После подавления восстания «Ника» Юстиниан «немедленно объявил о своей победе во всех городах, находившихся под его властью, и об уничтожении выступивших против него узурпаторов» [1]. Восстание пошатнуло правление до самого основания и почти вынудило Юстиниана и Феодору покинуть столицу империи, а с ней и власть. Несмотря на то что им все же (хоть и с трудом) удалось сохранить контроль, разрушение монументальной части Константинополя и множества зданий, в которых находились крупнейшие государственные учреждения, оказало заметное воздействие на эффективность работы властей. Поразительно, что у нас почти нет свидетельств появления новых законов в период между восстанием в середине января и поздней осенью 532 года. Привычный ритм управления империей начал восстанавливаться лишь в октябре: Юстиниан издал почти 20 новых законов за один только месяц, в отличие от предыдущих девяти месяцев. Одной из важных мер, которые он предпринял вскоре после восстания, был приказ отменить сокращенные было раздачи хлеба населению Константинополя – явный признак того, что теперь император был снова полон решимости купить народную поддержку в столице империи, как он поступил в бытность консулом [2].

Первоначальной политической реакцией Юстиниана на восстание стала характерная для него смесь расчетливости и примирительных мер. Поскольку здание сената лежало в руинах, он воспользовался ситуацией, чтобы выступить против некоторых своих давних врагов и соперников, которые ранее сделали сенат своим плацдармом, и отнять у них их поместья. Он также восстановил в должностях Иоанна Каппадокийца и Трибониана, позволив последнему возобновить работу над составлением и редактированием «Дигест». Велизария также утвердили в чине главнокомандующего действующей армией на востоке (magister militum per orientem). Когда император вновь принялся издавать новые законы, их тон стал заметно более смиренным, чем был до восстания, а император все больше погружался в риторику христианской веры. К примеру, в изданном в начале 533 года законе он заявлял: «Служа Искупителю и всеобщему Владыке Иисусу Христу, нашему Истинному Господу‚ во всех делах, мы также желаем уподобиться его смирению в той мере, в какой человеческий разум может его постигнуть» [3]. В то же время он попытался восстановить политические связи с представителями высших кругов Константинополя, в том числе и с родственниками императора Анастасия и прежними союзниками Аникии Юлианы (которая, возможно, к этому времени уже умерла). Племянники Анастасия Гипатий и Помпей получили посмертное прощение. Юстиниан даже заказал кенотаф в память о Гипатии, на который нанесли тщательно сформулированный текст: «Я – могила Гипатия, но с моими малыми размерами я не претендую на то, чтобы прикрыть тело столь великого защитника римлян. Земля устыдилась похоронить могущественного мужа под жалким могильным камнем и предпочла доверить его попечению глубин» [4].

Юстиниан также обратился к разобщенным представителям имперской церкви. Весной 532 года, всего через несколько месяцев после восстания, он лично созвал трехдневную встречу во дворце Гормизда; на нее собрались пятеро прохалкидонских и пятеро антихалкидонских епископов, связанных с низложенным патриархом Севиром Антиохийским, чтобы обсудить перспективы восстановления единства. Участники встречи вели записи своих бесед, копии которых дошли до наших дней [5]. Согласно записям представителей инакомыслящей партии на сирийском языке, после двух дней богословских дебатов, состоявших из взаимных обвинений и сведения счетов, Юстиниан проявил прагматичность и в позитивном ключе обратился к антихалкидонским представителям, дав им понять, что при всех разногласиях он все же считает их важной частью церкви. «Я не придерживаюсь мнения, – сказал он им, – будто вы погрешаете против истины». Напротив, их нежелание принимать причастие со сторонниками халкидонской теологической формулы было результатом того, что он рассматривал как «чрезмерное внимание к деталям» с их стороны и надеялся, что сможет их переубедить [6].

