Ранние годы правления Юстиниана стали временем выдающегося всплеска инициатив и энергии, повлиявшего и на внутреннюю политику, и на внешние сношения. У себя дома император внезапно и сурово обрушился на язычников, еретиков и всех прочих, вызывавших у него особенное неодобрение (например, на тех, кого он считал людьми с сексуальными отклонениями), а также на всех, кого признавали виновными в «беззакониях» вообще. В начале VI века среди христиан было широко распространено убеждение, что человечество переживает последние дни перед Страшным судом. К примеру, текст, известный как «Баальбекский оракул», предсказывал, что после смерти императора Анастасия последует эпоха хаоса, и утверждал, что в этот период люди станут «жадными, алчными, непокорными и невежественными», «возненавидят своих матерей» и «разграбят земли собственных предков». Это будет продолжаться до тех пор, пока «Тот, кого распяли на деревянном кресте, не спустится с небес, подобно огромной сверкающей звезде» [1]. Решимость Юстиниана очистить империю от тех, кого он считал источником морального разложения или религиозных заблуждений, могла частично основываться на знании о подобных чувствах и на желании облегчить путь к спасению для остальных подданных, когда Судный день наконец настанет [2]. Главной проблемой было отсутствие порядка и беззаконие в низах общества Восточной Римской империи, а апокалиптические настроения ее только усугубляли. Однако первой и главной задачей любого римского императора была оборона империи и защита ее от нападения. Юстиниан не стал исключением: отличительной чертой его внешней политики в первые пять лет правления стал беспрецедентный уровень ее развития посредством религиозной дипломатии.

С возобновлением военных действий между римлянами и персами в 502 году власти в Константинополе предпринимали согласованные усилия для финансирования оборонительной инфраструктуры на восточной границе империи, чтобы сделать ее менее уязвимой для вражеских атак. Город Дара, расположенный на самой границе в Сирии, стал точкой значительного военного финансирования [3]. Возобновление столкновений между двумя великими державами также привело обе империи к попыткам добиться преимущества над противником путем дипломатии среди народов Кавказа на севере и Аравии на юге. Во время правления Юстина римляне значительно усилили свои позиции в обоих этих регионах. В 521–522 годах царь стратегически важного западнокавказского государства Лазика, контролировавшего восточное побережье Черного моря, отказался от проперсидской позиции и принял христианство, став крестным сыном Юстина [4]. Вслед за ним на сторону Константинополя перешли уже принявшие христианство правители центральнокавказского Иберийского царства – в обмен на обещанную им военную помощь [5]. В 525 году римляне предоставили тыловое обеспечение для вторжения в южноаравийское Химьяритское царство (Йемен) со стороны близких союзников империи – восточноафриканского христианского царства Аксум [6]. Предлогом для вторжения стало предполагаемое преследование местных христиан со стороны правителя Химьяра, находившегося под персидским влиянием. Однако Химьяр был политически самым значимым государством в Аравии и играл важнейшую роль в международной торговле: его купцы и моряки отваживались путешествовать через весь Индийский океан, так что распространение римского влияния в этом регионе было долгосрочной целью империи. Оба эти вторжения показывают, как римские власти учились использовать христианство в качестве оружия и применять его к дипломатической и военной выгоде для империи. Римские вторжения в Иберию и Химьяр произошли примерно в то время, когда Юстиниан был назначен цезарем, и резонно будет предположить, что он не только давал советы по этим маневрам, но и активно их поощрял [7].

