Часть 3
Рост империи и ее могущество

Остатки древних гаваней Карфагена сейчас лежат на пути к унылым портовым сооружениям современного Туниса, известным как Ла-Гулет. Невооруженным глазом сегодня можно увидеть лишь весьма нечеткие очертания римской и вандальской внутренней гавани – бледное напоминание о торговом богатстве, которое поддерживало благосостояние этого некогда величественного средиземноморского порта. Когда я посещал Ла-Гулет в конце 1990-х, человек, у которого я остановился, посмотрел на меня с некоторым подозрением, когда я предложил отправиться туда, чтобы я мог изучить покрытые водой остатки этих гаваней. К тому времени Тунис во многом утратил скандальную репутацию, делавшую его столь популярным местом для богемных путешественников и писателей начала XX века, однако любой порт неизбежно считается довольно сомнительным местом. Даже если говорить о древних средиземноморских портах, Карфаген в V–VI веках пользовался особенно дурной славой. Христианский автор Сальвиан Марсельский, писавший о нем примерно в середине V века, осуждал его публичные дома и увеселительные заведения, которые, по его словам, славились наличием в них проституток-трансвеститов мужского пола: «мужчин, прикидывавшихся женщинами, без всякого намека на скромность или даже притворного стыда» [1].

С точки зрения Юстиниана, моральный облик города еще более деградировал под властью вандалов, которые в V веке завоевали Карфаген и территорию римской Северной Африки, а затем вынудили власти империи подписать договор, признававший их правление законным. В течение некоторого времени правление вандалов было номинально христианским: их священники выступали в поддержку учения священника IV века Ария, которого власти в Константинополе считали еретиком. Вандалы, в свою очередь, смотрели на лидеров имперской (или католической) церкви, живших на подвластных им территориях, как на враждебных агентов имперского влияния.

Столкнувшись с сопротивлением антиарианских католических священников внутри своих новых владений, власти вандалов стали преследовать наиболее непокорных из них. Преследования достигли пика в конце V века при короле Гунерихе, под руководством которого прошел собор арианской церкви, после чего ее учение стало более богатым и сложным. В результате жесткой политики Гунериха и укрепления арианской доктрины во время его правления многие люди бежали в Константинополь, где умоляли власти империи о вмешательстве. Около 500 года африканский клирик, епископ Виктор Витенский написал намеренно пылкий рассказ о страданиях католической церкви под властью вандалов – его целью явно было добиться реакции со стороны империи [2]. Многие из богатейших африканских землевладельцев, оказавшихся в невыгодном положении из-за постоянных захватов земель со стороны вандалов, также обращались к императорам в Константинополе с просьбами о вмешательстве.

Подобная лоббистская деятельность все еще велась в Константинополе в начале 530-х годов; ее усиливало недавнее падение союзника Юстиниана, бывшего короля вандалов Хильдериха. Сирийский летописец VI века Захария Схоластик рассказывает, как некоторые из тех, кто покинул двор Хильдериха, побуждали Юстиниана к нападению на Вандальское королевство, делая упор и на несправедливость, от которой они пострадали, и на материальные выгоды войны: «В то время в Константинополе находились некие африканские аристократы, которые, рассорившись с королем той земли [Гелимером], покинули свою страну и искали убежища у императора [Юстиниана], и они рассказывали ему об этой стране и убеждали его действовать, говоря, что эта страна… мечтает о войне с римлянами, но занята войной с берберами – народом, который, подобно арабам, живет в пустыне разбоем и набегами». Они также делали упор на то, что столица королевства, Карфаген, была полна сокровищ, которые захватил первый король вандалов Гейзерих, разграбивший Рим в 455 году [3]. Их можно легко отобрать, если только Юстиниан решит действовать.

Подобные истории были широко распространены. Прокопий в похожих выражениях сообщает о том, что все трофеи и богатства, вывезенные вандалами из разграбленного Рима, в конечном итоге скопились в их королевстве [4]. И он, и Марцеллин Комит приводили неоднократно повторяемое заявление (самую раннюю версию которого можно найти в трудах Виктора Витенского), будто некоторым католическим священникам вандалы вырвали язык, а затем выслали их в Константинополь, где они чудесным образом вновь обрели дар речи, чтобы свидетельствовать о своих страданиях. Как писал Виктор, король Гунерих приказал «отрезать им языки по самый корень и отрубить кисть правой руки; когда это было сделано, посредством Святого Духа они заговорили и продолжают говорить, как делали это раньше» [5]. Разумеется, не все верили подобным сказкам. Прокопий, к примеру, далее описывает, что некоторые из этих «святых людей» таким же чудесным образом вновь утратили дар речи, когда были пойманы в столице в компании проституток. Однако существуют все признаки, что Юстиниан как раз верил подобным историям или по крайней мере считал их достаточно правдоподобными, чтобы сослаться на них в одном из своих законов [6].

Узнав о свержении Хильдериха в 530 году, Юстиниан отправил в Карфаген дипломатическую миссию, чтобы осудить акт узурпации со стороны нового короля Гелимера. Посланники заявили, что захват трона нарушил условия, о которых ранее договорились власти империи и вандалы в отношении передачи власти (или, с римской точки зрения, делегирования полномочий) внутри королевства. Как и следовало ожидать, Гелимер отверг требование Юстиниана покинуть трон и вернуть на него Хильдериха, которого император считал законным королем. В ответ Юстиниан отправил к вандалам вторую делегацию, пригрозившую им войной, если Гелимер не согласится хотя бы выпустить Хильдериха и его братьев живыми из тюрьмы и не отправит их как изгнанников под защиту императора в Константинополь. Гелимер ответил, что Юстиниан не должен соваться не в свои дела и резонно предположил, что угроза пойти на вандалов войной в поддержку Хильдериха была со стороны императора лишь бахвальством [7]. Последняя попытка военного вмешательства Константинополя в этом регионе была предпринята в 468 году и закончилась катастрофой, когда брандеры Гейзериха уничтожили имперскую армаду. Неужели римляне повторят эту ошибку?

Несмотря на демонстрацию готовности к войне, Юстиниан не сразу отправил свои войска, чтобы отомстить за свержение союзника. В 530 и 531 годах он был поглощен сдерживанием персов на востоке, а также укреплением позиций вдоль северной границы. Сдерживание Персии всегда вынужденно оставалось его главной заботой в сфере внешней политики, какие бы соблазнительные возможности ни возникали в других местах. Кроме того, воспоминания о перенесенном империей унижении 468 года еще были сильны в кругах правящего класса, от которого зависело правительство в Константинополе. Если Гелимер подозревал, что власти в Константинополе собираются выставить против него значительные военные силы, то события докажут его правоту – по крайней мере, в том, что касалось гражданских чиновников.

Похоже, причины, по которым при дворе окончательно склонились в пользу военного вторжения в Африку, представляли собой сочетание политики Персии и изменений в политической повестке в Константинополе. Во-первых, несмотря на то что новый персидский шах Хосров поначалу продолжил агрессивную политику отца по отношению к действиям римлян на Кавказе и к финансированию империей оборонительных сооружений в Сирии, политическая обстановка внутри самой Персии была крайне нестабильной. Хосрову пришлось сосредоточить свои усилия не на конфликте с Юстинианом, а на борьбе с собственным «внутренним врагом» – своими братьями и прочими недовольными из числа персидских аристократов. В результате период разрядки в римско-персидских отношениях оказался в интересах обоих правителей и дал Юстиниану возможность оправдать военное вмешательство в другом месте. Во-вторых, восстание «Ника» почти свергло Юстиниана, и императору требовалось обратиться к консервативным и настроенным против него представителям политических классов и церкви, чтобы восстановить подорванное доверие. Поход против вандалов предоставлял ему именно такую возможность. В-третьих, Вандальское королевство было богатым и являлось частью более обширных торговых сетей Средиземноморья, центром которых служил Константинополь. Быстрая победа могла принести империи значительные финансовые выгоды как раз в тот момент, когда государству все больше требовались дополнительные доходы.

