В первые годы своего правления Юстиниан предпринял череду смелых и напористых действий по укреплению и усилению военного и дипломатического положения империи. Благодаря этому, как писал Прокопий, император мог утверждать, что он «упрочил римские владения, которые повсюду были уязвимыми для атак варваров» [1]. Эти усилия опирались на старания его дяди и предшественника Юстина, в чью политическую повестку Юстиниан, вероятно, внес свой вклад – сначала как военачальник, затем как цезарь и в конце концов как соправитель. Однако при Юстиниане это уже было нечто большее, чем преемственность политики: темп и решимость, с которой эта политика проводилась, значительно усилились, и нигде это не было столь явно заметно, как в вопросах внутреннего управления и законодательства.

Вопреки тому, каким его хотели бы изобразить другие, Юстин никогда не допускал небрежности в вопросах законодательства: количество дошедших до наших дней законов, изданных за время его правления, сравнимо с объемами законотворчества при Анастасии, которого он сменил на троне [2]. Юстин также был способен на серьезное и тщательно продуманное государственное вмешательство, если в этом возникала необходимость. К примеру, в 525 году, когда большая часть города Антиохия была уничтожена разрушительным землетрясением, император приказал выделить более трети миллиона solidi на восстановление города. Это равнялось примерно половине всех денег, которые правительство ежегодно собирало в виде налогов в Египте – самом богатом и экономически успешном регионе римского мира [3]. Однако, предоставленный сам себе, Юстин явно не был склонен к значительным нововведениям: как выразился Прокопий, император «не преуспел в причинении своим подданным вреда, но и пользы не принес» [4]. В том, что касается законодательства, он предпочитал не будить лиха.

Скорость издания законов и их тон резко изменились после того, как Юстиниан был назначен соправителем, причем настолько, что примерно треть всех законов, которые дошли до нас со времен правления Юстина, была издана в эти пять месяцев [5]. Юстиниан провел почти девять лет жизни, наблюдая, как его приемный отец относительно неспешно управляет Римским государством, и явно очень хотел ускорить ход событий. Он был мужчиной средних лет, который спешил и был полон решимости наконец отличиться. И действительно, переход от чтения законов Юстина к тем, что были изданы под именем обоих соправителей, похож на внезапное пробуждение от дремоты, когда кто-то с криком хватает вас за плечи. И как только Юстиниан принялся кричать, остановить его было нелегко. Всего за месяц, прошедший после того, как он стал единственным императором (июнь 528 года), он издал больше дошедших до нас законов, чем его дядя за все восемь с половиной лет единоличного правления; Юстин издал около 30 законов с 518 по 527 год, Юстиниан же за первые девять лет своего правления издаст более 400 [6]. Во всех этих законах мы слышим все тот же задиристый и настойчивый тон, уже знакомый нам по письмам Юстиниана к Гормизду; этот тон станет мгновенно узнаваемой чертой во многих следующих его законах.

Первая волна законотворчества Юстиниана касалась полного спектра проблем, долгое время беспокоивших римских императоров: технические детали римского права в области заключения брака, наследования, товарооборота и займов, владения собственностью и регулирования юридических процедур в суде – вот лишь некоторые из них. Существуют также косвенные указания на то, что Юстиниан и Феодора активно занимались тем, что можно считать личным обогащением и вознаграждением фаворитов. Тон, в котором написаны эти законы, вероятно, злил критиков нового режима. К примеру, в апреле 529 года вышел указ, по которому все дары и передача собственности между императором и императрицей должны были автоматически считаться правомерными независимо от прежних ограничений. В декабре 531 года в этом направлении были приняты дополнительные меры, смягчавшие правила, по которым императорская чета делала подарки избранным лицам. Этот закон открыто называет Феодору «наша светлейшая августа, наша супруга» и критикует тех, кто «не признает императорского величества» или «разницы между личным богатством и императорским величием». «Ибо почему, – несколько высокомерно вопрошает Юстиниан, – не должны те, кто своим намерением и делом денно и нощно трудятся ради людей всей земли, иметь привилегий, достойных их судьбы?» [7] Этот закон наводит на мысль о том, что Феодора уже играла важную роль в делах империи.