Напряженность между Восточной Римской империей и Персией усиливалась на протяжении правления Юстина; персы в самых энергичных выражениях протестовали против распространения римской власти на Кавказе, который они считали традиционно персидской сферой влияния. Кроме того, они возражали против продолжавшейся программы финансирования непосредственной римско-персидской границы в Сирии. Римляне считали новые укрепления в Даре исключительно оборонительными, но с точки зрения персов‚ город угрожал превратиться в передовую базу для потенциального нападения на расположенный всего в шести милях Нисибис, который римлянам пришлось уступить персам в IV веке. Многие экономически благоприятные города империи Сасанидов располагались рядом с приграничной зоной; это означало, что любое усиление римского военного присутствия непременно стало бы раздражать персов. Они то и дело привлекали зависимые арабские племена, обитавшие в пустыне к югу от римской Сирии, вынуждая их устраивать набеги на римскую территорию и мешать строительным работам [8]. Эти набеги участились в 527 году, когда до Персии дошли вести о слабом здоровье, а потом и о смерти Юстина, и персидский шах Кавад попытался вытребовать у римлян дань. Это‚ в свою очередь‚ привело к череде ответных набегов римлян на Нисибис. Одним из первых действий Юстиниана в качестве императора был приказ ускорить программу оборонительного строительства на востоке в преддверии грядущей полномасштабной войны [9]. Он также назначил нового главнокомандующего римскими войсками в Армении, чтобы следить за военными операциями на Кавказе, который всегда был решающим театром военных действий в любом римско-персидском конфликте, поскольку обе империи были крайне уязвимы для нападений со стороны речных долин и горных перевалов, пересекавших эти земли [10].

Повышенное внимание Юстиниана к Армении и Кавказу окажется крайне важным для будущей стратегии империи. Прежде римляне в основном полагались в защите своих армянских территорий на частные армии, которые собирали местные армянские аристократы, признававшие римское господство. Юстиниан с этим покончил, основав римские гарнизоны и еще больше интегрировав армянские провинции в империю в целом [11]. Он также установил прямое правление в Цанике – гористой области к югу от Лазики, чтобы укрепить власть Константинополя на этой ключевой кавказской территории через строительство дорог, крепостей и, что немаловажно, церквей. Ибо здесь, как и в других местах, военная стратегия Юстиниана имела сильную религиозную составляющую, поскольку он пытался навязать христианство непокорному населению Цаники. В 528 году было успешно отбито нападение персов на лазских союзников империи. Положение римлян на Кавказе еще больше укрепилось в 528–529 годах после переговоров о военном союзе с могущественной царицей Боа из племени савиров, обитавших к северу от Кавказа и представлявших угрозу и римским, и персидским интересам. Согласно «Хронографии» Иоанна Малалы, после смерти мужа Боа была «покорена Юстинианом посредством многочисленных даров – императорского одеяния, разнообразных серебряных сосудов и немалых денег» [12].

Юстиниан немедленно предпринял шаги для укрепления позиций империи вдоль северной (кавказской) части ее восточных границ и ускорил строительство укреплений в центральной части в Сирии и на прилегающих территориях, где империя непосредственно граничила с Персией. Одновременно он занялся серьезным пересмотром договоренностей с зависимыми пустынными племенами на юге, чтобы затруднить персам или их союзникам нападения и набеги вдоль протяженной и по большей части незащищенной пустынной части границы. Разнообразные проримские арабские племена были полностью подчинены главе христианского клана джафнидов, чей правитель Аль-Харис получил от Юстиниана «царский сан» [13].

Самым поразительным, вероятно, является то, что Юстиниан сумел продолжить свои попытки укрепить и усилить положение империи на востоке, несмотря на череду внезапных потрясений и серьезных проблем, которые могли бы выбить из колеи менее решительного правителя. Суровая зима 528/529 года принесла на большую часть региона голод, а в Антиохии и некоторых других сирийских городах произошли землетрясения [14]. Юстиниан попытался поднять дух своих христианских подданных в Антиохии (а также обеспечить городу небесное покровительство), переименовав ее в Феополь («Город Бога»). Одновременно он обратился к представителям местных землевладельческих элит и даровал им всем высочайший сенаторский статус иллюстрия (illustris), дававший значительные социальные преимущества, а также освободил их от налогов на три года [15].