Внутриполитический ответ Юстиниана на восстание «Ника» уже продемонстрировал его склонность представлять (а возможно, и воспринимать) авантюрное и зависящее от обстоятельств удержание власти как моральный долг, а также его выдающееся умение оборачивать события себе на пользу. Тот же самый подход теперь будет применен на международной арене: Юстиниан собрал своих придворных, чтобы обосновать необходимость войны, при этом его решение было подкреплено еще одним его личным качеством, в итоге возобладавшим над всеми прочими‚ – тщеславием. Резкое послание Гелимера, посоветовавшего Юстиниану не лезть в чужие дела и сосредоточиться на делах собственного государства‚ было встречено в штыки. Как пишет Прокопий, «император… получив это письмо и будучи разгневанным на Гелимера прежде, теперь еще более желал наказать его. И ему казалось наилучшим решением как можно скорее закончить войну с Персией и отправиться с военной экспедицией в Ливию [Прокопий предпочитал называть Вандальское королевство именно так]; а поскольку он быстро строил планы и незамедлительно исполнял принятые решения, был призван Велизарий, генерал восточной армии, который немедленно к нему явился» [8].

Характерное для Юстиниана стремительно принятое решение отправиться на войну не вызвало положительной реакции у его главных придворных и советников. Поскольку он призвал Велизария, чтобы тот возглавил кампанию, Прокопий – юридический секретарь военачальника – подробно записал последовавший спор и включил его в свои рассказы о войнах Юстиниана, основанные на непосредственных личных наблюдениях. Память о провальной кампании 468 года все еще имела большое влияние: «Когда Юстиниан объявил магистратам, что собирает войско против вандалов и Гелимера, большинство из них немедленно высказали враждебный настрой против этого плана и стали сетовать, что он приведет к беде, вспоминая поход императора Льва и катастрофу Василиска и перечисляя, сколько воинов погибло и сколько денег потеряло государство». Преторианский префект Иоанн Каппадокиец и его главный чиновник по финансам («комит священных щедрот») были настроены особенно враждебно: «они говорили, что им придется предоставлять бесчисленные суммы денег на нужды войны, что им не дадут времени собрать нужную сумму, а в случае неудачи им не будет прощения». Высокопоставленные военные тоже не выказали никакого воодушевления по поводу войны, и похоже, никто из них не знал, что император приказал Велизарию возглавить кампанию: «И каждый из военачальников, считая, что он будет командовать войском, находился в страхе перед великой опасностью: если он переживет риски морского пути, ему будет необходимо разбить лагерь на вражеской территории, и, используя корабли в качестве опорного пункта, вести войну против большого и грозного королевства» [9].

Иоанн Каппадокиец – единственный критик, решивший открыто выступить против предложения императора в его присутствии, вполне недвусмысленно представил то, что сегодня назвали бы «анализом эффективности затрат». Прокопий записал слова префекта: «Если вы уверены, что победите врага, то будет не так уж неразумно пожертвовать жизнями людей, потратить огромную сумму денег и претерпеть все трудности борьбы; ибо победа в конце концов возместит все бедствия войны. Но если на самом деле все зависит от воли Бога, и если нам следует, опираясь на пример случившегося в прошлом, опасаться исхода войны, то какие есть основания не предпочесть состояние спокойствия опасностям смертельного раздора?» Снабжение этой кампании, подчеркнул он, станет настоящим кошмаром, и даже если она пройдет удачно, то обеспечение безопасности и укрепление контроля в Африке потребует от Юстиниана завоевания Сицилии, а это сделает неизбежной войну с готами в Италии [10]. Юстиниан поступит более мудро, отступив сейчас, пока еще не слишком поздно‚ – так заключил Иоанн.

Ни один государственный или военный чиновник не опротестовал приведенные Иоанном доводы; не видим мы и роли Феодоры в спорах о том, насколько были мудры военные планы Юстиниана. Прокопий предполагает, что император на тот момент был склонен принять во внимание совет встревоженного префекта. Затем состоялось решительное выступление в пользу войны – к Юстиниану обратился епископ с востока, который, однако, попросил у императора приватной аудиенции. Вероятно, этот епископ сообщил Юстиниану, что «Господь посетил его во сне и повелел ему отправиться к императору и укорить его, ибо, приняв на себя задачу защищать христиан Ливии от тиранов, он вдруг без всяких причин испугался. „И все же, – сказал Господь, – я Сам присоединюсь к нему в этой войне и сделаю его повелителем Ливии“». По словам Прокопия, «когда император услышал это, он больше не мог сдерживаться и начал собирать войско и корабли, готовить вооружение и припасы и объявил Велизарию, чтобы тот готовился, потому что очень скоро он будет служить главнокомандующим в Ливии» [11].

Мы никогда не узнаем, существовал ли этот епископ на самом деле и пересказывал ли он императору свой сон. По мнению Прокопия, император, приняв решение идти войной на Гелимера, ставил религиозные соображения и осознание своей ниспосланной Провидением миссии выше финансовых забот. Но все же рассказанная им история о вмешательстве епископа может иметь под собой некоторые основания. Написанная в VI веке биография (или житие) христианского святого по имени Севастиан утверждает, что во время аудиенции у Юстиниана он сказал императору, что если тот последует его совету, то Бог дарует ему победу над вандалами в Африке, чтобы он мог искоренить арианскую ересь [12]. Севастиан (скорее аббат, нежели епископ) умер в 532 году, аудиенция же предположительно состоялась в 531-м, но автор жития и Прокопий сохранили в своих трудах то, что могло быть воспоминаниями, связанными с настроениями в церкви в пользу войны. На западе даже ходили слухи, будто самому императору было видение, в котором африканский святой, замученный при вандальском короле Гунерихе, убедил его пойти в наступление [13].

Что бы ни заставило Юстиниана передумать, его отношение к кампании кажется гораздо более гибким с точки зрения общих военных целей, чем то, каким его желали изобразить Прокопий и подобные ему источники, и для убеждения в необходимости этой кампании разных групп интересов император применял разные обоснования. Для противников Гелимера среди вандалов и для тех местных римлян, которые были в целом довольны вандальским правлением, вмешательство Константинополя можно было представить как карательный поход, предпринятый для возвращения Хильдериха и поддержания изначального соглашения, заключенного с империей Гейзерихом в V веке. Для иерархов имперской церкви и тех, для кого самое большое значение имела православная вера, войну изображали как решительный шаг, предпринятый для защиты верующих, и как борьбу с ересью. А для римских традиционалистов в Константинополе, Африке и прочих местах это была попытка вернуть римскую свободу тем подданным императора, которые оказались под постыдным правлением варваров, и восстановить римскую власть над законно принадлежавшей римлянам территорией. Таким образом, для разной аудитории, чьи политические симпатии император старался завоевать, создавались разные послания. Заставить столь многочисленные группы одобрить кампанию было серьезной задачей, но чем более широкая коалиция вложила бы силы в эту кампанию, тем проще императору было бы пожинать политические лавры в случае успеха или обезопасить себя на случай провала.