Однако изначально Юстиниан был преимущественно сосредоточен на религии. Один из первых точно датируемых законов, сохранившихся после его правления, запрещал епископам иметь детей или внуков и регулировал управление приютами, лазаретами, богадельнями и сиротскими домами, находившимися в ведении церкви. Он также принимал жесткие меры против взяточничества за получение церковных должностей и выражал недовольство священниками, которые платят другим за исполнение своих обязанностей, в том числе и за проведение церковных служб. Юстиниан верил в имперскую церковь, но не питал никаких иллюзий относительно морального облика многих из ее служителей. Шестью годами позже, в 534 году, он будет недоволен епископами, которые играют в кости, делают ставки на скачках, посещают театральные и музыкальные представления и кулачные бои, когда на самом деле «им надлежит посвящать себя постам, бдениям, изучению божественного писания и молитвам за нас всех» [8].

Но даже при этом религиозный гнев Юстиниана был преимущественно направлен на язычников, еретиков, евреев и палестинских самаритян – всем им запрещалось занимать государственные должности в Римском государстве [9]. Враждебность императора по отношению к самаритянам вскоре усилится в ответ на восстание 529 года, однако каждая из этих групп заметила куда более грозный тон в направленной против них имперской риторике и гораздо более суровые наказания, которые старалось налагать на них правительство. Более ранние законы были‚ по сути‚ отменены и заменены набором куда более жестоких мер, направленных на вытеснение этих неправославных общин на задворки римского общества. В 527 году в законе, изданном совместно с Юстином, Юстиниан запретил еретикам проводить «собрания, сектантские сборища или синоды; праздновать посвящение в сан или крещение… владеть или использовать поместья». Этот запрет ему пришлось повторить в 530 году, столкнувшись с массовым уклонением от соблюдения закона, в том числе и в Константинополе. В результате Юстиниан приказал, чтобы все «так называемые патриархи, сподвижники, епископы, пресвитеры, дьяконы и прочие священники», связанные с еретиками, были изгнаны из города, «дабы простые люди не слушали их нелепые россказни и не погубили свою душу из-за веры в их нечестивые учения» [10]. Подразумевается, что прежние императоры в целом устанавливали законы против подобных групп, но фактически позволяли их священникам и жрецам относительно спокойно действовать даже в столице. Юстиниан же намеревался применить это законодательство на практике.

Это в особенности касалось язычников (этим термином описывали приверженцев дохристианских религий Греции и Рима). С конца IV века императоры принимали все более суровые законы в попытках запретить публичные акты поклонения и прочую деятельность, связанную с язычеством, например астрологию. Однако в империи оставались большие сообщества язычников в таких местах, как Баальбек в Ливане, где в великолепном языческом храме продолжали собираться толпы верующих, и в некоторых частях Малой Азии, в том числе в горных областях Ликии, где христианство почти не оказало влияния на местное население. Поразительно малое количество археологических признаков строительства церквей в Греции наводит на мысль, что и там христианство распространялось значительно медленнее, чем хотелось бы властям [11]. Приверженность дохристианским религиозным традициям и верованиям также сохранилась среди представителей городской имперской элиты и даже во влиятельных семьях в самом Константинополе. Вероятно, такие семьи применяли стратегию тактичного молчания на религиозные темы, при необходимости подчиняясь религиозным правилам на публике и держа свои сокровенные мысли при себе [12]. Сохранились и тесно связанные между собой сообщества язычников-интеллектуалов, особенно в главных центрах философии, таких как Александрия и Афины.

В важном законе, изданном, вероятно, в 529 году, Юстиниан объявил незаконным не только проведение языческих ритуалов или обрядов, но и само язычество [13]. Те, кого уличали в том, что они притворно или номинально совершили обращение из «безумства нечестивых язычников» (по словам Юстиниана) в христианство (главным образом «ради сохранения государственной службы, чина или собственности»), должны были «подвергнуться высшей мере наказания» – в законодательстве Юстиниана это обычно означало смертную казнь. «Те, кого еще не сочли достойным крещения, – заявлял император, – должны сообщить о себе… и отправиться вместе с женами и детьми и всеми домочадцами в святые церкви, чтобы научиться истинной христианской вере». Тех, кто не обратился в христианство, будут отправлять в изгнание. Те, кто проводил языческие ритуалы, могли быть казнены [14]. Язычникам также открыто запретили преподавать – это отражало тревогу по поводу того, что образовательные учреждения использовались для тайного сохранения и распространения дохристианских религиозных традиций и образа мыслей [15]. Это было самое жесткое антиязыческое законодательство, когда-либо принятое христианским императором.