Затем, в 529 году, в Палестине произошло крупное восстание самаритянских крестьян под предводительством харизматичного мессии по имени Юлиан Цабр – это была попытка сбросить римскую власть. Самаритяне – потомки древних израильских общин, оставшиеся религиозно и этнически обособленными от евреев в этом регионе – в течение многих лет становились все более неспокойными, но восстаний, подобных этому, на основной территории Римской империи не случалось уже много веков. Юстиниан подавил бунт ценой большого кровопролития, при содействии союзников – джафнидов. Согласно хроникам Иоанна Малалы (он трудился в правительственной канцелярии в Антиохии, главном городе на востоке, и мог иметь доступ к официальным документам), 20 000 самаритян были убиты, многие бежали, а еще 20 000 самаритянских детей были проданы в рабство арабским племенам [16]. В качестве дополнительного наказания Юстиниан издал закон, предписывавший снести все культовые сооружения (синагоги) самаритян и запрещавший их восстанавливать [17].

Все это время продолжалось обновление оборонных сооружений и подготовка к войне, но персидский шах Кавад ударил первым. В июне 530 года большое войско персов (по оценкам, численность его составляла 50 000) вышло из Нисибиса и пошло на Дару, где недавно назначенный главнокомандующий действующей армией на востоке (magister militum per orientem) Велизарий следил за продолжавшимися строительными работами [18]. Прежде он служил в личной военной свите Юстиниана, когда будущий император занимал пост военачальника при Юстине, и тоже был родом с балканских территорий империи. Они отлично поладили, а способности Велизария привлекли внимание Юстиниана [19]. К счастью для потомков, Велизария в Даре сопровождал его военный советник и секретарь (assessor) Прокопий, чей непосредственный опыт участия в битве вдохновит его на написание многотомной истории того времени, в которое ему довелось жить. В этом труде он детально описал войны, которые «Юстиниан, император римлян, вел против варваров на востоке и западе» [20].

Согласно Прокопию, армия персов вдвое превосходила войско Велизария, однако тот факт, что он вообще находился в Даре с 25 000 солдат, наводит на мысль, что он, вероятно, планировал нападение на персидскую территорию после окончания работ над оборонительными сооружениями. Предположительно из-за того, что работы эти не были завершены, ему и пришлось биться с персами в чистом поле. Битва началась с того, что обе стороны принялись выпускать друг в друга тучи стрел. Затем пехота сошлась в рукопашном бою. Поначалу казалось, что здесь у персов преимущество, и левый фланг римлян начал им поддаваться. Перед битвой Велизарий вместе с командующим союзными войсками варваров с Балкан (герулами) составил план. Эти люди (их было всего около трехсот) и их командир Фара расположились в скрытном месте за холмом на краю поля битвы. По сигналу они внезапно появились, застав персов врасплох. Как рассказывал потом Прокопий, «триста герулов под командованием Фары напали с возвышенности на тыл врага и продемонстрировали недюжую доблесть, а персы, видя, что с фланга подтягиваются силы [римского командующего] Суники, обратились в бегство. И разгром стал полным, ибо римляне объединили силы, и была страшная бойня варваров» [21].

Череду одновременных нападений персов на римские позиции в Армении удалось отбить с таким же успехом благодаря новому главнокомандующему в этом регионе, что доказало мудрость стратегии Юстиниана [22]. Несмотря на то что персы смогли нанести поражение Велизарию и его войску в битве при Каллинике во время весенней кампании 531 года, решение Кавада подвергнуть Юстиниана проверке лишь доказало силу закалки нового императора [23]. Позже в том же году пожилого шаха сменил на троне его сын Хосров, который очень хотел договориться о мире. Изначально Юстиниан не желал вступать в переговоры – возможно, он ждал, сумеет ли Хосров одолеть внутреннее противодействие своему приходу к власти со стороны родных братьев. Как только стало ясно, что положение Хосрова надежно, а значит, с ним имеет смысл договариваться, Юстиниан смягчился. Стороны быстро договорились об обмене пленными и о перемирии. Более детальные переговоры состоялись весной 532 года. Их кульминацией станет так называемый Вечный мир, объявленный между двумя империями позже в том же году; по его условиям персов фактически вынудили признать укрепившееся положение Константинополя на востоке, а в обмен Юстиниан обязывался не размещать в Даре военного командующего (dux) и выплачивал персам значительную сумму (11 000 фунтов золота, или около 792 000 solidi). Она предположительно рассматривалась как вклад в стоимость поддержания персидских укреплений на нескольких горных перевалах, известных как «Каспийские ворота» и имевших решающее значение для предотвращения набегов степных кочевников на Кавказ. Перед лицом угрозы со стороны гуннов в конце IV и в V веке ранее было решено, что Персидская и Римская империи имеют общие интересы в отражении этих атак [24].