Затем Юстиниан спросил у епископов, желают ли они присоединиться к императорской делегации, которую он надеялся отправить в Рим, Александрию, Антиохию и Иерусалим для обсуждения противоречий. Они отклонили это приглашение, сославшись на преклонный возраст. После этого Юстиниан попросил их дать письменную клятву в том, что они не станут проводить отдельные и параллельные посвящения в духовный сан и не станут переманивать на свою сторону мирян из прохалкидонской паствы. Они вновь ответили отказом, обосновав это тем, что Юстиниан уже запретил им это делать и что для императора будет оскорбительным, если им придется дать письменное обещание подчиняться его приказам. Не пожелали они дать и устную клятву соблюдать эти указания, поскольку церковный закон запрещал священникам давать клятвы [7]. В конце концов Юстиниан, которого все это, несомненно, сильно раздражало, попросил епископов по крайней мере выдвинуть хоть какие-то конкретные предложения для восстановления единства. Они не уступили ни на йоту. Наконец, пойдя на поразительную уступку, император предложил компромисс: не согласятся ли они, спросил он, принять Халкидонский собор в той мере, в которой он осудил некоторых радикальных мыслителей на обоих концах теологического спектра, которых‚ по мнению большинства‚ можно считать еретиками и при этом остаться каждому при своем мнении по основным спорным вопросам, дабы сохранить свою богословскую принципиальность? По сути‚ Юстиниан просил инакомыслящих епископов принять законность Халкидонского собора в отношении его дисциплинарных положений и при этом по-прежнему не соглашаться с его богословскими постулатами – таким образом, они воссоединятся с основной частью государственной церкви [8]. Понимая, что ему придется убедительно представить эту договоренность папскому престолу в Риме, в обмен Юстиниан попросил о следующих уступках: инакомыслящие епископы откажутся от осуждения публично распространяемого письма, известного как «Томос к Флавиану»: его написал в V веке папа Лев, изложив в нем свое учение о двух природах Христа (это письмо приобрело культовый статус в глазах западных сторонников Халкидонского собора); кроме того, они откажутся от требования об аннулировании вероучительной формулы (libellus), опубликованной покойным папой Гормиздом [9]. Этот libellus приказывал удалить имена епископов и патриархов, противившихся определению веры Халкидонского собора, из публичных записей (диптихов) церкви, которые зачитывали во время литургии [10].

После событий восстания «Ника» Юстиниан продемонстрировал готовность пойти на огромные теологические уступки противникам Халкидонского собора, чтобы восстановить единство церкви. Он даже выступил против радикальных монахов-акимитов (Akoimetai, «неусыпающие») – сторонников Халкидонского собора, чьи нелепые выходки могли свести на нет его усилия. Однако его просьба к инакомыслящим епископам принять «libellus римлян», как описывает его сирийский рассказ о переговорах, оказалась для большинства из них непомерной, поскольку она фактически требовала от них признать, что Рим законно осудил богословов предыдущего поколения, которых они и их последователи считали героями. Переговоры провалились [11]. Это произошло не потому, что Юстиниан приложил мало стараний; его усилия на этом не прекратятся. В марте 533 года он опубликовал длинное и детальное исповедание веры, составленное с целью объединить умеренных сторонников и противников Халкидона. Особое внимание в нем уделялось преданности императора Деве Марии (по-гречески ее называли Теотокос (Θεοτόκος), то есть Богородица), которую стали считать небесной покровительницей Константинополя, где ее почитали большинство христиан как про-, так и антихалкидонских взглядов [12].

Религиозные инициативы Юстиниана сразу после восстания «Ника» говорят и о том, что он начал понимать события той страшной недели, и о том, как он хотел, чтобы их понимали другие. В то самое время, когда он руководил переговорами с инакомыслящими священниками, он и его сторонники прилагали согласованные усилия, чтобы создать у людей определенное представление о том, что именно произошло тогда в столице. Император постарался продемонстрировать решимость возместить причиненный ущерб. Его первоначальным побуждением, отразившимся в распространяемой от имени власти пропаганде, было представить восстание как попытку переворота, организованного политическими врагами императора при содействии преступных элементов в среде цирковых партий. Судя по фактам, дело обстояло именно так. Хорошо осведомленный константинопольский летописец, частично опиравшийся на официальные источники, записал, как после подавления восстания «император Юстиниан… принялся отстраивать великий храм [Айя-София]… и дворец, и все общественные здания, которые были сожжены… приказав городскому префекту наказать тех из венетов, кто объединился против него с прасинами и прочими партиями». В этом же источнике есть намеки на то, что Юстиниан собирался сделать неприступным для любых будущих мятежей дворцовый комплекс, в котором он спасался. Там сказано, что император незамедлительно «устроил внутри дворца пекарни и амбары для хранения зерна, а также цистерну для воды на случай общественных потрясений» [13]. По-видимому, в те тяжелые январские дни был момент, когда он и его окружение остались без припасов. Император хотел позаботиться о том, чтобы это больше никогда не повторилось.