На этом этапе главной заботой Юстиниана были язычники из высшего слоя или правящих кругов, их присутствие в политической элите рассматривалось как морально развращающее. Однако применение этих законов требовало содействия со стороны местных городских чиновников: управляющих провинциями, городских юристов, известных как defensores civitatum («защитники городов»)‚ и представителей церкви; всех их поощряли действовать в ответ на обвинения, выдвинутые доносчиками [16]. В распоряжении церкви была целая армия юристов, defensores ecclesiae («защитников церкви»), которых уже использовали в расследовании обвинений в ереси и которых теперь направили на борьбу против подозреваемых в тайном язычестве. Всегда существовала возможность, о которой прекрасно знал Юстиниан: богатые язычники могли просто подкупить государственных чиновников и прочих официальных лиц (даже епископов), чтобы те не обращали на них внимания и позволили им жить своей жизнью; а в тех частях империи, где были сильны антихалкидонские настроения, многие представители церкви‚ скорее всего‚ совершенно не были склонны действовать по указке Юстиниана и инициировать масштабные религиозные преследования [17]. К примеру, трудности, с которыми власти империи столкнулись при навязывании религиозной политики в преимущественно антихалкидонском Египте, возможно, дали языческим философам Александрии необычайно высокий уровень защиты. Согласно хроникам, в конце V века крайне антихалкидонский патриарх Александрии Петр Монг пришел к соглашению с главой тамошней философской школы, и его преемники чувствовали себя обязанными это соглашение соблюдать [18].

Однако новые законы Юстиниана действительно подразумевали, что в тех регионах, где симпатии чиновников и епископов более полно соответствовали его собственным, эти должностные лица не только имели полную свободу действий, но и явным образом поощрялись к тому, чтобы преследовать высокопоставленных или состоятельных язычников, которых они прежде считали потенциально слишком влиятельными или могущественными и не смели трогать. Применение этих законов в Афинах было достаточно жестким, чтобы вынудить ведущего языческого философа покинуть город в компании соратников и учеников («он был недоволен, – пишет близкий к тому времени источник, – преобладавшим среди римлян верованием в высшее существо»). Они направились в Персию, где, по их сведениям, власти больше ценили достоинства греческой философской традиции [19]. Позже философы решат возвратиться на римскую территорию, но лишь после того, как новый персидский шах Хосров во время переговоров с Юстинианом убедил того позволить им вернуться и не причинять им вреда [20].

Юстиниан расширил рамки своих чисток, включив в них любого, чей образ жизни, по его мнению, наносил ущерб общественной морали. Примерно в это же время он решил выступить против тех, кого по большей части игнорировали поучительные законы предыдущих христианских императоров‚ – мужчин, имевших сексуальные отношения с другими мужчинами. В тот год, если верить летописи Иоанна Малалы, «некоторых епископов из разных провинций обвинили в аморальной жизни в вопросах плоти и в мужеложстве». Малала упоминает конкретных людей, ставших мишенью преследований: «Исайя, епископ Родоса, бывший префект стражи в Константинополе, а также епископ из Диосполиса во Фракии по имени Александр». «Согласно священному приказу, – продолжает он, – их привезли в Константинополь, где их допросил и обвинил Виктор, городской префект, который подверг их наказанию». Затем Малала рассказывает, как префект «жестоко пытал Исайю, и изгнал его, и отрезал гениталии Александру‚ и возил его по городу на носилках. Император немедленно издал указ, предписывавший отрезать гениталии всем уличенным в мужеложстве. В то время многие гомосексуалы были арестованы и умерли от ран, после того как лишились гениталий. С тех пор среди тех, кто был поражен мужеложской похотью, поселился страх» [21]. Прокопий, чей рассказ подтверждает свидетельство Малалы, считал преследование подобных людей излишней жестокостью со стороны Юстиниана [22]. Таким образом, «внедряющее христианство» законодательство Юстиниана во многом отличалось от законодательств его предшественников – не только числом законов и вопросов, которых они касались, но и жестокостью, с которой они применялись.