Вскоре до Юстиниана дошли вести о том, что политическая обстановка в Африке еще более благоприятна, чем он надеялся. В результате падения Хильдериха и последовавшей за ним борьбы за власть среди представителей верхушки вандальского общества жившие вдоль границ королевства берберы получили возможность устраивать масштабные набеги на его территорию, а прочие народы теперь могли пытаться создавать свои отдельные режимы или обращаться в Константинополь. По словам Прокопия, подданный Гелимера по имени Пуденций, «один из коренных жителей Триполи в Ливии, заставил этот регион взбунтоваться против вандалов и обратился к императору, умоляя его отправить к ним войско, ибо, по его словам, он без труда завоюет эту землю». Подобным же образом на Сардинии (которой правили вандалы, как и Корсикой и Балеарскими островами) назначенный Гелимером управитель Года («гот по рождению, горячий и воинственный мужчина большой физической силы») установил независимое правление над островом от собственного имени. На остров быстро отрядили императорского посланника с предложением антивандальского союза. Там посланник обнаружил Году, который «принял титул императора и надел императорские одежды». Посланнику сообщили, что Юстиниан может прислать на остров войско, чтобы помочь Годе сражаться с вандалами, однако Года не склонен принять любезное предложение императора о назначении на острове имперского управляющего [14]. Если отбросить в сторону имперские притязания Годы, такие признаки политического распада внутри вандальского королевства и на его границах сулили успех грядущему военному вмешательству Юстиниана.

Официально получив новое военное назначение (Юстиниан даровал ему титул верховного главнокомандующего, или стратега автократа), Велизарий и его военачальники принялись как можно скорее собирать экспедиционный корпус. И снова Прокопий, будучи правой рукой Велизария, предоставляет нам крайне важные сведения о масштабе и природе этого предприятия. Как только войско было полностью собрано, в распоряжении Велизария оказались 10 000 человек пехоты, 5000 кавалерии (вероятно, состоявшей из 1500 римлян и 3500 союзников и наемников из числа варваров), особое подразделение из 1000 конных лучников – герулов и гуннов (в том числе и четырехсот герулов под предводительством Фары, отличившегося при Даре), а в качестве личной военной свиты – неуточненное число буцеллариев, то есть воинов, давших личную клятву верности своим военачальникам, вдобавок к общей клятве верности, которую все принесли императору [15]. Позже Прокопий рассказывает, что Велизарий оставил при себе 7000 из этого войска, но это произошло уже после того, как он достиг значительного личного богатства [16]. На начало кампании более разумной выглядит цифра 1000–3000 личного войска [17]. Таким образом, весь экспедиционный корпус, вероятно, состоял примерно из 20 000 воинов.

Но что означали эти цифры? Насколько значимы они были? В широком смысле римская армия начала VI века подразделялась на три группы. Лимитаны (limitanei) охраняли границы империи и жили там со своими семьями. Комитаты (сomitatenses) были мобильными подразделениями, которые призывались на службу из числа коренного населения империи или подчиненных ей народов. Федераты (foederati) были воинами неримского происхождения, нанятыми на службу римлянами и‚ как правило‚ организованными в собственные «этнические» отряды под командованием своих соплеменников (яркий пример – герулы под командованием Фары). В правление Юстиниана разница между последними двумя родами войск постепенно размывалась, но на момент африканской кампании она еще существовала. Мобильные действующие армии, состоявшие из комитатов и федератов, дополнялись отрядами элитной гвардии (в таком отряде служил будущий император Юстин), расквартированной внутри и вокруг Константинополя, а отдельные военачальники, как мы уже видели, имели значительное число вооруженных слуг-буцеллариев (buccellarii) [18]. Велизарий служил буцелларием у Юстиниана, когда тот был военачальником. Чем более специализированными были военные подразделения, тем больше в них обычно было варваров – именно поэтому Велизарий решил мобилизовать для африканской кампании герулов и гуннских конных лучников. Общая численность того, что можно было бы назвать мобильными вооруженными силами в более поздний период правления Юстиниана (за вычетом лимитанов), составляла около 150 000 человек – это число можно вывести из трудов военного историка VI века Агафия Миринейского, который займет место Прокопия в качестве главного рассказчика о войнах Юстиниана [19].

Около 25 000 человек сражались под командованием Велизария при Даре в 530 году, а действующая армия в отдаленных районах Балкан, не считая самого Константинополя, вероятно, состояла из 10 000–15 000 человек. Если сравнивать с этими цифрами войско, которое Юстиниан отправил в Африку, то его численность получается значительной, но не исключительной. Ради африканской кампании от восточных границ (куда главнокомандующий ненадолго вернулся) отозвали лишь буцеллариев Велизария. Несмотря на то что позднее Юстиниан заявлял обратное, он явно принял осторожное и продуманное решение не лишать восточную границу военных кадров ради авантюрного набега на запад.

Мобилизовать и собрать необходимые для нападения на Африку войска было лишь половиной дела; совсем другое дело было переправить их туда. Как ни удивительно, Восточная Римская империя имела относительно небольшой регулярный флот. Государство поддерживало в рабочем состоянии некоторое количество оснащенных таранами боевых судов (дромонов), однако перевозка большого войска и припасов (еды, чистой воды, оружия и лошадей) потребовала конфискации торговых судов [20]. Были задействованы около пятисот таких кораблей разных размеров и грузоподъемности. Они должны были плыть в Африку в окружении и под охраной 92 военных кораблей. Для торговых судов нужны были матросы и гребцы, и это потребовало услуг около 30 000 моряков – по большей части египтян, греков с Ионических островов и жителей Киликии (южного побережья Малой Азии). Гребцами на военных кораблях стали 2000 квалифицированных моряков, набранных из числа жителей Константинополя [21].

К июню 533 года флот был готов отплыть. Прокопий рассказывает, как перед отплытием он «чрезвычайно страшился» грядущих опасностей. Корабль Велизария (на котором, помимо Прокопия, плыла жена командующего Антонина, настоявшая на том, чтобы сопровождать его в этой кампании) стоял на якоре в стороне от причала, примыкавшего к императорскому дворцу, откуда Юстиниан собирался бежать всего полтора года назад. В ознаменование религиозной важности грядущей войны патриарх Константинополя Епифаний благословил корабль и приставил к Велизарию недавно обращенного и крещенного солдата, который должен был сопровождать его в походе. Корабль Велизария возглавил армаду, и началось медленное и трудоемкое отплытие из столицы. Флот сделал пятидневную остановку в Гераклее на Мраморном море (современный Эрегли в Турции), чтобы погрузить коней для кавалерии, отобранных из императорских конюшен и коневодческих ферм на равнинах Фракии. Затем он двинулся в порт Абидос, контролировавший вход в Геллеспонт. Там Велизарию пришлось задержаться на четыре дня из-за отсутствия ветра, а еще он был вынужден публично посадить на кол двух гуннских солдат (массагетов) за то, что они убили своего товарища во время пьяной ссоры [22].

Когда благоприятные погодные условия вернулись, продвижение флота возобновилось. Прокопий рассказывает, что для того, чтобы сильные ветры не разбросали корабли по морю, Велизарий приказал пометить красными знаками три ведущих судна, на которых плыл он сам и его свита, и повесить на них гирлянды фонарей, чтобы их можно было различить даже при плохой видимости. Каждый раз, когда эти корабли начинали движение, на них трубили в трубы. Когда корабли проходили по Эгейскому морю к мысу Малея на южной оконечности Пелопоннеса, их иногда приходилось отталкивать шестами, чтобы они не врезались друг в друга и не повреждали другие корабли [23]. В конце концов, обогнув потенциально опасный мыс Матапан на оконечности полуострова Мани (самой южной части материковой Греции), флот встал на якорь в Метоне на юго-западном побережье.