Однако постепенно события стали интерпретировать иначе, и это может позволить нам понять обстановку, в которой произошла внезапная перемена в церковной политике Юстиниана и его концентрация на примирении. В этой интерпретации восстание и связанная с ним волна разрушений и смерти были результатом всеобщей греховности, выражением которой стала духовная гордыня противостоящих друг другу религиозных групп. Именно этот грех вызвал гнев Бога, который вмешался, чтобы наказать людей и вернуть императора и его подданных на путь добродетели. Это было похоже на жестокий массовый голод, засуху, землетрясение или чуму (эти события император также воспринимал как знаки божественного недовольства). Примерно через пять лет после восстания Юстиниан поручил блестящему гимнографу Роману Сладкопевцу написать молебен, который будут служить в столице империи в память о мятеже и его последствиях. Восстание, как отмечал Роман, произошло вслед за чередой землетрясений и периодов голода, и поскольку люди не извлекли из них урока, Господу пришлось послать мятежи в качестве третьего и еще более страшного призыва к раскаянию: «Создатель нанес первый удар, и второй, но он увидел, что люди не становятся лучше – скорее они делаются все хуже. Поэтому он положил отчаяние на алтарь милосердия и позволил огню сжечь святые рубежи церквей. <..> Вопли толпы заполнили улицы и храмы города, ибо огонь уничтожил бы все, если бы Господь не пришел и не дал нам всем жизнь вечную» [14].

Роман утверждал, что Господь сменил кару на сострадание благодаря заступничеству императора. Юстиниан и Феодора обратились к Богу от имени своих подданных, при этом император обращался к нему напрямую: «Город погрузился в ужас, и люди плакали в великой скорби. Те, кто убоялся Бога, протягивали к нему руки, умоляя о сострадании и об окончании страшных событий. Разумеется, император и его императрица были в числе таких людей, их глаза смотрели в небеса с надеждой на Создателя. „Даруй мне победу, – сказал император, – так же как ты даровал Давиду победу над Голиафом. Ты моя надежда. Спаси в милости твоей свой верный народ и подари им жизнь вечную“» [15].

Тон и язык описанного заступничества Юстиниана намеренно изображали его не только императором, но и священником. В то же время его действия по восстановлению и перестройке города будут представлены в таких выражениях, словно император подражает самому Богу, а воссоздание Константинополя повторяет создание мира. По выражению Иоанна Лида, «Провидение императора во всех смыслах восторжествовало над грудой руин… словно бы Создатель вновь вызвал к свету вселенную из бесформенной материи одной только силой своего желания» [16]. Главнейшей задачей для Юстиниана стало восстановление «великого храма» Св. Софии, за которое он взялся «с пылом… и намерением сделать его еще лучше» [17]. Пишут, что восстановительные работы начались всего через несколько недель после подавления восстания [18]. Мобилизовав все средства, он достигнет этой великой цели всего за 5 лет и 10 месяцев, и цель эта станет частью более масштабного проекта сделать город «лучше и прекраснее, сильнее и безопаснее», как писал Лид [19].

Если смотреть на Стамбул со стороны Босфора, то над историческим центром города, расположенным на мысе, смотрящем на Золотой Рог, по сей день возвышаются купола заново отстроенного Юстинианом собора Св. Софии. После того как в 1453 году город завоевали османы, к куполам добавились несколько турецких минаретов, похожих на часовых, которых назначили охранять весьма ценные, но слегка обветшалые владения. Несколько тусклый внешний фасад храма сохранил форму построенной Юстинианом церкви, но совершенно лишил ее былого великолепия. Оригинал VI века, как подтвердили недавние археологические раскопки, был покрыт пластинами белого мрамора, который должен был отражать солнечные лучи‚ подобно маяку святости, привлекая верующих и освещая сердце величайшего города римского мира [20]. Однако это было ничто в сравнении с великолепным внутренним убранством храма, которое сегодня приглушено и скрыто из-за заложенных окон, строительных лесов, ковров и ширм. В течение многих веков, предшествовавших османскому завоеванию, эффект, который эта церковь производила на входящего, считался самым впечатляющим духовным переживанием, доступным христианину: солнечный свет, струящийся через стеклянные окна, звуки божественной литургии, которую исполняли на греческом языке многочисленные священники и собравшиеся к молитве верующие, витающий в воздухе аромат ладана, дым от которого величественно поднимался к хорам и к самому своду. В сочетании с таинством святого причастия, когда верующие ели освященный хлеб и верили, что он превращается в «тело Христово», это и в самом деле был всеобъемлющий чувственный опыт.

В течение нескольких последних лет историки архитектуры, звукоинженеры, музыковеды в области средневековой музыки (в их числе мой бывший коллега Александр Лингас) и специалисты по компьютерной графике под руководством живущей в США искусствоведа Биссеры Пенчевой смогли воссоздать большую часть того уникального визуального, акустического и эмоционального воздействия, которое оказывал храм Св. Софии как место поклонения христиан в эпоху своего расцвета [21]. В частности, через записи, сделанные Лингасом и его музыкальным ансамблем Capella Romana, мы можем понять, почему, к примеру, в Х веке скандинавские гости из незадолго до того основанного Киевского княжества решили выбрать византийское (или православное) христианство: они сочли, что в храме Св. Софии они увидели место, где обитает сам Господь [22]. Психологическое и эмоциональное воздействие церкви не ограничивалось лишь христианами или теми, кто раздумывал, не принять ли эту религию. После завершившейся в середине 2010-х годов реставрации посетители храма снова могут восхищаться серией мозаичных изображений серафимов на каждом из четырех тромпов купола – они словно парят под центральным сводом. Эти изображения, датируемые более поздним периодом византийской истории, настолько воздушны и производят такое неземное впечатление, что один мусульманин, в Средние века посетивший город, даже написал домой, что в храме живет огромный ангел [23].

