получить свежих лошадей, вьючных животных, кареты и повозки, а также пищу и прочие припасы. Эти станции располагались вдоль всех крупных дорог на расстоянии 12–25 миль друг от друга и обеспечивали быстрое распространение новостей, а также приказов и распоряжений, циркулировавших между Константинополем и отдаленными границами империи [25]. Как подчеркивает Иоанн Лид, эти станции также приносили прибыль местному населению, поскольку люди собирались на ярмарки, возникавшие вокруг таких центров, и продавали там товары проезжавшим через них чиновникам и прочим путешественникам. Крестьяне и сельские жители использовали вырученные от торговли деньги для уплаты налогов. Однако Каппадокиец решил, что в этой части Малой Азии, как и в других менее уязвимых с военной точки зрения областях Востока (как описывал Прокопий), cursus velox была ненужной тратой и ее нужно сократить [26]. Почтовые станции следовало сохранить лишь на маршруте, связывавшем Константинополь с восточной границей, известном как «дорога паломников», поскольку он также являлся основным путем в Святую землю [27]. Лид утверждает, что в результате многие люди больше не могли продавать свои товары на рынке, зерновые гнили на полях, а крестьяне были вынуждены испытывать крайние лишения, чтобы выплачивать налоги.

Недовольство Лида действиями Каппадокийца было вызвано не только налогообложением. Он также винил его в череде внутренних реформ в самой преторианской префектуре, которые, как он утверждал, нанесли серьезный институциональный ущерб, а особенно пагубно сказались на карьере самого Иоанна Лида. Это утверждение помогает понять крайне едкий тон его рассказа и его решимость возложить на Иоанна вину за все трудности, с которыми вскоре столкнется Юстиниан [28]. Он также винит его в серьезных переменах, произошедших в правовой культуре префектуры: греческий язык заменил латынь, которая изначально была языком, на котором по умолчанию составлялись и издавались новые законы (это не коснулось говоривших на латыни областей и высших государственных постов, например сената) [29]. Эти процедурные изменения невозможно целиком приписать Иоанну Каппадокийцу, но они, конечно же, отразились в дошедших до нас законах того времени. Эта мера была совершенно логичной с точки зрения эффективного управления, если учесть, что во всей Восточной Римской империи именно греческий, а не латынь, был языком повседневного общения и для элит, и для большей части простого населения – это был вынужден признать даже говоривший на латыни император Юстиниан [30]. Для Иоанна Лида, который был глубоко консервативен, любил старину и в конце концов был назначен Юстинианом на должность профессора латыни в Константинополе, это было актом абсолютного культурного вандализма.

Что бы ни двигало Иоанном Лидом, в своем рассказе он ясно дает понять, что в результате проводимой Иоанном Каппадокийцем политики до и во время его первого года в должности преторианского префекта «было накоплено огромное богатство», так что «он видел вокруг себя океаны денег». Разумеется, именно этого желал Юстиниан (хотя Иоанн Лид, как и следовало ожидать, обвиняет своего заклятого врага в том, что тот присвоил себе большую часть этих денег). Преторианский префект также попытался укрепить свое политическое положение, оказывая внимание партии прасинов. Однако в отношениях с императрицей Феодорой он добился меньших успехов. По словам Иоанна Лида, императрица, «наделенная пониманием и сочувствием к тем, кому причинили зло, пришла к императору и сообщила ему» о множащихся бедствиях его подданных. В частности, по утверждению Лида, на улицах Константинополя появились толпы приезжих из сельской местности, бежавших от становившихся все более неблагоприятными условий жизни и жаловавшихся на дурное обращение со стороны властей [31]. Эти «бесполезные толпы», как называет их Лид, неизбежно собирались на Ипподроме и в цирковых партиях, лидеры которых могли предложить им и поддержку, и развлечения. Своим шумным неодобрением партии могли выразить коллективное мнение по поводу растущего недовольства подданных [32].