Иоанн Каппадокиец с самого начала тревожился по поводу вероятных расходов на африканский поход и логистических усилий, требовавшихся на то, чтобы осуществить его в такие короткие сроки. По словам Прокопия, префект приказал, чтобы предназначенные для плавания галеты (на латыни они назывались bucellatum – отсюда и название частного военного эскорта – bucellarii, то есть «люди, едящие галеты») выпекались в один этап, а не в два, чтобы сократить расходы на дрова [24]. В результате ко времени прибытия римлян на Пелопоннес галеты раскрошились и начали плесневеть, что привело к смерти примерно пятисот человек. Велизарий приказал купить новые пайки у местных жителей и отправил императору доклад с жалобой на скаредность Каппадокийца, которая могла привести к серьезным бедам. Из Метоны флот отправился на Закинф, чтобы пополнить запасы воды прежде, чем плыть через Адриатику. Слабые ветра привели к тому, что следующий этап плавания занял больше времени, чем ожидалось, и когда через 16 дней Велизарий и сопровождавшие его суда достигли Сицилии, вся питьевая вода испортилась. Найдя относительно безлюдный участок острова вблизи от Этны, Велизарий высадился на берег, чтобы на суше обдумать дальнейшие шаги. Важно отметить, что власти империи получили от готской королевы Амаласунты, дочери Теодориха, позволение для римского флота остановиться, пополнить припасы, купив их на местных рынках, и плыть дальше [25]. Вероятно, она хотела, чтобы флот как можно скорее оказался подальше от ее владений.

Согласно Прокопию, Велизария на тот момент заботили две вещи. Во-первых, он имел слабое представление о фактической военной мощи вандалов, об их готовности к войне и даже о том, где именно в Африке ему нужно было высаживаться. Вероятно, Юстиниан снабдил его достаточно гибкими полномочиями, чтобы он мог действовать сообразно обстоятельствам. Если окажется, что вандалы относительно слабы, можно будет попытаться полностью отвоевать регион; но если сопротивление будет более серьезным, то следовало избегать поражения от рук вандалов, а весь поход можно будет преподнести как карательную экспедицию с целью поставить Гелимера на место и вынудить его занять более сговорчивую позицию. Во-вторых, Велизарий знал о царившем в войске недовольстве, так как люди тревожились, что вандалы нападут на них еще в море. В попытке унять тревогу по обоим этим поводам Велизарий приказал Прокопию отправляться в Сиракузы на рекогносцировку. Там, под предлогом закупки припасов для флота, он должен был выяснить, «есть ли у врага корабли, тайно следящие за проходом по морю, на острове [Сицилия] или на материке, где им лучше всего бросать якорь по прибытии в Ливию и из какой точки, выбранной в качестве основного лагеря‚ им выгоднее всего начинать войну против вандалов». После этого Прокопий должен был встретиться с Велизарием и присоединиться к остальным силам в порту Каукана на западе [26].

В Сиракузах Прокопию невероятно повезло. Едва прибыв в город, он «неожиданно встретил человека, который оказался его другом детства из родного города [Кесарии] и давно жил в Сиракузах, занимаясь судоходством». Выяснилось, что у этого купца есть работник (слово, которое использует Прокопий, наводит на мысль, что это был раб), который всего тремя днями ранее вернулся из Карфагена и сообщил, что о засаде беспокоиться незачем, ибо вандалы совершенно не подозревают о том, что из Константинополя против них выступило войско. Лучшие войска Гелимера недавно отправились на Сардинию под командованием брата короля Цазо, чтобы выступить против Годы. Сам Гелимер находился в глубине страны, в четырех днях пути от Карфагена и прибрежных африканских городов. Что касается высадки римского экспедиционного корпуса, то берег был в буквальном смысле чист. Услышав это, Прокопий тут же отправился вместе с рабом в Каукану, чтобы сообщить все это лично Велизарию, оставив своего озадаченного друга на причале в Сиракузах. Далее наш автор рассказывает, что «Велизарий, когда слуга явился к нему и все рассказал, весьма обрадовался и осыпал Прокопия похвалами, а затем приказал трубить сигнал к отплытию». Флот быстро отплыл и сделал следующую остановку у островов Гаулус (Гозо) и Мелита (Мальта). «Там поднялся сильный восточный ветер и на следующий день понес корабли к ливийскому мысу, месту, которое римляне называют … мыс Отмелей, ибо он зовется Caputvada. И место это всего в пяти днях пути от Карфагена для необремененного поклажей путешественника». В сентябре 533 года, через три месяца после отплытия из Константинополя, Велизарий привел римские войска на землю Африки [27].

А чем же занимался Юстиниан в это напряженное время? Ответ будет необычным: император нервничал, что было для него нехарактерно. В период с июня по сентябрь этого года он не издал ни одного закона, но примерно в то время, когда флот отправлялся в поход, он обратился к папским властям в Риме и вступил в обстоятельную переписку с новым папой Иоанном II. Возможно, отчасти причиной для этих писем стало желание обеспечить церковную (и божественную) поддержку Запада для его военной авантюры [28]. Кроме того, от тревожных мыслей его могли отвлекать и отчеты Трибониана, касавшиеся финальной редактуры «Институций» и «Дигест».

Как только римское войско успешно встало на якорь у крошечного поселения на мысе Капутвада (позднее Юстиниан присвоит ему статус города из-за связанных с ним воспоминаний об удачной военной кампании) [29], Велизарий созвал своих офицеров на совет по поводу дальнейших действий. Один из военачальников предложил немедленно напасть на Карфаген с моря, так как, по его мнению, нынешняя позиция римских сил была слишком незащищенной; однако Велизарий высказался против, помня о том, как страшились его люди необходимости биться на море. Вместо этого было решено развернуть плацдарм и окопаться на месте. После этого солдат отправили на закупку припасов. Когда на следующий день Велизарий обнаружил, что некоторые его люди силой отнимали товары у местных крестьян, он приказал наказать их и настоял на том, чтобы солдаты по возможности покупали припасы у местных торговцев, чтобы не настраивать против себя население [30].

Готовясь к походу на Карфаген, Велизарий также отправил отряд буцеллариев в город Силлект (современная Салакта в Тунисе), находившийся в одном дне пути по прибрежной дороге, которая вела в вандальскую столицу. С V века африканские города оставались по большей части незащищенными, так как Гейзерих разрушил их защитные стены, чтобы ограничить способность местных жителей противостоять вандальским захватам. Любопытный факт: Прокопий сообщает, что к этому времени набеги берберов на регион стали настолько частыми, что жители Силлекта возвели самодельные защитные валы, чтобы защититься от нашествий с территории, где проживали эти племена. Люди Велизария не стали устраивать прямое наступление на город; вместо этого они проникли в него ранним утром, когда фермеры и торговцы везли товары на рынок. Там командующий войском офицер призвал к себе местного епископа и прочих знатных людей и, согласно полученным от Велизария указаниям, сообщил им, что римляне пришли «ради свободы людей» и что «тысячи хороших вещей» вскоре случатся с ними. Военным планам Велизария весьма помогло то, что на сторону римлян перешел начальник местной быстрой почты (cursus velox), который передал им всех лошадей, стоявших в ближайших конюшнях. Был также взят в плен почтовый гонец, согласившийся доставить в Карфаген сообщение от римлян и передать его другим гонцам. Это сообщение Юстиниан заготовил, чтобы перетянуть на свою сторону тех чиновников, которые были сильнее всего вовлечены в функционирование Вандальского королевства. Показательно, что в этом документе никак не упоминалась ересь, божественные видения или освобождение римлян от правления варваров. Вместо этого Юстиниан заявлял, что его цель – просто «свергнуть тирана… который заключил в тюрьму вашего короля». «Объединитесь с нами и помогите нам освободить вас от этой подлой тирании, чтобы вы могли радоваться миру и свободе. Ибо мы именем Господа ручаемся вам, что и то и другое придет к вам с нашей помощью». Прокопий утверждает, что это сообщение распространили частным порядком и что оно не убедило практически никого из получателей [31].