Заново отстроить великий храм Юстиниан поручил двум архитекторам – знаменитому математику Анфимию из Тралл и Исидору Милетскому. Покойный Сирил Манго, профессор византийской и греческой истории, архитектуры и искусства в Оксфорде, обладавший непревзойденными познаниями об этом сооружении, писал: «Мы можем решить, что их выбрали потому, что в них двоих практический опыт соединялся с высокой степенью теоретических знаний, однако на самом деле нам не известно ни об одном другом здании, которое построил бы один из них» [24]. Похоже, что Юстиниан назначил этих людей, опираясь скорее на доверие, нежели на их послужной список, так же, как он поступил в случае со своим преторианским префектом Иоанном Каппадокийцем и главным юристом Трибонианом. Сообщают, что император также лично интересовался планами строительства своей новой церкви и их воплощением.

В том, что касается убранства, новый храм Св. Софии должен был демонстрировать резкий разрыв с прошлым. Предыдущее здание, вероятно, было базиликой с пятью нефами, четырехугольной формы, с двускатной крышей – стандартный образец соборных церквей в Риме начиная с IV века [25]. Новая церковь должна была строиться вокруг центрального купола. Концепция купольного храма была не нова: возведенная Юстинианом церковь Сергия и Вакха была построенным вокруг купола восьмиугольником, да и профинансированная Аникией Юлианой церковь Св. Полиевкта тоже вполне могла быть купольной. Традиция купольной архитектуры существовала также в дохристианских зданиях Рима (таких как Пантеон) и в сирийских церквях. В Риме, Фессалониках и других городах строили небольшие купольные баптистерии. Однако никто не пытался построить купольный храм такого размера, который теперь задумали возвести Юстиниан и его архитекторы [26].

На момент окончания строительства храм Св. Софии, вероятно, был самым большим зданием тогдашнего мира: его длина составляла 97 метров, а ширина – 70. «Масштаб и высота его огромного купола оставались непревзойденными до завершения строительства ренессансной версии собора Св. Петра в Риме в XVI веке» [27]. Было подсчитано, что храм мог одновременно вместить около 16 000 верующих [28]. Нынешний центральный купол чуть ниже первоначального, его высота составляет почти 65 метров, а диаметр – 31 метр (или 100 византийских футов). Внутри купол равен по высоте 15-этажному дому. Он покоится на четырех мощных колоннах высотой 23 метра каждая, наверху упирающихся в череду тромпов, с арками, расположенными одна над другой [29]. Как писал Прокопий, над центральной частью церкви возвышался «огромный сферический купол, делавший здание необыкновенно красивым. Казалось, он не покоится на крепком каменном основании, а свисает с небес на золотой цепи… прикрывая собой храм. Все эти элементы, чудесным образом соединенные между собой в воздухе, свисающие один с другого и опирающиеся лишь на прилегающие к ним части, производят впечатление единства и необыкновенной гармонии» [30]. Если смотреть на храм с улицы или подходя к Константинополю морем, то по сравнению с ним выглядели крошечными даже самые высокие здания и памятники города более ранней постройки (например, колонна Константина) [31]. По описанию Прокопия, «он словно возвышается до самых небес, вздымаясь меж прочих зданий, и сверху глядит на весь город, украшая его, так как является его частью, но при этом гордится своей красотой: ведь, даже будучи частью города, он возносится над ним на такую высоту, что весь город виден с него, как со сторожевой башни» [32]. Таким образом, внутреннее пространство построенного Юстинианом храма подчеркивало причастность к возвышенному, в то время как его внешний облик, вероятно, внушал чувство превосходства [33]. И то и другое впечатление наверняка радовало облеченного властью главного заказчика этого строительства.