Можно не сомневаться, что в Константинополь в это время стекалось все больше безработных приезжих и прочего люда. Позже Юстиниан издаст закон, ограничивающий подобную внутреннюю миграцию. Но даже в начале 530-х годов, по рассказам Лида, обращение властей с теми, кого он называет «покинувшими родную землю» с целью «скорее бездельничать, а не благоразумно трудиться» на улицах Константинополя, становилось все более суровым [33]. «Чиновники, – пишет Лид, – весьма ожесточенно выступали против совершаемых простыми людьми преступлений» [34]. Некоторые из приезжих, чью деятельность власти пытались контролировать, могли изначально прибыть в столицу в качестве просителей, чтобы подать императору жалобу на действия сборщиков налогов. Показательно, что в 539 году Юстиниан издаст закон, ограничивающий приток сельскохозяйственных работников (coloni adscripticii) в Константинополь, где они надеялись подать в суд на своих нанимателей-землевладельцев. Однако конец V – начало VI века стали также временем значительного роста населения на территории Восточной Римской империи в целом, так что можно предположить, что именно это демографическое давление в более широком масштабе стало главной причиной, по которой безработных мигрантов привлекала столица [35].

Похоже, поначалу императора не особенно тревожили жалобы, озвученные партиями, или прошения, поданные на имя Феодоры и других представителей власти по поводу действий Иоанна Каппадокийца. Очевидно, подход Иоанна к взиманию налогов отражал подход самого Юстиниана и его ближайшего окружения, которое, по словам Лида, «всегда выступало в защиту отвратительного каппадокийца» [36]. Кроме того, отношение императора к цирковым партиям могло само по себе стать причиной растущей неопределенности и нестабильности на улицах города. В правление Анастасия политическая деятельность партий была наиболее заметна в отношении противоречий в религиозной доктрине того времени, хотя они также выражали недовольство некоторыми аспектами экономической политики Анастасия [37]. Однако с приходом Юстина к власти Юстиниан и его сторонники все больше привлекали партии вообще и венетов в частности к широкомасштабным махинациям в политической системе, используя их в качестве средства наращивания поддержки Юстиниана как при дворе, так и среди народа; они воспользовались поддержкой партий, когда Юстиниан заявил свои права на престол [38].

Даже при этих условиях Юстиниан, оказавшись на троне, попытался дистанцироваться от прежних сторонников и стал более резко высказываться в отношении насилия, связанного с деятельностью партий и в самом Константинополе, и в других местах. По словам Иоанна Малалы, он приказал «наказывать бунтовщиков и убийц, к какой бы партии они ни принадлежали» [39]. Появляясь перед подданными на Ипподроме (как того требовали церемониальные традиции и придворный протокол), Юстиниан не мог помешать партиям высказываться и доводить до его сведения коллективные жалобы. Однако император больше не был расположен действовать согласно их требованиям – несомненно, это шло вразрез с ожиданиями членов партий, с учетом его прежних отношений с ними. Более того, в недавно опубликованном новом своде законов, «Кодексе Юстиниана», содержалось утверждение, в некотором роде характеризующее то, как Юстиниан теперь смотрел на своих недавних союзников. «К бесполезному гласу народа, – объявлял кодекс, – не следует прислушиваться. Неправильным будет слушать его, когда народ требует либо оправдания виновных, либо наказания невиновных» [40]. Внезапная перемена в позиции Юстиниана, скорее всего, вызвала и недоумение, и гнев.

В более позднем византийском источнике есть похожий на подлинный, поразительный рассказ о том, что с этого времени перебранки в константинопольском Ипподроме между партией прасинов и императором становились все более ожесточенными. Когда члены партии хором выражали свое недовольство недавними действиями государственного чиновника по имени Калоподий, император, говоривший через своего герольда, без долгих рассуждений презрительно отмахнулся от их прошения, и то, что должно было стать спокойным и регламентированным обменом информацией между императором и его подданными, быстро скатилось до уровня словесной перепалки [41]. Вначале, по словам источника, воззвания были простыми и уважительными. Прасины скандировали: «Да будет жизнь твоя долгой, Юстиниан Август, Tu vincas! [Ты победишь]. Но я оскорблен, о пример добродетели, и я не могу этого вынести!» Но прасины отказались принять отрывистый ответ императора: «Никто не причиняет вам зла» – и оставить эту тему. Глашатай Юстиниана обратился к ним: «Вы пришли сюда не смотреть [на состязания], а оскорблять своих правителей! <..> Замолчите, вы, евреи, манихеи и самаритяне! <..> Сколько еще вы будете проклинать себя? <..> Говорю вам, креститесь в едином [Боге]!» Прасины не остались в долгу: «Лучше бы этот Савватий [отец Юстиниана] не рождался на свет, чтобы у него не было сына-убийцы! <..> Прощай, правосудие, тебя больше не существует!» [42]