Поток законов, опубликованных в первые несколько лет правления Юстиниана, выглядит еще более необычным потому, что он совпал с масштабной программой по кодификации уже существовавших законов и их реформированию; ни один римский император еще не предпринимал подобных попыток. Тома измененных и систематизированных законов, ставшие результатом этих усилий, окажутся основой юридических систем, которые будут действовать на большей части территории Европы вплоть до эпохи Наполеона, а также окажут формирующее влияние на исламское законодательство. Три объемных текста, которые Юстиниан завещает потомкам – «Кодекс», «Дигесты» и «Институции»‚ – и по сей день относятся к величайшим интеллектуальным достижениям, дошедшим до нас от Античности. Они свидетельствуют о выдающейся эрудиции и талантах многих из тех, кого Юстиниан привлек к своему двору, несмотря на враждебное отношение императора ко многим образованным язычникам и на очевидные трудности, которые многие испытывали при его правлении. Вместе с последующими законами Юстиниана эти труды станут известны как Corpus juris civilis (Свод гражданского права) [23]. Эти тома демонстрируют абсолютную решимость Юстиниана установить личный контроль и власть над всей законодательной системой, лежавшей в основе имперской конституции, над идеологией, политической культурой и системой управления, и поставить их все на службу Господу.

В начале правления Юстиниана империя и император столкнулись с двумя важнейшими юридическими задачами. Первая, наиболее серьезная из двух, была в некотором смысле прочно встроена в римскую юридическую культуру и в ход ее исторического развития. Римское право уходит своими корнями в текст, известный как «Двенадцать таблиц» и датируемый приблизительно 450 веком до н. э. Как и все юридические тексты, «Двенадцать таблиц» неизбежно содержали в себе неточности, которые приводили к затруднениям, и на протяжении веков законодательство изменялось, чтобы отвечать новым проблемам и приспосабливаться к новым условиям. Результатом этого стал огромный поток правовых заключений, разъяснений, поправок и дополнений; некоторые из них издавали правительственные или судебные чиновники (такие как преторы и члены сената), другие составляли эксперты юриспруденции (известные как юристы или юрисконсульты), обладавшие в традиционной римской культуре почти жреческим статусом [24]. Эти документы‚ в свою очередь‚ пополнялись официальными заявлениями императоров, имевшими юридическую силу – как правило, в ответ на прошения от подданных. Обилие правовых заключений и заявлений было таково, что юристам, судьям и сторонам судебного процесса становилось все труднее устанавливать, какой именно закон применим в каждом конкретном случае. Возникли опасения, что эта ситуация снизит уважение к закону, а это, по мнению Юстиниана, могло угрожать сплоченности империи и нормальному функционированию государства.

Второй задачей было то, что начиная с III века поправки, развитие и обновление римского права стали считаться прерогативой императора. Однако на протяжении V и в начале VI века новые варварские правители в Южной Галлии и Испании начали отвечать на юридические запросы со стороны своих римских подданных, издавая собственные законы, обновляя унаследованную от римлян законодательную систему и выпуская сборники‚ или «кодификации»‚ этих ответов и обновлений [25]. Отчасти они делали это, чтобы придать себе более имперский, а следовательно, более могущественный вид в глазах подданных, но это рассматривалось как прямой вызов власти императора в Константинополе – он единственный обладал правом издавать законы для римлян. Ситуация требовала решительного ответа со стороны империи [26].