Подобная новаторская конструкция, несомненно, ставила перед создателями сложные строительные и технологические задачи. По выражению Сирила Манго, «архитекторы Юстиниана выжали все из имевшихся в их распоряжении технических возможностей и даже вышли за их пределы». У типичной для сооружений того времени кирпичной кладки с большим количеством известкового раствора было неотъемлемое свойство перекашиваться в процессе строительства: когда заканчивали возводить одну стену, построенные ранее стены успевали осесть, что приводило к возникновению внутренней нагрузки между ними. Чем масштабнее было здание, тем больше была вероятность, что в целом оно получится неровным, независимо от того, насколько тщательно был проработан изначальный план строительства [34]. Поэтому, как было замечено, «оригинальность замысла» храма Св. Сергия и Вакха так контрастировала с «неряшливым исполнением», ставшим результатом того, что строителям приходилось заниматься «выравниванием на месте», чтобы разрешить неизбежно возникавшие строительные трудности. При строительстве Св. Софии эта проблема была еще более масштабной. По словам Прокопия, в какой-то момент восточная арка под центральным куполом начала проседать, и спасти ее удалось лишь благодаря личному вмешательству императора, предложившего решение этой проблемы отчаявшимся архитекторам [35]. У нас есть причины с некоторым подозрением отнестись к этому рассказу, но он, вероятно, точно передает те трудности, с которыми сталкивались строители.

Традиционные исследования, касающиеся храма Св. Софии, делают упор на его выдающиеся архитектурные качества, но по-настоящему живым это сооружение сделало уникальное сочетание света, звука, вкуса и запаха. В построенной Юстинианом церкви VI века было почти 300 окон, форма которых была тщательно продумана таким образом, чтобы во время утренней и вечерней службы в них падал солнечный свет. Императору даже приписывают создание двух гимнов, которые должны были исполняться во время службы или после нее: Monogenes («Единородный Сыне») и Phos Hilaron («Свете тихий»). Дополнительное освещение состояло из огромного количества масляных светильников и свечей, которые использовались для создания так называемой световой вертикали в храме: ярко освещенный наос в центре, где служили литургию, окруженный более мягким светом на хорах, в нефах и притворах [36].

Незаметно меняющееся естественное освещение Св. Софии фактически служило для создания «спецэффектов» внутри храма: оно заставляло бело-серый мрамор пола и нижней части стен (его привезли с расположенного неподалеку острова Проконнес) мерцать и словно покрываться легкими волнами, подобно морю [37]. Солнечный свет и искусственное освещение, попадая на великолепные золотые мозаики на сводах и верхней части стен, производили эффект бесконечного сияния и всепоглощающего ощущения, будто храм светится изнутри, что, по словам Прокопия, вызвало чувство, словно «пространство освещено не солнечными лучами снаружи, а… это свечение возникает изнутри». Вначале свечение отражало утреннее солнце, а затем постепенно нарастало и устремлялось наружу. Почти геометрический план внутреннего убранства церкви усиливал восприятие света и его отражений от золотой, серебряной и мраморной облицовки самых разных оттенков – благодаря этому верующие реагировали скорее на общее сияние и сверкание, а не пытались остановить взгляд на конкретных изображениях. В описании, сделанном все тем же Прокопием, говорится: «Таким образом, взгляд все время перемещается, и присутствующие совершенно не способны выбрать какую-то отдельную деталь, которой они могли бы восхищаться больше, чем всеми прочими. Как бы они ни старались сосредоточить свое внимание на чем-либо и рассмотреть все, нахмурив брови, они не могут постичь это мастерство и всегда уходят в изумлении» [38].

Эти визуальные эффекты сочетались с необыкновенными акустическими свойствами здания. Огромное внутреннее пространство центрального купола (подсчитано, что объем нефа составлял около 255 800 м³) усиливало голоса примерно четырехсот священников, певчих и прочих служителей, занятых пением литургии вместе с мирянами. Тщательно спроектированная реверберация с задержкой 10 секунд преобразовывала человеческие голоса и речь в благозвучное единое целое, которое наполняло собой пространство и увлекало верующего в созерцание божественных таинств и участие в них. Представим вдобавок к этому курящиеся облачка ладана и тонкое позвякивание кадил – в совокупности все это оказывало эффект полного чувственного погружения; это была «полная совокупность эстетического восприятия, зрительного и слухового» [39]. Эти ощущения захватывали дух верующего эпохи поздней Античности и возвышали его до состояния божественного созерцания. Как писал Прокопий, «и дух пришедшего поднимается к Богу и парит в вышине, думая, что Он не где-то далеко, а обитает в этом месте, которое сам Он избрал» [40].

Нам важен акцент, который делает Прокопий на умственных и чувственных реакциях верующих в храме, ибо в VI веке трансцендентность считалась не бегством от рационального ума (как это часто происходит в современных западных контркультурах), а способом использовать и обострить умение разума понимать мироздание и вступать с ним в контакт. Убранство храма времен Юстиниана и тщательно спланированный чувственный опыт, который верующие получали внутри, были тесно связаны с интеллектуальной культурой той эпохи и с тем, как образованный созерцатель и верующий понимал идею священного места. К примеру, свет считался одновременно и образом, и воплощением святости. Он был «символом Бога, в особенности Христа». Золото тоже ассоциировалось с божественным [41]. Звуковые эффекты в храме не только вызывали чувство «божественной близости», но могли также восприниматься как средство преобразования человеческого языка в потусторонний язык ангелов (особенно во время пения «аллилуйя» и празднования Троицы – дня, когда Святой Дух снизошел на учеников Христа после его воскрешения и они «начали говорить на иных языках») [42].