Теперь Велизарий двинулся к столице, не имея уверенности в том, где и когда могут напасть вандалы. Он отправил отборную часть из трехсот буцеллариев идти примерно на 4 км впереди экспедиционного корпуса, а гуннскую кавалерию – на то же расстояние на южный фланг, чтобы они могли сообщить о внезапном наступлении врага и помешать ему. Дополнительное прикрытие с берега обеспечивал флот, так как войско шло по прибрежной дороге. Велизарий и его лучшие солдаты замыкали строй – значит, именно с этой стороны генерал больше всего ожидал нападения Гелимера [32]. Армия продвигалась примерно на 17 км в день, каждую ночь разбивая лагерь в городе или на легко обороняемой позиции (Силлект, Лептис-Минор (Ламта), Гадрумет [Сус]), и наконец достигла Грассы в 74 км к югу от Карфагена, недалеко от частных владений Гелимера. Затем она пересекла полуостров Кап-Бон, пройдя между озером Бахира и соленым озером Сабхе-Сижуми, и подошла к Карфагену с запада [33].

К этому времени король вандалов отлично знал, что Велизарий идет на Карфаген и что он сам и его правление находятся в серьезной опасности. Отборные части вандальской армии действительно были отправлены на Сардинию, чтобы запугать тамошних восставших правителей. В ожидании их возвращения Гелимеру оставалось лишь использовать в полную силу те людские ресурсы, что были в его распоряжении. Он послал приказ второму своему брату Аммате (именно его он отправлял в Карфаген, чтобы казнить Хильдериха) и велел собирать вандальское войско, чтобы сразиться с экспедиционным корпусом у Децима, примерно в 15 км к югу от города, где дорога сужалась и римские войска можно было задержать. Еще один отряд вандальских войск численностью около 2000 человек под командованием Гибамунда, племянника Гелимера, должен был напасть на римлян с запада, а сам Гелимер с его войском довершил бы эту тройную засаду, ударив с юго-запада [34].

Стратегия была вполне надежная, но проблемой для Гелимера стали неверные расчеты времени. Аммата и авангард вандальского войска из Карфагена прибыли к Дециму раньше, чем ожидалось, а большая часть армии продвигалась следом плохо скоординированными‚ разрозненными группами. В результате передовая часть войска Велизария встретила и уничтожила Аммату и большую часть его личной свиты, после чего смогла совершить бросок в сторону Карфагена, убивая или обращая в бегство группы вандальских воинов, которые встречались им по пути, и сумела добраться до городских ворот. Гунны из войска Велизария таким же образом встретили силы Гибамунда в восьми километрах к западу от Децима, у Сабхе-Сижуми, и с легкостью обратили их в бегство. Таким образом‚ римляне расправились с двумя направлениями тройной атаки Гелимера.

Сам Велизарий (которого по-прежнему сопровождала жена) в это время был занят укреплением лагеря примерно в семи километрах от Децима, чтобы его пехота и носильщики могли отдохнуть, пока кавалерия готовилась выступить против врага. По словам Прокопия, он понятия не имел о том, что происходило в других местах. Первыми до Децима дошли федераты. Там местные жители сообщили его офицерам о судьбе, постигшей Аммату и прочих вандалов. При этом, судя по клубам пыли, поднимающимся над землей перед ними, Гелимер со своим войском быстро приближался [35]. Гелимер, очевидно, тоже совершенно не подозревал, что случилось с войском его брата и племянника. Не уверенные в том, как быть при столкновении с армией Гелимера, федераты довольно беспорядочно отступили в лагерь Велизария, внеся еще больше смуты в подразделения римских войск, которые они встретили во время бегства [36].

Если бы Гелимер погнался за федератами и выступил против Велизария или если бы он отправился в Карфаген и перехватил римский флот, он, вероятно, раз и навсегда положил бы конец мечтам Юстиниана о завоевании Африки. Этот результат подтвердил бы все до одного предупреждения, которые Каппадокиец адресовал императору всего за несколько месяцев до этих событий. Но Гелимер, к очевидному недоумению Прокопия, не сделал ни того ни другого. Увидев труп своего брата у Децима, он настоял, чтобы войско остановилось для осуществления подобающего правителю похоронного обряда. Это решение неизбежно вызвало тревогу и сумятицу среди рядовых воинов; это означало, что войско Гелимера было не в состоянии оказать согласованное сопротивление, когда внезапно появился Велизарий со своими людьми. Гелимер и его люди были вынуждены отступить на равнину Булла и к дороге, ведущей в Нумидию [37]. Карфаген оказался готов принять Велизария.

Генерал проявил осторожность и не стал входить в город слишком быстро, опасаясь засады со стороны оставшихся вандальских войск и того, что дисциплина в его армии рухнет и «освобождение» города превратится в мародерство. По словам Прокопия, «на следующий день подошла пехота вместе с женой Велизария, и мы все вместе двинулись по дороге на Карфаген, до которого добрались поздним вечером; мы провели ночь под открытым небом, хотя никто не мешал нам войти в город сразу. Ибо карфагеняне открыли ворота и зажгли повсюду огни, и город был ярко освещен всю ночь, а не успевшие уйти вандалы сидели в храмах, готовясь просить пощады». В городе опустили железную цепь, защищавшую гавань в военное время, чтобы позволить римскому флоту войти в док, а политических узников, которых еще не казнили по приказу Гелимера, отпустили на свободу. Показательно, что среди них были те, кого Прокопий описывает как «восточных купцов», которых вандальский король заподозрил в «подстрекательстве императора к войне» [38].

На следующее утро, 15 сентября 533 года, Велизарий и его армия официально вошли в столицу Вандальского королевства – один из самых богатых и многонациональных городов всего Средиземноморья. Войскам, которые сопровождали флот до Карфагена, было приказано сойти на берег, и генерал ввел в город многочисленные шеренги римского войска, выстроив их в боевом порядке на случай внезапного нападения. Римлянам был дан строжайший приказ вести себя как освободители, а не как завоеватели [39].

Оказавшись в городе, Велизарий обнаружил, что вопреки его опасениям вандалы не оказывают ему никакого сопротивления, поэтому он сразу двинулся к королевскому дворцу, где сел на трон Гелимера и выслушал жалобы от местных купцов и судовладельцев: несмотря на его приказ, прошлой ночью римские моряки украли у них товар. Получив от командующего флотом уверения (лживые, по мнению Прокопия) в том, что это не так, Велизарий со своей свитой удалился, чтобы насладиться обедом, приготовленным дворцовой прислугой для вандальского короля. Как вспоминает Прокопий, «мы пировали, поедая ту самую пищу, и подавали ее слуги Гелимера, и наливали вино, и всячески нам прислуживали. <..> И Велизарию в тот день выпало добиться такой славы, какой не добивался ни один другой человек его времени и даже прежних времен» [40].