Были предприняты попытки навести порядок в постоянно растущей массе юридических текстов. В правление императора Диоклетиана (284–305) были собраны две компиляции юридических заключений, предназначенные для использования практикующими юристами: кодекс Грегориана и кодекс Гермогениана. В начале V века император Феодосий II издал официальный сборник подобных «конституций» (как называли юридические постановления в империи), организованный в хронологическом и тематическом порядке, что позволяло юристам проверить и состояние, и развитие закона [27]. Этот текст был утвержден на востоке 15 февраля 438 года [28]. За 90 лет, прошедшие с этого дня до воцарения Юстиниана, было издано еще множество подобных конституций. Феодосия пугала мысль о том, чтобы попытаться навести порядок и прояснить заключения классических юристов, чьи труды насчитывали почти две тысячи отдельных томов (хотя он и издал руководство, кому из юристов следует отдавать предпочтение) [29].

13 февраля 528 года, всего через полгода после того, как Юстиниан стал императором, он обратился к сенату в Константинополе и сообщил о своем намерении составить и официально опубликовать новый «Свод конституций», который он назовет в свою честь «Кодексом Юстиниана». Эта работа должна была стать чем-то гораздо большим, чем просто обновление «Кодекса Феодосия» от 438 года; постановления прошлых императоров до самого Адриана (117–138 н. э.) следовало сократить и отредактировать, удалив все ненужные материалы и очистив их от любых противоречий [30]. Их нужно было переработать так, чтобы они выражали единое мнение и волю, представленные как мнение и воля самого Юстиниана.

Как это было у него заведено, император решил представить свой проект в христианских терминах. «Это материалы, – заявил он, – которые, по мнению многих прежних императоров, нуждались в срочных исправлениях, хотя ни один из них так и не отважился довести такой проект до конца. Мы, с помощью всемогущего Господа, полны решимости позаботиться о всеобщем благе: а именно сделать судебные тяжбы менее долгими, сократив массу постановлений… и собрав их в единый кодекс под нашим благословенным именем». Как и в более ранней переписке с папой Гормиздом, Юстиниан желал донести до сената идею срочности. «А потому мы поспешили, – сообщил он собравшимся сенаторам, – вынести этот вопрос на ваше рассмотрение, чтобы вы знали о том, до какой степени мы ежедневно печемся об общественном благе, желая, чтобы постановления с этих пор были точными, авторитетными и собранными в один кодекс, чтобы цитирование этих постановлений могло ускорить решения по судебным процессам во всех судах» [31].

Редактирование, переработку законов и составление сборников доверили юридической комиссии, состоявшей из нескольких высокопоставленных государственных и судебных должностных лиц, включая тогдашнего главного юриста (или квестора), прежнего главного юриста, главу отдела прошений, прежнего преторианского префекта на востоке (фактически главного министра финансов империи) и Трибониана – адвоката, назначенного на специально учрежденный пост во дворце – вероятно, для помощи в работе над проектом. К этому комитету присоединился Феофил, константинопольский профессор права, и еще два высокопоставленных практикующих адвоката [32].

Работа комиссии продолжалась чуть более года. 7 апреля 529 года император официально утвердил «Кодекс Юстиниана», объявив, что «всемогущий Господь даровал свою поддержку нашему ревностному труду, предпринятому в интересах государства», и приказав отныне цитировать в суде «лишь этот кодекс, который останется навечно» [33]. Однако существуют признаки, что подгоняемые императором члены комиссии заканчивали работу в чрезмерной спешке. Когда кодекс начали использовать в судопроизводстве, стали возникать трудности с его применением. К примеру, Юстиниану пришлось сообщить сенату, что «некоторые законы вследствие возникших позже фактов и после более тщательного рассмотрения требуют некоторых изменений или поправок». Было решено, что еще кое-какие законы нужно удалить или дополнить [34]. Соответственно, пришлось подготовить вторую версию кодекса, на этот раз под руководством Трибониана, ее официально издадут и распространят по всей империи лишь в 534 году. Признаком выдающейся эффективности и сплоченности императорской юридической канцелярии при Юстиниане является то, что до сегодняшнего дня практически не дошло следов первого издания кодекса, если не считать нескольких фрагментов, обнаруженных в пустынях Египта [35]. Кодексом Юстиниана, дошедшим до потомков, станет вторая, улучшенная версия. На этот раз, объявляя о публикации труда, император постарался не упоминать о вечности.