Важнее всего то, что огромный сферический купол, возвышавшийся не только над храмом, но и над всем Константинополем, воспринимался образованным наблюдателем в контексте давней традиции античной философии, а именно неоплатонизма, оставившего глубокий след в христианстве. Согласно этой традиции считалось, что демиург (высшее существо, или творец мироздания) способен взаимодействовать с созданным им миром через «светящуюся сферу», в которой встречаются небо и земля. Купол храма Св. Софии должен был вызвать ассоциацию с этой сферой – это было «срединное место» (греч. µεταξύ), где люди могли ощутить присутствие Бога и достичь «премудрости Божией». Как описывал церковь великий гимнограф Роман Сладкопевец в честь ее повторного открытия при Юстиниане, «этот чудесный храм станет известнее всех прочих как священнейшая обитель Бога, подобная ему, поскольку превосходит все познания человечества в строительстве. И в своем материальном воплощении, и через свои богослужения он считается тем раем на земле, который Господь избрал местом своего пребывания». В отличие от церквей в Святой земле или в Риме, которые прославляли места, где жил Христос или где приняли мученичество его ученики, храм Св. Софии был по своей сути уникальным «священным пространством» [43].

Заново отстроенная и видоизмененная церковь Св. Софии была официально освящена 27 декабря 537 года императором Юстинианом и патриархом Константинополя Миной. Гимн, написанный Романом в ознаменование этого события, объявлял, что Юстиниан и Феодора превзошли даже библейского царя Соломона в своих архитектурных достижениях (ранее такое же заявление сделала Аникия Юлиана). Имя Феодоры часто замалчивают в рассказах о восстановлении храма Св. Софии, но в то время всем ясно давали понять, что этот замысел был совместной инициативой императора и его супруги. Все мраморные колонны в храме (как и в церкви Св. Сергия и Вакха) были увенчаны капителями с монограммами имен и титулов обоих правителей. 89 из этих колонн приписывают этот труд Юстиниану и 30 – Феодоре [44]. Прокопий рассматривал храм как некую смотровую башню, возвышающуюся над городом; Юстиниан и Феодора, вероятно, считали ее скорее божественным охранным постом, защищавшим Константинополь: в центре большого купола находился крест, подчеркивавший эту роль. Как писал поэт и придворный VI века Павел Силенциарий в своем рассказе о храме, «над всем возвышается в неизмеримое пространство огромный шлем [купол], который охватывает церковь, изгибаясь‚ подобно сияющим небесам. А на самой его вершине изображен крест – защитник города». Тот же символ мы находим на мозаиках по всему храму наряду с так называемой монограммой Христа (символ, изображающий первые буквы имени Христа, который, как считают, император Константин приказал своим воинам наносить на свои щиты после того, как он принял христианство) [45]. «Сим победишь [Nika!]», – было сказано Константину. Может быть, эти символы служили также отсылкой и опровержением тех слов, которые скандировали мятежники?

Внутри великого храма различные элементы убранства подчеркивали личную заботу Юстиниана и Феодоры о благе подданных и их старания по заступничеству за них перед Богом. По словам все того же Павла, богато расшитый шелк, украшавший главный алтарь, изображал сцены, в которых правители выступали в роли «защитников города»: «Здесь вы видите больницы для недужных, там – храмы. <..> А на других покровах вы видите монархов, которые соединены то рукой Марии-Богоматери, то рукой Христа, и все это украшено сиянием золотой нити» [46].

Восстановление Св. Софии было столь масштабным и завершилось в такие короткие сроки, что его долгое время будут считать почти чудом. Более поздний популярный византийский источник заявлял, что замысел храма принадлежит ангелу, который открыл его императору. Тот же источник рассказывает, что Юстиниан потратил на храм сумму, равную годовому доходу от налогов из Египта – самой богатой провинции всего римского мира, и что для завершения работ потребовались усилия 10 000 мастеров [47]. Огромное количество стекла, золота и серебра потребовалось для изготовления мозаик, покрывавших почти 10 000 м² поверхностей внутри собора. Вероятно, массовое производство мозаики находилось сразу за городскими стенами [48]. По выражению одного авторитетного специалиста по византийской архитектуре, степень согласованности работ и масштабы предварительного планирования, необходимые для этого начинания, «ошеломляют» [49].