В субботу 10 января 532 года, возможно в соответствии с недавним приказом Юстиниана о том, чтобы обвиненных в серьезных преступлениях преследовали в судебном порядке независимо от партии, городской префект Константинополя Эвдемон арестовал нескольких членов партии венетов и прасинов и приговорил семерых из них к смерти за убийство [43]. Злодеев перевезли на лодке через Золотой Рог в пригород Сике (Галата), где их должны были повесить. Однако во время приведения приговора в исполнение виселица сломалась, и два приговоренных (один венет и один прасин) чудесным образом выжили. Источник рассказывает, что вторая попытка повесить их также не удалась, и стоявшие вокруг очевидцы потребовали, чтобы этим людям предоставили убежище в ближайшей церкви. В итоге двух удачливых преступников похитила группа монахов, которые предоставили им убежище в церкви Св. Лаврентия [44]. Городской префект в ответ на это отправил войско охранять церковь и ждать дальнейших распоряжений.

По традиции в следующий вторник (13 января) начиналась новая череда состязаний на Ипподроме, и Юстиниан должен был на них присутствовать. Их называли идами. После состязаний император обычно устраивал пир в честь тех, кто получил повышение по государственной службе в прошлом году. Окруженный недавно возвысившимися сановниками Юстиниан не мог потерять лицо во время этого мероприятия; поэтому, когда партии венетов и прасинов объединились на Ипподроме, чтобы призвать его проявить милосердие к приговоренным убийцам, отсиживавшимся в церкви Св. Лаврентия, он просто проигнорировал призывы толпы. По версии Иоанна Малалы, скандирование продолжалось вплоть до 22-й гонки того дня (всего их было 24). После этого «дьявол нашептал им дурные советы, и они стали скандировать друг другу: „Да здравствуют милосердные венеты и прасины!“ После состязаний объединившаяся толпа вышла из Ипподрома, уговорившись о кодовом слове „Побеждай“ [Niká!], чтобы в их ряды не проникли солдаты. <..> И толпа хлынула на улицы» [45].

Приведенные в ярость отказом императора уступить их просьбам, члены партий отправились к городскому префекту в претории. Не добившись ответа на свое требование освободить бежавших в церковь Св. Лаврентия, они учинили массовые беспорядки и поджоги. По словам Иоанна Малалы, они подожгли даже сам преторий [46].

На следующее утро, в среду 14 января, Юстиниан решил осадить толпу и появиться на втором дне состязаний; но как только был поднят традиционный флаг, означавший открытие игр, члены партий подожгли верхние ярусы Ипподрома и разрушили большую часть прилегавшей к ним колоннады. Пожар распространился до самых терм Зевксиппа, в которых хранилась знаменитая коллекция статуй с историческими и мифологическими сюжетами; были уничтожены и сами термы [47]. К этому моменту толпа освободила обоих приговоренных убийц, чья несостоявшаяся казнь спровоцировала восстание (а также многих других представителей партий, которых удерживали за решеткой), так что было совершенно непонятно, почему партии продолжают бунтовать [48]. Юстиниан отправил трех высокопоставленных чиновников из дворца, в том числе и закаленного в боях военачальника гепидов Мунда, выяснить, чего же теперь хотят бунтовщики [49]. Очевидно, во дворце шли бурные споры о том, что должен предпринять император. Согласно весьма обрывочному отрывку из источника, в остальном считающегося надежным, те, кто находился рядом с Юстинианом (вполне возможно, имеется в виду императрица Феодора)‚ говорили ему: «Когда ты в беде, нужно прислушаться». Вернувшиеся посланцы сообщили, что теперь партии требуют от Юстиниана снять с должности не только городского префекта Эвдемона, который арестом членов партий положил начало кризису, но и Иоанна Каппадокийца, и Трибониана. Под внешним и внутренним давлением Юстиниан тут же отпустил всех троих [50].

Требование снять этих трех чиновников было, вероятно, первым признаком того, что беспорядки используют люди, связанные с партиями, чтобы добиться политических изменений. Гнев толпы тщательно обуздали и направили его исключительно на главных должностных лиц императора – тех, на кого он больше всего полагался и кого презирали противники правления в сенате и более широкие политические круги. Иоанн Каппадокиец был крайне противоречивой фигурой, чья политическая повестка уже оказывала серьезное влияние на все более широкие слои общества. Эвдемон был вовлечен в инцидент, который привел к протестам. Однако сложно понять, почему такую враждебность вызвал главный юрист Трибониан, если только в этом не сыграли роль консервативные члены сената и представители бюрократической элиты. Эти силы могли счесть законодательную реформу (в том виде, в котором она была представлена в первой версии кодекса Юстиниана и в продолжавшейся работе над «Дигестами») опасным и в перспективе ведущим к тирании новшеством [51]. Для Иоанна Лида даже публикация законов на греческом языке была пересечением границы дозволенного.