Одним из осложнений, приведших к трудностям с использованием первого варианта кодекса, была юридическая неопределенность, причиной которой стало и огромное количество правовых документов, все еще имевших хождение, и недостаточно четкое понимание того, как они должны соотноситься с новым «Сводом конституций» Юстиниана. Вследствие этого вскоре после публикации первого кодекса Юстиниан издал заявление, известное как «Пятьдесят решений» (Quinquaginta decisiones). Это заявление не дошло до наших дней; в нем делалась попытка разрешить серьезные юридические противоречия, возникшие из более древних текстов [36]. Даже это, очевидно, оказалось недостаточным для решения более общих юридических трудностей. Возможно, с подачи Трибониана (чья образованность, трудолюбие и талант явно произвели глубочайшее впечатление на Юстиниана) было решено, что теперь требовалось урезать, отредактировать и переформулировать объемные труды «классических» юристов.

К 530 году Юстиниан назначил Трибониана на должность главного юриста, или квестора. Даже самые яростные критики Юстиниана были вынуждены признать блестящий ум его нового назначенца. По словам историка Прокопия, который сам был юристом по образованию, «Трибониан обладал врожденными способностями и по части достижений в образовании не уступал никому из своих современников». Он также «чрезвычайно любил деньги» и умел найти подход к императору [37]. Более поздние поколения византийских ученых будут подозревать Трибониана в язычестве, но если их подозрения верны, то его необыкновенная ученость и понимание законов явно обеспечили ему достаточную защиту [38].

15 декабря 530 года Юстиниан объявил о своем решении учредить новую законодательную комиссию под руководством Трибониана, чтобы собрать воедино, прояснить и систематизировать труды юристов прежних веков. Заявление, напрямую обращенное к Трибониану, начиналось словами «С позволения Господа» (deo auctore), которые Юстиниан с таким удовольствием использовал двенадцатью годами ранее в переписке с папой Гормиздом. Таким образом, император с самого начала дал понять, что он считает установление порядка в законодательстве империи частью своей божественной миссии [39]. Как он сообщал своему квестору, «мы спешим добиться самого грандиозного, самого обширного исправления закона, чтобы собрать и исправить все римское законотворчество и представить в одном томе разрозненные труды столь многих авторов – проект, на выполнение которого никто не смел надеяться или желать его и который кажется нам крайне трудным и даже невозможным». Затем, подчеркивая божественную цель этого проекта, он добавляет: «Но, воздев руки наши к небесам и умоляя Господа о помощи, мы сохранили… эту цель… доверясь Господу, который в величии своем может даровать и привести к исполнению совершенно безнадежные начинания» [40].

Сообщив Трибониану, что его работа над кодексом убедила императора в его гениальности, Юстиниан приказал квестору тщательно отобрать лучших профессоров юриспруденции и государственных адвокатов и собрать их для совместной работы над проектом в Большом дворце. Среди этих людей окажутся не только два ведущих профессора права из Константинополя, но и два профессора из знаменитой школы римского права в Бейруте. Члены комиссии должны были «прочесть и усовершенствовать старинные книги по римскому праву тех авторов, которым священнейшие императоры доверили право составлять и толковать законы так, чтобы извлечь из них самую суть и опустить все повторы и противоречия». «Как только великой щедростью Бога эти материалы будут собраны, – продолжал Юстиниан, – вы представите их в труде величайшей красоты и таким образом посвятите его правосудию, словно настоящий и священный храм, и вы соберете эти законы в пятидесяти книгах». Правовые труды, не вошедшие в эти 50 томов, с этого времени не должны были применяться в судопроизводстве: «древний закон, находившийся в беспорядке около 1400 лет и теперь очищенный нами»‚ теперь будет «словно обнесен стеной, за которой ничего нет». Краткий сборник античных законов, указывал Юстиниан Трибониану, должен быть назван «Digest или Pandects» (это означает нечто похожее на современное использование слова «энциклопедия»), а все несоответствия между трудами различных авторов устранит сам император. Несмотря на масштабы задачи, Юстиниан все равно считал скорость ее исполнения весьма существенной. Трибониану было велено «исполнить все это и быстро довести работу до конца… чтобы труд… мог быть представлен нами… в качестве доказательства промысла всемогущего Господа и к славе нашего правления и вашей службы» [41].