Скорость, с которой строился храм, неизбежно обходилась очень дорого. Постоянно повторяемое Юстинианом «Поспешите!» (Celerrite!) не всегда было мудрым выбором. Ближайшие провинции обшаривали в поисках мраморных колонн, которые можно было повторно использовать в строительстве храма, особенно тех, что были изготовлены из красного порфира‚ – такой имелся лишь в Египте, а добывать его перестали еще в V веке. Найденные колонны были разного размера, но их все равно использовали при строительстве. По словам Сирила Манго, «в рамках общих рекомендаций этого замысла присутствуют бесконечные вариации и импровизации, а порой даже небрежность. Это придает зданию ощущение жизни, чего-то неожиданного; с другой стороны, оно приводит в замешательство того, кто погряз в классической традиции, так что мы вполне можем понять разочарование путешественников XVII и начала XIX века, которые находили собор „готическим“». Кроме того, строительство такого большого купола с использованием тогдашних строительных технологий подразумевало возникновение почти непреодолимых трудностей: по словам Манго, «ни один архитектор того времени не мог даже приблизительно рассчитать нагрузку, которую будет нести кладка купола такого размера». И действительно, огромный купол в итоге рухнет, и его придется перестраивать, слегка уменьшив его изгиб, в 558 году. Однако примечательно то, что первоначально возведенный купол продержался так долго, а погубил его не какой-то внутренний недостаток, а череда землетрясений, случившихся в городе в 553 и 557 годах. Ни один римский или византийский император после Юстиниана не построит церковь даже вполовину меньше храма Св. Софии [50]. Великий храм останется непревзойденным и станет образцом имперской и христианской архитектуры на многие века вперед.

Возведение храма Св. Софии многое может рассказать о личности и складе ума Юстиниана. Скорость, с которой он приказал его строить, свидетельствует о присущей ему нетерпеливости. Дерзость замысла отражает свойственную ему пылкость, а его масштабность воплощает потребность императора во власти и превосходстве. Кроме того, его решимость оставить на этом памятнике не только свое имя, но и имя жены, служит еще одним осязаемым доказательством его полной преданности Феодоре. В то же время Юстиниан использовал и возможности более общего характера, представившиеся после вызванных восстанием «Ника» разрушений, чтобы перестроить не только монументальное сердце столицы, но и большую часть остального города, и сделать это так, чтобы изменения послужили прославлению его правления, укреплению его власти и продвижению его идеологии. Ибо одним из главных результатов этого профинансированного государством строительства стало то, что христианский характер города получил гораздо более явное воплощение в архитектурной форме. Вторым результатом было то, что личность императора теперь воспринималась в столице в качестве ее главного гения.

В период с 532 по 543 год, когда обстоятельства существования империи неожиданным образом изменятся, Юстиниан приказал провести выдающуюся программу городской модернизации [51]. Помимо огромной цистерны для воды, построенной рядом с дворцом (и известной как цистерна Базилика), в эту программу входили еще 32 церкви, 6 богаделен, дворцы, общественные здания и сооружения (такие как новые правительственные здания и дополнительные водохранилища), а также новые гавани. Несмотря на меньший масштаб, некоторые из новых церквей были просторными и изящными, например купольная церковь Св. Ирины, примыкавшая к императорскому дворцу, или перестроенная церковь Святых Апостолов, в которой хоронили императоров начиная с Константина [52]. Первая и по сей день остается одним из самых прекрасных сохранившихся памятников византийского Константинополя, а вторая, хоть и разрушенная турками-османами, представляла собой один из двух самых ранних примеров крестообразных церквей с несколькими куполами – этот стиль надолго сохранится в строительстве церквей в Византии и восточном православии. Он также вдохновит строительство великолепной базилики Св. Марка в Венеции [53].

Характер разрушений, причиненных восстанием «Ника», был таков, что Юстиниан не мог пренебречь строительством светских зданий и сооружений. Монументальные площади, такие как Августеон (у южной стены храма Св. Софии), требовали перестройки, как и здание сената и термы Зевксиппа. Однако Юстиниан сосредоточился главным образом на религиозных зданиях в городе, а также в пригородах и на ближайших островах. По словам одного историка, это означало «радикальные изменения по сравнению с прошлыми императорскими начинаниями, в которых основные усилия были направлены на развитие городского общественного пространства и находившихся в нем учреждений». В результате Константинополь стал в полном смысле христианским городом, не столько Новым Римом, сколько Новым Иерусалимом (карта 4) [54].

К нехристианским артефактам, которые прежде украшали столицу, но пострадали во время восстания, относились довольно безразлично, если только они особым образом не ассоциировались с империей. К примеру, термы Зевксиппа отреставрировали, не сохранив в них ни одной из античных скульптур, стоявших там раньше, а основания из-под статуй использовали в качестве напольных плит в новом здании. Множество языческих статуй убрали во время ремонта и с площади Августеон. В мрачных глубинах цистерны Базилика и сегодня можно различить скульптуры горгон и прочих мифологических существ: их использовали для поддержки колонн, несущих на себе крышу обширного подземного водохранилища. Похоже, многие из этих статуй были намеренно перевернуты вверх ногами или положены на бок каменщиками и строителями VI века – возможно, для того, чтобы сдерживать демонические силы и магические свойства, с которыми подобные изображения все чаще ассоциировались у христиан [55].