Согласно хроникам, захват Карфагена и расквартировка войск Велизария прошли гладко. Генерал предложил щедрые условия тем вандальским солдатам и их семьям, которые искали убежища в городских церквях. Он также приказал обеспечить город достаточной обороной на случай ответного нападения. Мы уже видели, что Юстиниан пытался убедить римских чиновников из вандальских властей, что это вторжение направлено лишь на восстановление на троне Хильдериха и наказание Гелимера. Теперь, когда Хильдерих был мертв, это заявление не вызывало веры. Велизарий, обратившись к своим людям и местному гражданскому населению, сделал упор на теме освобождения: он освобождает римлян от варварского ига (несмотря на то что многие из лучших его воинов сами были варварами). Теперь, когда вандальская Африка оказалась в руках римлян, на передний план вышли религиозные аспекты кампании. Арианских священников изгнали из кафедрального собора, посвященного известному Киприану – африканскому святому III века; здание, полное «прекрасных приношений по обету… светильников… и сокровищ, разложенных соответственно их надлежащему применению», было передано тем, кого Прокопий называет «христианами, придерживающимися православной веры» [41].

Контроль над Карфагеном не означал, что Велизарий контролирует все королевство. Гелимер активно собирал оставшиеся войска; кроме того, он в буквальном смысле попытался купить поддержку африканских крестьян, назначив цену за голову каждого римского солдата, которого они сумеют убить. Это делало римлян крайне уязвимыми, когда они рискнули покинуть столицу или передвигаться между прибрежными городами, которые им удалось занять, и Прокопий вспоминает, как местные фермеры устраивали засады на разведывательные отряды [42].

Решение Гелимера отступить в Нумидию в результате его поражения у Децима на первый взгляд может показаться странным, однако оно было разумным с точки зрения насущной необходимости мобилизовать дополнительные источники поддержки. С равнины Булла он смог обратиться за помощью к вождям берберских союзных племен, однако получил отказ. Идея Римской империи и образ императора по-прежнему обладали большой властью и престижем среди смешанного римско-берберского населения, и Велизарий сумел использовать этот факт к своей выгоде. По рассказам Прокопия, «все те, кто правил маврами [то есть берберами] в Мавритании и Нумидии и Бизацене, отправили к Велизарию посланников со словами, что они – рабы императора и обещают сражаться за него. Были даже такие, кто прислал своих детей в качестве заложников и попросил, чтобы по давней традиции им прислали символы власти». Здесь он имеет в виду атрибуты власти – серебряный жезл с золотой верхушкой, серебряную корону и белый плащ, застегнутый золотой брошью – которые по берберской традиции должен был получить от римлян потенциальный правитель, чтобы взять в руки власть. «Несмотря на то что они уже получили эти символы от вандалов, – пишет Прокопий, – они не считали, что вандалы обладают властью в полной мере». Тем временем настроение Гелимера улучшилось, так как он получил известие о победе его брата Цазо на Сардинии; зная о положении короля, Цазо отправился ему на помощь. Когда два брата наконец встретились у Буллы, они обнялись и молча плакали [43]. Затем они повели объединенное вандальское войско на Карфаген, готовясь осадить город и разрушить часть акведука, снабжавшего его водой [44].

Решающая схватка состоялась 15 декабря 533 года у Трикамара, примерно в 32 км от города. Она обернулась катастрофой для вандалов, которые готовились вступить в бой с римской пехотой, а вместо этого их ряды рассеяла римская кавалерия [45]. Прежде чем вандалы обратились в бегство, римляне потеряли всего 50 человек, в то время как войско Гелимера потеряло около 800, в том числе и Цазо, который погиб на поле боя с мечом в руке. После этого римляне догнали и убили всех воинов-вандалов, до которых сумели добраться, а их жен и детей взяли в плен. Победа римлян ознаменовала окончательную гибель вандальского королевства. Гелимер бежал в неприступные укрепления в Атласских горах, а командующий герулами Фара был отправлен за ним в погоню. Не сумев одолеть берберов, которые согласились защитить Гелимера (они явно очень серьезно относились к долгу гостеприимства), Фара вступил в переговоры с королем, чьей избалованной семье казались почти невыносимыми суровые условия жизни в горах. Сообщают, что некоторые его родственники умерли от голода [46].

В переписке с Фарой король обвинил Юстиниана в том, что тот начал беспричинную войну под надуманным предлогом. Герул, который и сам был королевских кровей, посоветовал Гелимеру: «Лучше быть рабом или нищим среди римлян, чем королем в горах с подданными-маврами». Как бы то ни было, продолжал Фара, ему сообщили, что Юстиниан намерен позволить королю удалиться на римскую территорию и получить значительную пенсию в виде земли и денег и даже подумывает сделать его сенатором и даровать ему титул патриция. Велизарий, по его словам, поручится за это предложение. Зачем упорствовать? Почему не стать таким же слугой императора, как Велизарий? Он мог стать таким, как сам Фара, и научиться гордиться тем, что служит Константинополю [47].

В конце концов весной 534 года Гелимер уступил: как только представители Велизария подтвердили эти условия клятвой, они сопроводили короля в Карфаген. Там, представ перед Велизарием, Гелимер, как рассказывают, разразился неконтролируемым истерическим хохотом. Многие решили, что он потерял рассудок, хотя его друзья и союзники попытались придать его поведению более философский смысл, заявляя, что подобная веселость была вызвана размышлениями о необычайных превратностях судьбы [48].

Юстиниан не изменил своему слову в отношении обещанных Гелимеру условий (хотя сенатором или патрицием тот так и не стал, потому что отказался отречься от арианства). Однако будет справедливым отметить, что император нарушил сам дух этого договора, ибо после встречи с Велизарием, когда бывшего короля привезли в Константинополь вместе с содержимым вандальской королевской казны, Гелимера публично унизили во время тщательно спланированной церемонии, или «триумфа» (первое подобное событие, писал Прокопий, за последние 600 лет) [49]. Велизарий, как генерал-победитель, преподнес императору не только накопленные вандалами богатства, но и Гелимера и членов его семьи, выставив их на всеобщее обозрение, «словно они были жалкими слугами» – так выразился чиновник и ученый того времени Иоанн Лид [50]. Бывшего короля, словно раба, провели по улицам столицы в кандалах вместе с членами его семьи и «множеством высоких и статных вандалов». Дойдя до Ипподрома, Гелимер «увидел императора, сидевшего в высоком кресле, и людей по обе стороны, и понял, оглянувшись, в каком ужасном положении он оказался». В этот момент, как пишет Прокопий, он «не плакал и не кричал, а лишь все повторял про себя слова из Писания: „Суета сует, все суета!“. А когда его подвели к императорскому трону, с него сорвали пурпурные одежды и заставили пасть ниц перед императором Юстинианом». Чтобы ясно дать понять, кто здесь главный, генерала Велизария заставили таким же образом выразить свое почтение императору [51].

В качестве награды за победу в Африке Велизария назначили консулом. В начале своего годичного срока на этом посту, 1 января 535 года, он фактически превратил приуроченные к этому празднества во второй военный «триумф». Во время шествия по улицам столицы военачальника «несли в кресле пленные [вандалы], и пока его так несли, он бросал народу добытые на войне трофеи, ибо в результате консульства Велизария люди уносили с собой серебряные блюда, золотые пояса и огромное количество прочих вандальских богатств». Подобная щедрость, вероятно, помогла народу Константинополя пусть не забыть, но простить ту ключевую роль, которую он сыграл в массовом убийстве представителей партий и их сторонников в Ипподроме почти три года назад. Кроме того, это сделало его довольно значительной политической фигурой и потенциальным самостоятельным претендентом на императорский трон. Прокопий позже писал, что генерал давал понять: «никогда, покуда жив император Юстиниан, Велизарий не станет претендовать на императорский титул» [52]. Подразумевалось, что Велизарий не желает проявлять подобную преданность кому-либо еще.