Юстиниан пошел на уступки, но он не желал терять контроль над ситуацией. Возможно, тот факт, что оппоненты загнали его в угол и вынудили пожертвовать теми, кому он больше всего доверял (исключением стала лишь его жена), заставил императора попытаться восстановить порядок на улицах или по крайней мере обеспечить безопасность дворцового комплекса, устроив демонстрацию силы. Важно отметить, что генерал Велизарий тоже оказался в этот момент во дворце. В результате поражения римлян в битве при Каллинике в 531 году Велизария судили военным судом, сместили с должности и вернули в столицу [52]. То, что он явился ко времени пира в честь новых чиновников, проводившегося во время январских ид, наводит на мысль о том, что Юстиниан либо уже вернул его на должность, либо собирался это сделать [53]. Как бы то ни было, теперь император приказал Велизарию выступить против мятежников.

Выступив из дворца, Велизарий и его личная военная свита безжалостно зарубили многих из собравшихся там протестующих [54]. Бойня продолжалась до самого вечера [55]. Однако вмешательство генерала не помогло восстановить порядок, а только усугубило ситуацию. По словам Иоанна Малалы, «толпа пришла в ярость и устроила поджоги в разных местах, а потом начала убивать без разбору» [56]. К вечеру следующего дня были разрушены ворота Халки (Бронзовые), защищавшие вход во дворец, здание сената и прилегавшая к дворцу церковь Святой Софии [57]. Толпа даже дошла до расположенного неподалеку дворца племянника императора Анастасия – Проба, по дороге вооружившись и скандируя «Нового императора городу!» [58] и «Проб – император Рима!» Не застав Проба, они сожгли дворец [59]. Но теперь стало ясно, что те, кто руководил беспорядками, намеревались не только сместить главных доверенных лиц Юстиниана (этой цели они уже добились), но и свергнуть самого императора.

На следующее утро, в пятницу 16 января, мятежники разрушили еще несколько государственных зданий, намеренно сделав своей мишенью архивы, в которых хранились записи о налогах и прочие официальные документы. В суматохе беспорядочных поджогов они спалили дотла несколько богаделен, больниц и благотворительных заведений, в том числе и странноприимный дом Самсона, где «погибли все лежавшие там больные». Как сообщает более поздний, но хорошо информированный источник, теперь члены партий «убивали людей без разбору, тащили их тела и выбрасывали в море‚ словно навоз; точно так же они убивали и женщин». Это был признак того, что теперь мятежники стали совершенно неуправляемы. Либо же эта резня была целенаправленной, и ее поощряли те, кто желал вышвырнуть Юстиниана из дворца и заставить его покинуть город. Тем не менее император продолжал укрываться во дворце, а в субботу 17 января в столицу прибыло военное подкрепление из Фракии, и последовала масштабная битва между солдатами и мятежниками [60]. И вновь войскам не удалось восстановить порядок; на улицах города шли ожесточенные рукопашные схватки. Юстиниану и его советникам снова пришлось пересматривать свой подход к ситуации.

В воскресенье утром Юстиниан предпринял последнюю попытку убедить бунтовщиков прекратить восстание: с Писанием в руках он вышел через особо укрепленную дверь, которая вела из дворца прямо в императорскую ложу в Ипподроме. Обстоятельный источник из Константинополя говорит нам, что «когда об этом стало известно, все люди пошли туда, и вскоре весь Ипподром заполнился толпой. И император поклялся им, говоря: «Властью своей я прощаю вам это заблуждение, и я прикажу, чтобы никого из вас не арестовывали; но успокойтесь, ибо на вас нет ответственности, она есть на мне. Мои грехи заставили меня отказать вам в том, о чем вы просили меня на Ипподроме». И многие стали скандировать: «Август Юстиниан, да будет с тобой победа!», но другие стали кричать: «Тебе конец, осел!» И он замолчал и ушел из Ипподрома» [61].