Готовность Юстиниана выплачивать такие суммы персам и некоторым другим соседям империи вскоре вызовет недовольный ропот в сенате Константинополя, а также среди тех, кто не одобрял раздачу римских налогов варварам [25]. Однако с точки зрения Юстиниана, заключение этого мира было разумным шагом. Он укрепил и усилил завоевания римлян на Западном Кавказе в 520-х годах; он успешно ускорил программу укрепления восточных границ‚ и он доказал достоинства проведенной им перестройки в структуре военного командования и отношений с зависимыми государствами. У Юстиниана больше не было значительных территориальных притязаний на востоке, поэтому мир с Персией с позиции силы был хорошим результатом. Император ясно понимал, что персидский шах может продать такой мир великим аристократическим семействам Ирана, которые верховодили при его дворе, только если покажет им, что он вернулся с переговоров с римским золотом – оно обладало огромной символической ценностью в идеологии Сасанидов [26]. Кроме того, Юстиниан особенно желал мира на востоке в этот период, так как новые возможности возникали в других местах.

К примеру, пока Юстиниан осаживал персов, он одновременно пытался расширить влияние империи на северном побережье Черного моря. Крым и Херсонский полуостров имели особое стратегическое значение для римских властей. Римское присутствие могло в перспективе послужить «постом перехвата информации» на западной оконечности Евразийской степи, что позволило бы Константинополю заранее узнавать о любых передвижениях на запад по направлению к его балканским территориям (и к самой столице) со стороны новых объединений кочевников или других врагов. В конце IV и в V веке римляне узнали, какую угрозу могут представлять обитавшие в степи племена. Крупное дипломатическое наступление римлян на различные гуннские племена, оставшиеся в регионе, состоялось в 528–529 годах. Эта кампания, направленная на завоевание новых союзников, обеспечила поддержку царицы Боа, но пока заключали союз с ней, «правитель живущих неподалеку от Боспора Киммерийского [Крым] гуннов по имени Грод тоже явился к императору». Летопись того времени описывает нечто весьма похожее на сознательную перестройку религиозной дипломатии, которая применялась примерно семью годами ранее, чтобы обеспечить переход на сторону Константинополя царя Лазики: «Он явился в Константинополь и был крещен. Император стал его крестным, и после, пожаловав его множеством даров, отослал его в его страну, чтобы там он охранял римские территории» [27].

Вернувшись к своему народу, Грод вскоре был убит по приказу языческих жрецов, которых привело в ярость его обращение в христианство, и особенно его стратегия по переплавке серебряных идолов, которых он затем обменивал у римлян на монеты. Гунны также напали на римский гарнизон, охранявший Боспор, и уничтожили его; этот гарнизон был основан в качестве точки контактов с крымскими гуннами. Юстиниан отомстил им, отправив морем большое войско в Керченский пролив. Это войско под командованием генерала, обладавшего недавно учрежденным титулом «комита Понтийского пролива», рассеяло гуннов [28]. Несмотря на то что обращение Грода прошло не совсем по плану, в целом стратегические цели вторжения Юстиниана в Крым были достигнуты.