Юстиниан всегда был нетерпелив, когда речь шла о победах, и не стал ждать пленения Гелимера, чтобы заявить о поражении врага. Ему было достаточно захвата Карфагена, и 21 ноября 533 года в изданном им указе, объявлявшем о вступлении в силу «Институций», он называет себя триумфальными титулами Alanicus, Vandalicus и Africanus («победитель аланов, вандалов и африканцев») и заявляет: «Варварские народы, которые мы покорили, знают наше бесстрашие; Африка и другие бесчисленные провинции вновь, после столь долгого перерыва, возвращены под власть Рима благодаря дарованным небесами победам» [53]. В декабре, утверждая «Дигесты», он обратил общественное внимание на то, что «мы присоединили треть мира, ибо после Европы и Азии вся Ливия вошла в нашу империю» [54]. Все проявления скромности, которые демонстрировал император после восстания «Ника», теперь остались в прошлом.

Юстиниан тщательно обдумывал то, как должны управляться африканские территории и каким образом они войдут в состав его царства. Уже в апреле 534 года, всего через месяц после капитуляции короля вандалов, он издал два длинных и подробных закона, касавшихся гражданских и военных мероприятий, запланированных в этой провинции [55]. Две черты этих законов выделяются на общем фоне. Во-первых, на основании стилистических признаков считается, что Юстиниан писал или диктовал эти законы лично [56]. Во-вторых, они определяют детали управления теми частями Вандальского королевства, которые еще не были заняты войсками Юстиниана и‚ возможно, никогда не будут ими заняты [57]. Если выражаться в терминах пропаганды, Юстиниан использовал эти законы, чтобы довести до совершенства обоснования для вторжения. Яснее всего это видно по первому закону, касавшемуся гражданского управления Африкой и содержавшему длинное и весьма высокопарное предисловие. Это завоевание, утверждал Юстиниан, было волей Господа, и в результате через усилия Юстиниана Господь освободил свой народ от ига рабства. Затем император напоминал подданным об унижениях и произволе, которым подвергались в Африке христиане, придерживавшиеся истинной веры: насильственное насаждение арианства, превращение католических церквей в конюшни, пытки и изгнания праведников. Явно ссылаясь на распространенные истории об африканских католических изгнанниках в Константинополе, которые были описаны выше, Юстиниан также рассказывает: «Мы сами видели почтенных людей, у которых был полностью вырезан язык и которые чудесным образом заговорили о своих муках» [58].

Что касается управления, Юстиниан предписывал сделать из бывшего Вандальского королевства единую префектуру со своим собственным преторианским префектом. Она должна была делиться на сеть провинций, включая Сардинию, Корсику и Балеарские острова, которые также прежде находились под властью вандалов. Эти распоряжения не имели почти ничего общего с римским управлением в этом регионе до прихода вандалов; они представляли собой современный ответ на новую реальность. Параллельные законы по части военного управления и оккупации предписывали нахождение военачальников (дуксов) в пяти из этих семи провинций, при этом римские войска отсутствовали в двух из трех провинций, примыкавших к приграничной области Мавритании. Это означало, что здесь для обеспечения безопасности в регионе империя рассчитывала на работу с берберскими зависимыми племенами (так же как и в ситуации с арабами вдоль границы с пустыней на востоке) [59]. Дуксы должны были подчиняться новому военачальнику – magister militum per Africam [60]. Также предполагалось обеспечить безопасность приграничных зон с помощью новых лимитанов, которым должны были выделить участки земли [61].

Касавшиеся Африки законы Юстиниана 534 года чем-то напоминали «список пожеланий». Как уже было сказано, совершенно неясно, сколько территорий и городов из тех, в которых должны были поселиться его новые дуксы, находились под фактическим контролем римлян на момент принятия этих законов [62]. Вероятно, их следует считать программой будущего управления новой префектурой, не все части которой могут быть или непременно будут задействованы. Рассказ Прокопия о ходе войны наводит на мысль, что приоритетом для Юстиниана (а возможно, и изначальной военной целью) был контроль над Карфагеном, прибрежными городами и тем объемом внутренних территорий, который был необходим для их защиты, а также захват ключевых средиземноморских островов, прежде находившихся под властью вандалов. Именно поэтому Прокопий делает упор на захват Кесарии в Мавретании (современный Шершель в Алжире) и Септема (Сеуты), который нес с собой власть над проливом Гибралтар, а также над Сардинией, Ибицей, Майоркой и Миноркой.

Все эти места имели огромную стратегическую ценность, однако их вряд ли можно было считать трамплином для вторжения во внутренние территории королевства. Подобно тому, как империя заняла некоторые позиции в Крыму, чтобы использовать их в качестве постов для перехвата информации из западноевразийской степи, император в своих законах ясно выражался по поводу стратегической важности Септема, где должен был расположиться военный флот. Командующий этим флотом должен был не только патрулировать пролив между Испанией и Африкой, но и сообщать о событиях в Готском королевстве на территории Испании (его часто называют Вестготским) и в расположенных дальше королевствах франков. Войска Велизария также попытались захватить крепость в Лилибее (Марсала) на Сицилии. Тамошний готский гарнизон успешно отбил атаку римских сил, но этот эпизод показывает, что обеспечение контроля над Сицилийским проливом тоже было одной из военных целей римлян [63].

Вполне возможно, что в отношении Африки важен был контроль над прибрежной зоной и островами, а все остальное воспринималось как некое дополнение. Это же ощущение вызывает и большая часть оборонительных и строительных работ, проведенных в Африке Велизарием и его непосредственными преемниками. Они сосредоточились главным образом на улучшении городских оборонительных сооружений в Карфагене и других городах, находившихся под властью римлян, и на создании более плотной религиозной «инфраструктуры», чтобы на деньги империи содействовать возрождению государственной церкви в регионе. В своей «Истории войн» Прокопий описывает, как Велизарий перестраивал городские стены в Карфагене, а в другом своем труде («О постройках») он сообщает, что правительство империи также финансировало обширную программу обновления города, который переименовали в Carthago Justiniana (Карфаген Юстиниана): в нем построили новые общественные колоннады и термы, а также монастырь и храмы, посвященные Богоматери. Археологи, чья работа по большей части подтвердила заявления Прокопия, обнаружили, что торговые порты города тоже подверглись масштабной перестройке [64].

Помимо Карфагена‚ Прокопий описывает строительство новых укреплений еще в 35 африканских городах – они должны были защитить жителей «от нашествий мавров»; кроме того, в них строились и новые религиозные сооружения [65]. К примеру, в Лептис-Магна укрепили центр города и построили пять новых церквей (в том числе еще одну церковь, посвященную Богородице) [66]. На востоке укрепили прибрежный город Триполи, а также два отдельно стоящих монастыря к югу от Береники (современный Бенгази), сделав их «бастионами для защиты от варваров». Прокопий довольно часто описывает строительство крепостей внутри городских стен. В Карфагене даже новый монастырь являлся одновременно «неприступной крепостью». С учетом того, что при вандалах большинство городов не имели укреплений, местным жителям, наверное, было не вполне понятно, освобождают их и защищают или же оккупируют. В реальности, вероятно, происходило и то и другое. Единственный регион, в котором, по описаниям Прокопия, были предприняты попытки создать значительное число укреплений в глубине территории‚ – это Нумидия, где, как он утверждал, крепости возводили после конфликта с берберами [67].