Следующие 24 часа станут главными за все правление Юстиниана. К счастью, они необыкновенно подробно описаны в хрониках современников; среди прочего в них есть подробный рассказ о спорах во дворце, записанный Прокопием [62]. Прокопий, ближний советник Велизария, вполне мог присутствовать при описанной им беседе, либо он мог полагаться на воспоминания Велизария. В любом случае, Велизарий сыграет ключевую роль в последующих событиях, ибо, хотя публичная демонстрация Юстинианом раскаяния и вызвала одобрение некоторых представителей партий (вероятно, в основном венетов), императору не удалось склонить на свою сторону достаточное их количество, чтобы подавить беспорядки, которые превратились в полномасштабный бунт против его правления. Ключевые представители сената укрывались во дворце, и император позволил им выйти и проверить, как охраняются их собственные жилища в городе. В этот момент руины дома Проба, наверное, все еще дымились. Предложение Юстиниана могло показаться актом смирения и щедрости, однако есть признаки того, что в нем крылся и некоторый расчет, так как в субботу император недвусмысленно велел двум другим племянникам покойного Анастасия, Помпею и Гипатию, покинуть дворец и «отправляться домой как можно скорее» [63].

Толпа на улицах активно искала нового императора, и Гипатия сочли особенно подходящей кандидатурой, поскольку он происходил из знатного рода и при этом имел военные заслуги. В таком случае Юстиниан имел все причины держать его как можно ближе к себе. Но, как показало возвышение Юстина в 518 году, тот, в чьей власти находился дворец, по сути‚ владел и троном. Сенаторы, находившиеся в его стенах в те дни 532 года, никоим образом не были непременно заинтересованы в выживании Юстиниана; при этом важно отметить, что, по рассказам Прокопия, даже представители дворцовой охраны явно сомневались в будущем императора [64]. Юстиниан вполне мог опасаться надвигавшегося дворцового переворота, в результате которого на трон возвели бы Гипатия или его брата [65]. Лучше уж отослать их из дворца, подумал он, и пусть те сенаторы, которые меньше заинтересованы в сохранении его правления, отправляются вместе с ними. Следовательно, согласно Прокопию, Юстиниан приказал двум императорским племянникам уйти, хотя они сами боялись, что толпа попытается провозгласить одного из них императором, и предупреждали Юстиниана об этой возможности [66].

Случившееся далее продемонстрирует одновременно и мудрость, и опасность стратегии Юстиниана. Как и предсказывали Помпей и Гипатий, после оскорблений в адрес императора на Ипподроме мятежники пришли к ним. По словам Прокопия, «толпа людей поспешила к ним, и они объявили Гипатия императором и приготовились вести его на форум, чтобы он принял власть». Несмотря на публичные протесты Гипатия и его жены, его немедленно отвели к Форуму Константина, «где призвали его на трон, а затем, поскольку у них не было ни диадемы, ни чего-то другого, чем было принято увенчивать голову императора, они возложили ему на голову золотое ожерелье и провозгласили его римским императором». Сенаторы, которые покинули Юстиниана во дворце (или вообще туда не явились), теперь встретились с Гипатием, чтобы обсудить дальнейшие действия. По словам Прокопия, «многие из них придерживались мнения, что им следует идти во дворец и сражаться». Прокопий явно считал, что они хотели отправиться туда, чтобы сражаться против Юстиниана. Сенатор Ориген выдвинул контраргумент: прямое и кровопролитное столкновение неизбежно может иметь любой исход, а находясь во дворце, император, вероятнее всего, возьмет верх. Будет лучше, считал он, предложить Юстиниану выход: дать ему понять, что для него все кончено, но по крайней мере позволить бежать из Константинополя и остаться в живых, и пусть он со своими сторонниками пытается собраться с силами в каком-нибудь другом месте [67]. В записях Прокопия не говорится ни об одном сенаторе, высказавшемся в поддержку императора на этой встрече вне стен дворца. Это о многом говорит, поскольку его рассказ об этом мятеже войдет в написанную им историю правления Юстиниана, которая была широко распространена и пользовалась большой популярностью.