Трибониан приступил к работе над «Дигестами» с необычайной активностью и энергией, одновременно решая возникшие проблемы с кодексом. Похоже, он установил для членов комиссии очень сжатый срок – всего за три года они должны были собрать, прочесть, сделать выборку и под пристальным вниманием императора привести в соответствие классические юридические труды, которые, как мы уже видели, насчитывали почти 2000 томов, или около 3 000 000 строк латинского текста [42]. Эту задачу поручили шестерым старшим членам комиссии и трем комитетам, между которыми Трибониан распределил работу (ученым они известны как комитет по сочинениям Сабина, комитет по эдиктам и комитет по трудам Папиниана): труды разных авторов были поручены разным группам. То, что квестор решил лично возглавить первый из этих трех комитетов, свидетельствует о его, по-видимому, безграничных запасах энергии и преданности делу. Юристы внимательно изучали тексты и обсуждали их, определяя лучшие и самые полезные куски. В конечном итоге этот предварительный отсев прошло всего 5 % прочитанного. Затем выдержки из текстов нужно было отредактировать и соединить между собой, убедившись, что они не потеряли при этом своего грамматического и юридического смысла (вероятно, этой работой занимались отдельные подкомиссии; отрывки, которые должны были войти в сборник, хранились на специальных стеллажах с ячейками во дворце, где Юстиниан приказал членам комиссии работать) [43]. Когда заново скомпонованные тексты собирали воедино, их зачитывали вслух и обсуждали, чтобы понять, как они будут звучать в суде; по-видимому, это делали адвокаты в каждом комитете [44]. Кроме того, тексты проверял император [45]. Похоже, отбор текстов занял около полутора лет. На составление нового сборника и получение официального одобрения на его содержание ушло примерно столько же времени. Работа членов комиссии усложнялась еще и тем, что экземпляры некоторых юридических документов, которые им требовались, прибывали довольно поздно, поэтому извлечением и вставкой отрывков из них занимался отдельный комитет.

Во время первого этапа этого процесса каждый комитет, вероятно, изучал, обсуждал и делал выдержки примерно из 1500 строк (или 25 страниц) ежедневно [46]. Однако обсуждение сравнительной ценности мнений некоторых знаковых фигур римского права и решение, какие из их трудов оставить, а какими пренебречь, наверняка было делом напряженным и утомительным. Юстиниан ясно дал понять, что ни один автор не должен получить безоговорочного преимущества, и отрывки следовало выбирать лишь на основе их ценности [47]. Об интеллектуальной независимости и строгости тех, кому было поручено составление «Дигест», многое говорит тот факт, что в итоге около 40 % созданного ими текста было основано на трудах юриста III века по имени Ульпиан, должным образом переработанных и пересмотренных, несмотря на то что в его работах содержались враждебные по отношению к христианам постановления, упрощавшие для властей их преследование [48]. Труды Ульпиана доверили в основном комитету, который возглавлял Трибониан – возможно, отсюда и возникла его репутация язычника [49]. Конечной целью было переработать огромное количество унаследованных юридических трудов в связный и обновленный сборник, который можно было зачитывать вместе с соответствующими главами из «Кодекса Юстиниана» (состоявшего из законодательных актов, изданных императорами) [50]. Этот редакторский подвиг был совершен столь эффективно, и столь безжалостным был процесс избавления от отрывков и работ классических юристов, которые комитет счел находящимися «вне стен» укрепленного «храма правосудия», что нынешним ученым, занимающимся юриспруденцией, крайне трудно восстановить римское право в том виде, в котором оно существовало до того, как Юстиниан и его комиссии принялись за работу [51]. Хоть Юстиниан и признавался, что им двигало «почтение к древности», но на самом деле он видоизменил всю унаследованную от римлян законодательную традицию таким образом, чтобы она соответствовала современным требованиям [52].