К 528 году на Кавказе и в Крыму установилась характерная стратегия: вначале предпринимались согласованные усилия по привлечению правителей соседних народов в дипломатические объятия Константинополя, предпочтительно через принятие ими имперского, или православного, христианства; затем этот дипломатический ход закреплялся военным присутствием во вновь приобретенных сферах влияния империи. Использование христианства для продвижения интересов империи не было совсем уж новой практикой. Император Анастасий, к примеру, обеспечил обращение в христианство франкского короля Хлодвига примерно в 508 году, чтобы вынудить его занять проконстантинопольскую и антиготскую позицию [29]. Однако ни один император не пытался применять эту политику на стольких фронтах одновременно и при этом с таким успехом, ибо в это же время на Западных Балканах предводитель могучего германского сообщества варваров-герулов точно так же явился в Константинополь ради крещения, заключив за время своего пребывания там военный союз. Как запишет Иоанн Малала, «в тот год [528] вождь герулов по имени Греп перешел на сторону римлян и пришел в Византию с собственным войском. Он выразил почтение императору Юстиниану и попросил разрешения стать христианином. Его крестили в церкви Святого Богоявления, и император стал его крестным отцом. Щедро одарив Грепа, Юстиниан отпустил его, и тот вернулся вместе с войском на родину, получив от императора сообщение: „Когда ты мне понадобишься, я тебя извещу“» [30].

Похоже, на тот момент Греп и его сторонники осели в Северной Иллирии – области, которая, конечно же, была хорошо знакома Юстиниану и его семье. В результате союза с императором они получили разрешение поселиться вокруг города Сингидун (современный Белград), помогая таким образом еще больше усилить военное присутствие империи на тамошних территориях [31]. Прочие герулы вступили в действующие войска императора, чтобы сражаться на других фронтах: к примеру, именно они склонили чашу весов в пользу Велизария в битве при Даре.

Юстиниан не только пытался укрепить положение империи на Балканах, с успехом привлекая на свою сторону герулов и другие племена; он также старался обезопасить и усилить римские позиции, следуя по стопам своих непосредственных предшественников и вкладывая большие деньги в военную и оборонительную инфраструктуру региона. Эти инвестиции, вероятно, достигли максимума в период с 534 по 540 год, но их можно видеть и в самые первые годы правления Юстиниана. Недавно основанный город Юстиниана-Прима, к примеру, был заселен еще в 530 году. В качестве запланированного улучшения оборонительной системы Балкан Юстиниан приказывал укреплять провинциальные города, пограничные крепости и основные военные дороги. Он также укреплял города и вдали от границ – на юге до самого Пелопоннеса в Греции, обеспечивая при этом сельское население укрепленными цитаделями, в которых оно могло укрываться в случае нападения врага [32]. Император стремился в целом обеспечить балканские провинции гораздо более глубокой обороной, сведя к минимуму ущерб, который могла нанести любая грабительская атака [33]. В этой стратегии Юстиниан мог отчасти вдохновиться собственным пониманием принципов войны в этом регионе и крайней уязвимости его сельского населения. В конце концов, всевозможные укрепленные поместья и сельские гарнизоны, которые благодаря политике императора быстро распространились на Балканах, были очень похожи на Ведериану – укрепленное поселение, которое его дядя называл своим домом. На их родных землях такая сеть укрепленных поместий помогла сохранить чувство римской идентичности среди местного населения, несмотря на годы периодического владычества варваров [34]. Значит, она может оказаться полезной и в других местах.