По словам Прокопия, Гипатий придерживался мнения большинства: нужно отбросить осторожность и отправляться прямиком на Ипподром [68]. Мятежники пошли туда, куда повели их сенаторы, и это еще один признак того, что политические противники с успехом использовали события, начавшиеся как затеянные партиями беспорядки, в своих политических целях. На Ипподроме Гипатия сразу поместили в кафизму – императорскую ложу. Оттуда он слушал, «как люди высказываются в его поддержку и оскорбляют императора Юстиниана и августу Феодору». От находившегося внутри дворца Юстиниана Гипатия отделяли лишь тяжелые бронзовые двери. К дворцу начали прибывать представители партии прасинов; они были с оружием и в нагрудных латах и намеревались «открыть доступ во дворец и ввести в него Гипатия» [69]. В ответ Юстиниан приказал забаррикадировать коридор, связывавший дворец с кафизмой [70].

Как же нам следует объяснить явное желание Гипатия подыграть заговорщикам и даже присоединиться к ним в обсуждении лучшего порядка действий? Есть признаки того, что он пытался усидеть на двух стульях до тех пор, пока его наконец не убедили, что трон уже фактически в его руках. Однако похоже, его решение присоединиться к толпе стало результатом замешательства и дезинформации. Согласно подробному рассказу о событиях того дня, Гипатий отправил во дворец надежного посредника, чтобы передать Юстиниану тайное послание: «Видишь, я собрал всех твоих врагов на Ипподроме. Делай с ними, что пожелаешь». Когда этот посланник попытался попасть к императору, личный врач Юстиниана сообщил ему, что тот уже ускользнул из дворца и покинул трон. Посланник вернулся к Гипатию со словами: «Господин, Господь желает, чтобы ты стал императором, ибо Юстиниан бежал и во дворце никого нет» [71].

Согласно более позднему византийскому источнику, в котором сохранилось много подлинных свидетельств VI века, Юстиниан и в самом деле подумывал о побеге (возможно, именно это дало толчок слухам, которые в конце концов дошли и до Гипатия). «Император в страхе хотел погрузить деньги на галеру (дромон) и уплыть в Гераклею во Фракии, оставив генерала Мунда охранять дворец вместе с сыном Мунда и тремя тысячами воинов» [72]. Прокопий, однако, сообщает, что решимости Юстиниану придала его верная супруга, «коронованная Богом» Феодора, которая явно была сыта по горло двусмысленным и уклончивым поведением окружения императора и намеревалась ясно обозначить свою позицию, несмотря на то что женщина, «ведущая себя дерзко перед мужчинами или смело заявлявшая о себе», по выражению Прокопия, нарушала все обычаи. Она была бóльшим мужчиной, чем большинство императорских советников, и открыто обвинила их в том, что они «скрывают [свои взгляды] из трусости». Феодора прямо сказала, что у Юстиниана нет иного выбора‚ кроме как встать на борьбу. «Для императора, – заявила она, – было бы невыносимо превратиться в беглеца» [73].

Есть веские причины не принимать на веру более мелкие детали рассказа Прокопия о речи Феодоры, но у нас нет повода сомневаться в том, что император посоветовался с ней, или в том, что он последовал ее совету. В конце концов, Юстиниан с самого начала дал понять, что считает Феодору не просто императрицей, но своим самым деятельным и близким соратником в деле управления государством. Не совсем ясно другое: означало ли намерение Юстиниана покинуть дворец полный отказ от трона или же, что более вероятно, оно подразумевало тактическое отступление, которое хотел предложить императору Ориген [74]. В любом случае, увещевания Феодоры укрепили их мужество: Юстиниан и его окружение задумались о том, как лучше обороняться и как сразиться с врагами императора на этом рубеже, который мог стать последним. «Все надежды, – рассказывает нам Прокопий, – сосредоточились на Велизарии и Мунде» и на закаленных в боях воинах, которые пошли за своими военачальниками в качестве личной военной свиты. Императорской охране и регулярным войскам внутри и вокруг дворца доверять было нельзя, поскольку, по утверждению Прокопия, «они не были расположены к императору и не желали принимать активное участие в битве, а просто ждали, что уготовило им будущее» [75]. Люди Велизария и Мунда, напротив, были связаны личной клятвой верности и службой и были готовы последовать за своими командирами на бой. Таким образом, очевидная преданность этих двух людей Юстиниану была единственной ниточкой, на которой теперь повисли надежды императора на спасение [76].