Придание особой важности возведению новых религиозных построек говорит о многом. Богородица была святой покровительницей Нового Рима – Константинополя. Она в некотором смысле отправилась в путь с его армией. В этом контексте интересно отметить, что помимо обычных торговых судов морские археологи обнаружили остатки кораблей, перевозивших груз, который можно описать как «складные» церкви; эти корабли пересекали Средиземное море как раз в то время, везя на борту мраморные украшения восточного происхождения, которые соответствовали одному архитектурному плану [68]. Как уже было известно населению Цаники на восточной границе, в империи Юстиниана оружие и религия шли рука об руку.

Установление константинопольского правления на бывших вандальских территориях ожидаемо привело к религиозным последствиям, выходившим далеко за рамки строительства церквей. Арианство и прочие ереси были запрещены, а арианские храмы и их собственность передали государственной церкви. Предпринимались согласованные усилия по контролю и укреплению конфессиональных границ между про- и антиникейскими (или православными и арианскими) христианами – эти границы все больше размывались, так как вандалы и римляне смешивались и вступали в браки между собой. Важно отметить, что Юстиниан также приказал разрушить все еврейские синагоги в новой префектуре, показав таким образом, что он считает местную еврейскую общину активной участницей вандальского управления или противостояния римскому завоеванию. Обычные сроки, установленные для землевладельцев, желавших обратиться за возмещением украденной или утерянной собственности, были продлены в отношении церкви, чтобы она могла потребовать обратно свои обширные африканские владения. Африканские эмигранты, обосновавшиеся в Константинополе и поддерживающие вторжение в регион, теперь могли получить обратно свои земли. Однако они должны были потребовать их в течение пяти лет, иначе участок доставался императору [69].

Это было важным аспектом, как и экономическое измерение завоевания. Власть над прибрежными городами бывшей Вандальской Африки и над развитыми сельскохозяйственными территориями в глубине региона, а также над портами и островами Карфагена, Западного и Центрального Средиземноморья, такими как Корсика и Сардиния, открывала большие экономические возможности, которыми Юстиниан охотно воспользовался. Развитие портовых сооружений в Карфагене говорит о его желании использовать сельскохозяйственную производительность региона [70]. Вандалы взимали высокие пошлины с торговых судов, плававших мимо Карфагена; их теперь тоже можно было использовать для пополнения императорской казны [71]. Раскопки в портовом городе Лептис-Минор показали, что большие деньги были вложены в промышленное производство амфор (глиняных сосудов, в которых экспортировалась различная продукция из Африки, например оливковое масло), а также в обработку железа, которая тоже могла в некоторой степени финансироваться государством [72].

Символическое значение конфискации обширной королевской казны вандалов и отправки ее в Константинополь было ясным. Говорили, что в ней были даже драгоценные предметы из храма Соломона, которые римляне вывезли из Иерусалима и которые Гейзерих потом похитил из Рима, напав на город в 455 году. Гораздо большее политическое и экономическое значение имела передача императорскому дому прав собственности на большинство богатых землей поместий, которые раньше принадлежали вандальским королям. Эти поместья и доход с них теперь напрямую контролировал император. Вместе с римской армией всегда приходили сборщики налогов. Примерно в то же время, когда Велизарий направлялся обратно в Константинополь с пленным Гелимером, император послал двух высокопоставленных чиновников «оценить налоги для жителей Ливии в соответствии с их долями [земли]. Но эти люди не показались ливийцам ни умеренными, ни терпимыми». Землевладельцы в Африке не привыкли платить налоги в размерах, установленных римлянами [73]. По рассказам Прокопия, Гейзерих уничтожил налоговые записи прежних римских управляющих в регионе. Когда римское правление вернулось, местных жителей ждало потрясение.

В касавшихся Африки законах Юстиниана мы видим императора, у которого был план. Насколько этот план был реалистичен – другой вопрос. В конце концов, он был составлен по итогам неожиданно быстрой и (с точки зрения римлян) относительно бескровной победы. Решение Велизария вернуться в Константинополь вместе с Гелимером было отчасти продиктовано политическими соображениями, после того как офицеры из окружения военачальника стали обвинять его в планах захватить королевство себе. По словам Прокопия, Велизарий чувствовал необходимость лично поговорить с императором, чтобы восстановить свое честное имя. Вероятно, император тоже очень хотел поговорить с Велизарием. Однако отсутствие военачальника, подвергшего унижению вандалов, немедленно привело к возобновлению берберских набегов в регионе. Этой проблемой пришлось заняться новому преторианскому префекту Африки Соломону. Он атаковал большой лагерь берберов, расположенный к западу от Кайруана, и‚ по некоторым сообщениям‚ убил более 10 000 человек и взял в плен множество женщин и детей [74].

Однако агрессивные военные действия римлян в этом и других приграничных регионах империи одинаковым образом приводили лишь к более решительному и скоординированному ответу со стороны соперников и врагов империи, и в результате набеги берберов на Бизацену продолжались и становились все более серьезными. Соломон вновь атаковал лагеря врага, обложив крупное поселение на склонах горы Бургаон. Считается, что число жертв среди берберов составило около 50 000 человек, а в рабство угнали стольких, что, по словам Прокопия, берберского мальчика можно было купить по цене овцы [75]. Кому бы ни «возвращали свободу» в Африке после этого завоевания, это явно были не берберы.

Конечно, не все группы берберов выступили против римлян после отбытия Велизария в Константинополь, но их реакция была разной. Главный военачальник в окрестностях Бизацены, грозный Антал, в целом остался союзником римлян. Предводитель берберов в Нумидии, воин по имени Иуда, был определенно враждебен и регулярно совершал набеги на оседлые общины. Оба предложили убежище тем, кто выжил в устроенных римлянами бойнях. В 536 году Соломон решил повести свои силы к опорному пункту Иуды в горах Орес, но ему помешало растущее недовольство в рядах его собственных войск. Превращение армии завоевателей в армию оккупантов никогда не бывало легким, особенно притом, что многие воины в этой армии фактически являлись иностранными наемниками, призванными или нанятыми для особой цели. Ближе к Пасхе 536 года разразился крупный мятеж, возглавленный герульским военачальником Стотцей, которого с воодушевлением поддержали войска варваров арианской веры. Их не устраивало, что им запрещают соблюдать христианские обряды как они считают нужным; кроме того, они считали, что им положены военные земельные наделы, которыми раньше владели рядовые вандальской армии и которые Соломон и его чиновники быстро переводили во владение империи [76].

Есть все признаки того, что Стотца собирался объявить себя королем преобразованного африканского королевства [77]. Разумеется, Соломону пришлось бежать из Карфагена, и город чуть было не сдался мятежникам, разбившим лагерь у городских стен, но тут морем внезапно вернулся Велизарий и быстро принялся укреплять и покупать поддержку римского войска. В успешном бою он сумел прогнать врагов от стен города, а оставшиеся мятежники бежали вместе со своим предводителем в Нумидию. По причинам, которые вскоре станут ясны, Велизарию вскоре пришлось отправиться на Сицилию, и Юстиниан послал в Африку Германа, своего двоюродного брата (еще одного племянника Юстина), чтобы тот помог восстановить порядок. Когда Герман наконец прибыл, чтобы подавить бунт, он обнаружил, что примерно две трети оставшегося войска перешли на сторону восставших. Росло недовольство по поводу задержки в выплатах жалованья [78]. Возвращение контроля над ситуацией потребует большого рвения и крупных денежных сумм – и то и другое было трудно получить при дворе Юстиниана. Вандалы были побеждены, но борьба за Африку была далека от завершения. Но почему же Велизарий поспешил на Сицилию, когда он явно все еще был нужен в Карфагене? Причина крылась в том, что армия Юстиниана теперь вступила в новую и еще более амбициозную войну по возвращению территорий.