На родине Юстиниана основание города Юстиниана-Прима, обладавшего ярко выраженным военным и религиозным характером, усилило оборонную способность региона и улучшило репутацию нового императора в глазах провинциального населения. В прочих местах на Балканах на новых оборонительных сооружениях помещали надписи, в которых подчеркивалась личная роль Юстиниана в их возведении. Слова «Юстиниан, любивший строить» или просто «Юстиниан» были найдены на нескольких подобных надписях или на формах для кирпичей в регионе у Нижнего Дуная и Черного моря (в современной Болгарии). Судя по надписям‚ недалеко от греческого города Коринф местный епископ Викторин тоже очень хотел внести свою лепту. К примеру, одно из зданий украшал текст, гласивший: «Свет от Света, истинный Бог от истинного Бога, защити императора Юстиниана и его благочестивого слугу Викторина, а также обитателей Греции, живущих согласно Божьим заповедям». Вероятно, формы для кирпичей с именем императора, восхвалявшие его строительные проекты, массово производили в Константинополе и доставляли в провинции. Юстиниан явно намеревался донести до своих подданных мысль, что он лично занят их безопасностью и что доверенная ему Господом империя будет и дальше укрепляться; он надеялся, что таким образом добьется от них и поддержки, и молитв. В случае с епископом Викторином из Коринфа эта политика явно весьма преуспела. Еще одна надпись, которую связывают с этим епископом, гласит: «Святая Мария, Матерь Божья, защити империю христолюбивого Юстиниана… вместе с обитателями Коринфа» [35].

Юстиниан умел видеть в людях талант. Эта его способность ярче всего проявлялась в сфере законодательства и управления, но нашла весьма важное применение и в военной стратегии. Очевидно, именно он разглядел потенциал Велизария (хотя тот и станет объектом расследования вследствие поражения при Каллинике в 531 году). Подобным же образом римская военная мощь на Балканах усилилась в результате того, что Юстиниан завербовал вождя гепидов по имени Мунд – он обладал реальной политической властью в регионе, грозной репутацией и собственным большим войском. Юстиниан быстро назначил Мунда командующим императорской армией на западе Балкан. Гепиды были одним из варварских германских племен, попавших под господство гуннов в V веке; после распада империи Аттилы они поселились в западной части Балкан, отобрав у римлян город Сирмий (современная Сремска-Митровица в Сербии). В 488 году готский король Теодорих, ведя свои войска с Балкан в Италию, захватил Сирмий и убил вождя гепидов – дядю Мунда. Несмотря на смерть дяди, Мунд отправился служить Теодориху в Италии, став важным военачальником. Его решение предоставить свои услуги Юстиниану было крупным успехом, а в 529–530 годах он сыграл важную роль в сдерживании нападений на римские территории – не только со стороны гуннов и бывших гуннских подданных, известных как булгары, но и со стороны собственных соплеменников-гепидов. Вероятно, Мунд был важен и во время последующих переговоров о новом пакте между римлянами и гепидами, которые в 530 году выльются в неожиданное и ничем не спровоцированное нападение на Сирмий с целью изгнать оттуда готский гарнизон [36]. Однако полезность Мунда для Юстиниана не закончится с заключением этого союза, и решимость императора завербовать Мунда говорит о том, что у него были и другие цели за пределами Балкан.

Решение мобилизовать недавно приобретенных союзников в лице гепидов в борьбе против Сирмия было, возможно, первым и самым явным признаком того, что военный фокус и интересы Юстиниана начинали сдвигаться на запад. Самой важной чертой Сирмия было то, что он стоял в ключевой точке сети римских дорог, которые вели от Наиса и Сингидуна в Италию. Ни одна армия не могла пройти по суше с территории Восточной Римской империи на Апеннинский полуостров, если она не контролировала Сирмий или если Сирмий не дал ей на это разрешения; альтернативой была Салона, которую тоже удерживали готы [37]. Следовательно, нападение римлян при поддержке гепидов неизбежно вызвало большую тревогу у верховного командования готов, по-прежнему находившегося в старой столице империи – Равенне. Политическая обстановка там становилась все более нестабильной. В 526 году после долгого и славного правления умер король готов Теодорих. Поскольку он не оставил после себя наследника мужского пола, корона в Италии перешла к его внуку Аталариху, тогда еще мальчику – на момент смерти деда ему было всего восемь лет. В результате фактическая власть в королевстве перешла к неустойчивому и подверженному влиянию разных партий совету регентов, главой которого была мать Аталариха и дочь Теодориха Амаласунта.