Атака на мятежников была подготовлена по трем направлениям. Вначале военачальник и придворный армянского происхождения по имени Нарсес (недавно перешедший на сторону римлян от персов) незаметно выбрался из дворца и вместе со своими людьми принялся раздавать деньги представителям партии венетов (с которой давно был связан Юстиниан), чтобы купить их поддержку. Вскоре прежние мятежники «откололись от прочих и принялись скандировать: „Август Юстиниан, да будет победа за тобой! Храни Господь Юстиниана и Феодору!“» Такой поворот событий вызвал ярость у членов партии прасинов, которые «бросились на них и стали бить их камнями». После этого, постаравшись воспользоваться начавшейся сумятицей и продолжая раздавать подкупы, чтобы обеспечить поддержку дворцовой охраны, Нарсес и его войско объединились с Мундом и его людьми, вышедшими из дворцового комплекса и занявшими позиции у ворот к югу от Ипподрома [77]. Третьим этапом стала попытка Велизария и его людей прорваться в кафизму, но дорогу им преградили охранники, которые не желали помогать одной стороне конфликта на виду у другой. Велизарию пришлось вывести своих людей через остатки ворот Халки, через «развалины и наполовину сгоревшие здания» и подойти к колоннаде справа от императорской ложи. Там он обнаружил, что ведущий в ложу узкий дверной проем охраняют преданные Гипатию солдаты [78].

Не пытаясь пробиться через этот узкий проход с риском попасть в ловушку, Велизарий приказал своим людям издать боевой клич и вместе с ним атаковать мечами толпу, в которой представители разных партий теперь дрались друг с другом. Выдвинувшиеся со своих позиций‚ Мунд, Нарсес и их люди тоже присоединились к схватке, начав то, что впоследствии окажется чудовищной резней. Как рассказывает Прокопий, «после этого мятежники, которые поддерживали Гипатия, подверглись нападению с двух сторон и были убиты. Когда их поражение было полным и уже началось массовое убийство простого народа, двоюродные братья Юстиниана Бораид и Юстин стащили Гипатия с трона, причем никто не посмел поднять на них руку, повели его во дворец и передали императору вместе с Помпеем». По подсчетам Прокопия, в течение дня было убито больше 30 000 мятежников (считается, что константинопольский Ипподром мог одновременно вместить около 100 000 зрителей) [79]. Несмотря на то что к этой цифре (составившей примерно 5 % от всего населения Константинополя) следует относиться с некоторой осторожностью, она передает ощущения автора от столь массового убийства [80]. На следующий день, в понедельник 19 января, Гипатия и Помпея казнили, а тела их бросили в море. «Император, – рассказывает Прокопий, – конфисковал все их имущество в государственную казну вместе с имуществом всех прочих сенаторов, которые встали на их сторону. Это, – писал он, – стало концом восстания в Византии» [81].

Бунт, известный потомкам как восстание «Ника» (Niká означает «Побеждай!»), был не первой и не последней вспышкой массового насилия в Константинополе; однако по своим масштабам, длительности и абсолютной разрушительности он стал беспрецедентным [82]. Изначально восстание вспыхнуло по причине изменившегося отношения Юстиниана к партиям. Стремясь к императорской власти, он манипулировал членами партий в своих интересах. Став императором, он пожелал, чтобы они отступились от своих беззаконий‚ и в соответствии с этим желанием приказал своим чиновникам принимать жесткие меры в отношении их действий. С точки зрения Юстиниана, эта перемена политики была совершенно рациональной. По мнению же самих партий, она в лучшем случае смущала, а в худшем выглядела как предательство. Неприязненное поведение императора на Ипподроме создало условия для разразившегося после этого кризиса. Когда мятеж стал шириться, а силы закона и порядка в Константинополе оказались не способны вернуть контроль над столицей, кризис также предоставил противникам Юстиниана в городе возможность выступить вначале против его главных доверенных лиц, а в итоге и против самого императора. Гнев толпы разжигали, направляли и использовали в своих целях высокопоставленные фигуры в политических кругах Константинополя, которые, скорее всего, всегда считали Юстиниана и Феодору отвратительными выскочками, а также прочие участники событий, которых все больше беспокоило направление императорской политики. Прокопий считал, что восстание разразилось «неожиданно», затем стало «весьма серьезным событием», которое «причинило огромный вред и народу, и сенату» [83]. Глядя на то, как трупы Гипатия, Помпея и тысяч других жертв восстания качаются и гниют в море у Золотого Рога, а центр столицы лежит в дымящихся руинах, многие из современников Прокопия с ним согласились бы.