Планы императора, связанные с законодательством (и обязанности Трибониана в этом отношении) этим не ограничивались. Приказывая Трибониану приступить к работе над «Дигестами», Юстиниан также обозначил свое намерение создать краткий вводный учебник по реформированному законодательству: «Институции» (лат. Institutiones) или «Элементы» (лат. Elementa) должны были использоваться студентами; они фактически давали им общее представление о том, как работает закон и как связаны между собой его различные части [53]. Среди студентов, составлявших основу целевой аудитории этого труда, было много таких, кто мечтал в будущем управлять империей, поскольку юридическое образование было важно не только для судебной карьеры, но и для поступления на государственную службу [54]. «Кодекс Юстиниана» был во многом вдохновлен «Кодексом Феодосия» и взял из него большую часть материалов; «Дигесты» в значительной степени основывались на тщательно пересмотренной и содержащей лишь самое существенное версии трудов Ульпиана; «Институции» же, к работе над которыми Трибониан приступил сразу после окончания «Дигест» при содействии двух профессоров юриспруденции, большей частью создавались по подобию работ юриста II века по имени Гай вместе с более ранней «институциональной» (образовательной) литературой [55]. Как только Трибониан и профессоры закончили первый черновик «Институций», Трибониан занялся редактированием, оттачиванием и приданием актуального характера всему труду [56]. Официальная публикация «Дигест» откладывалась до тех пор, пока и эта работа не была завершена.

Первыми (21 ноября 533 года) опубликовали «Институции», которые император посвятил тем, кого назвал «молодыми ревнителями закона» и кому он теперь предоставил «колыбель правосудия, основанную не на туманных древних историях, но осиянную светом нашего императорского величия». «Изучайте наш закон», убеждал он студентов. «Старайтесь изо всех сил и прилагайте все усилия. Покажите, что вы овладели предметом. Тогда вы сможете лелеять благородные надежды и‚ когда ваш курс обучения завершится, сумеете исполнять любые доверенные вам обязанности в управлении нашего государства» [57]. Через несколько недель было объявлено, что «Дигесты» вступят в силу 30 декабря. Экземпляры были разосланы по всей империи (серьезное достижение, если учесть, что даже сильно сокращенный сборник, составленный членами комиссии, все равно был примерно в полтора раза больше Библии) [58]. «Итак, – сообщил Юстиниан сенату в Константинополе 16 декабря, – полное собрание римских законов было собрано в три тома – „Институции“, „Дигесты“, или „Пандекты“, и „Установления“ [первая версия кодекса] и завершено за три года; когда материалы только начали распределять [по комитетам], мы ожидали, что эта работа завершится не ранее чем через десять лет. Мы благочестиво преподнесли этот труд Господу Всемогущему ради сохранения рода человеческого и вознесли безграничную благодарность великому Богу, который сподобил нас успешно вести войны, добиться достойного мира и установить лучшие законы не только для нашего века, но и для всех эпох в настоящем и будущем» [59].

В упоминаемом им законодательстве Юстиниан пересмотрит все основы юридического образования в империи, положив недавно составленный свод законов в основу профессионального обучения тех, кто планировал сделать карьеру на государственной службе или в суде. В конце первого года обучения, посвященного главным образом «Институциям», студентов начинали называть Justiniani – юстинианцы [60]. Они должны были стать отборными войсками на переднем крае кампании императора по восстановлению авторитета империи в рамках своих владений и за границей. Как заявил Юстиниан после опубликования своего нового учебника, «Императорское Величество должно не только обладать оружием, но и быть вооружено законами, чтобы хорошее управление господствовало и в мирное, и в военное время. Тогда глава Римского государства может считаться победителем не только врагов на войне, но и смутьянов, чью порочность он изгнал при помощи закона» [61].

Однако кем же были эти «смутьяны»? Почему они так занимали мысли Юстиниана в 533 году? Современники императора точно знали, кого он имеет в виду, ибо‚ несмотря на необыкновенную быстроту, с которой Трибониан завершил доверенную ему программу кодификации законов, весьма вероятно, что он закончил бы ее еще быстрее, если бы в январе 532 года в Константинополе не случилось масштабное восстание, которое возглавили цирковые партии. Бунтовщики потребовали, чтобы Трибониан и преторианский префект (в то время эту должность занимал беспощадный бюрократ Иоанн Каппадокиец) были сняты с должностей. Затем при активном поощрении со стороны членов сената они попытались свергнуть и самого Юстиниана. Именно к этому бунту и его последствиям мы и должны теперь обратиться.