Второй важной целью проекта Юстиниана по модернизации столицы было отображение личной власти и могущества императора. К примеру, проходя через заново отстроенный главный вход во дворец у ворот Халки, уничтоженных мятежниками в 532 году, можно было увидеть серию великолепных мозаик, прославлявших императора. На сводах помещения над воротами разместили изображения Юстиниана, Феодоры и двора, а ниже – сцены одержанных императором военных побед [56]. Для еще более сильного визуального воздействия на заново отстроенной площади Августеон Юстиниан приказал поставить огромную колонну, на вершине которой находилась его бронзовая конная статуя. Этот монумент заменил серебряную статую императора Феодосия, которую переплавили, чтобы оплатить расходы на новый памятник [57]. Он изображал Юстиниана, смотрящего на восток; в одной руке он держал сферу с крестом (ее называют globus cruciger‚ держава) – символ повсеместной власти и торжества христианства; вторая рука была вытянута ладонью вперед, словно император, по выражению Прокопия, приказывал «варварам» востока – великой Персии Сасанидов – остановиться и не продвигаться дальше [58]. Подобные сферы с крестами также часто встречаются в декоре Юстиниана-Прима [59].

Как и в случае храма Св. Софии, размеры этой колонны и помещенной на нее конной статуи были огромны. Возвышаясь над городом (было подсчитано, что высота одной только колонны составляла около 70 метров), она, по словам автора недавнего увлекательного исследования Елены Бук, «была самой высокой отдельно стоящей колонной древнего мира… увенчанной, вероятно, самой большой металлической конной статуей, созданной до 1699 года». Статую лошади, похоже, взяли с памятника, который прежде стоял на Форуме Феодосия, но колонна была совершенно новой. В отличие от прежних подобных монументов, она состояла из каменной кладки, облицованной сияющей бронзой, которая ловила и отражала солнечный свет. Как отмечает Бук, «нам нужно представить себе возвышающуюся на площади Августеон колонну, находящуюся в тесном визуальном диалоге с великим храмом: оба сооружения сияли и буквально слепили глаза (мраморная облицовка фасада Св. Софии и сверкающая бронза на шпиле и капители колонны), оба были головокружительно высокими, оба прославляли Юстиниана и оба изменили очертания Константинополя на фоне неба». Колонну, вероятно, возвели в 543 году, и это ознаменовало кульминацию преобразований, произведенных Юстинианом в столице. Статуя будет пользоваться славой одного из великих чудес средневекового мира вплоть до того, когда после завоевания Константинополя ее уничтожат турки [60].

Одновременно с перестройкой и восстановлением столицы Юстиниан занимался масштабными строительными проектами вдоль восточной и северной границ империи. Эти работы носили преимущественно (но не исключительно) оборонительный характер. Однако множество построек, возведенных по его приказу в этих регионах, были на удивление высокого качества. По выражению Сирила Манго, «эпоха Юстиниана, конечно же, олицетворяет собой пик развития ранневизантийской архитектуры. Во многом ее можно сравнить с эпохой Людовика XIV» [61]. В самом же Константинополе, как отметил один из современных специалистов, конечным результатом строительной программы императора стало превращение «города Константина» в «город Юстиниана» [62]. Политическая обстановка в столице и во всей империи тоже изменилась. В годы, последовавшие за восстанием «Ника», Юстиниан все чаще будет назначать членов своей семьи на высокие посты, особенно военные [63]. Император не только перестроит здание сената, но переделает и сам сенат, постепенно оставляя активное членство в этом законодательном органе лишь за действующими государственными служащими и лишая его наследственного характера [64]. Изображения императорской власти и могущества также становились все более христианскими по форме и содержанию. Императора начали изображать на монетах глядящим прямо на своих подданных (как было принято изображать на иконах Христа и святых) и высоко держащим ту же сферу с крестом, что и на его статуе в Константинополе [65]. Его умение извлечь выгоду из любой ситуации, даже столкнувшись с попыткой переворота, поражало своей дерзостью и успехами. События января 532 года, возможно, продемонстрировали Юстиниану мудрость древнего латинского изречения: «Судьба благоприятствует смелым» [66]. Это было важно, так как в результате восстания внутри страны и за ее пределами возникли новые возможности. Они тоже требовали бесстрашия и веры в себя, но теперь Юстиниан, сокрушивший своих врагов в Константинополе, обладал и тем и другим.