Это, несомненно, была выдающаяся женщина. Итальянский придворный Кассиодор особенно отмечал ее лингвистические таланты: она свободно говорила по-гречески, а также на латыни и готском языке [38]. Однако представители готской аристократии смотрели на нее с большим недоверием, поскольку знали, что, будучи женщиной, она не способна деятельно возглавить готскую армию. Они также с подозрением относились к образованию, которое она давала сыну, считая его слишком романизированным [39].

Возможно, из-за отсутствия эффективного военного руководства новое правление не сумело внушить соседям-варварам тот страх и трепет, при помощи которых их сдерживал Теодорих. По этой причине территории в Южной Галлии, где Теодорих ранее распространил свою власть, пришлось уступить франкам [40]. В самой Италии появлялись признаки все большего беззакония на местном уровне. Готские властители и военачальники на местах пользовались отсутствием в Равенне сильной фигуры, воплощавшей королевскую власть, чтобы незаконно посягать или даже отбирать поместья, принадлежавшие местным землевладельцам, что усиливало напряженность между режимом и представителями римской землевладельческой элиты [41]. Словом, у Юстиниана были все причины почувствовать уязвимость готского правления в Италии и задуматься о политическом или даже военном вмешательстве. Предпринятая попытка изгнать гарнизон из Сирмия имела смысл в контексте того, что Юстиниан начинал готовить почву именно для таких действий.

Есть явные признаки того, что многие из окружения Юстиниана, составлявшие его основной штат советников и помощников до и после его восшествия на престол, были идеологически предрасположены к осуществлению подобного вмешательства в случае возникновения такой возможности. В конце V века многим облеченным властью лицам в Константинополе было удобно убеждать себя в том, что могли испытывать многие представители западной сенаторской элиты в Италии в то время: что принудительный уход в отставку последнего жившего в Италии императора Ромула в 476 году не имел особого значения [42]. При детальном рассмотрении основная сущность империи на западе сохранилась, включая политическую, административную и культурную инфраструктуру Римской империи. Римский сенат, городские советы, римское право и римское образование остались нетронутыми; Италии не хватало лишь императора. Другие же придерживались более радикальной концепции. К примеру, Марцеллин в своей хронике высказывал мнение, что свержение Ромула в 476 году означало «гибель Западной империи римлян». Марцеллин был иллирийцем, а среди иллирийцев антиварварские настроения могли быть особенно сильны [43]. Он также служил личным секретарем (cancellarius) Юстиниана до того, как тот стал императором, так что его взгляд на события в Италии и на западе мог довольно точно отражать взгляды Юстиниана и его окружения. Для Марцеллина и тех, кто мыслил схоже, Римская империя на западе больше не существовала, и долгом императора было ее восстановить.

Если ситуация в Италии была такова, что прямое вмешательство Константинополя казалось все более возможным, то в Африке оно казалось все более необходимым. В 523 году, когда сторонник Юстиниана Хильдерих взошел на вандальский трон, он запустил важную дипломатическую переориентацию: вандалы отвернулись от Теодориха в Равенне (с которым они прежде были союзниками) и повернулись к Константинополю. В результате положение имперской, или православной, церкви в Африке тоже значительно улучшилось: преследования, которые инициировали арианские власти, прекратились (хотя есть серьезные основания полагать, что современные и по большей части православные источники всегда преувеличивали их масштаб). Хильдерих, однако, не был эффективным правителем в военном отношении, и его войска потерпели несколько серьезных поражений от берберов вдоль границ его королевства. В мире, где военное мастерство считалось главной составляющей управления и основной функцией государя, это было серьезной проблемой. Хильдерих уже был непопулярен среди вандальской аристократии из-за масштабной перестройки политики королевства, и в 530 году его сверг с трона и посадил в тюрьму его дальний родственник Гелимер [44]. Потеря столь значимого союзника была прискорбным событием, но если бы новый режим возобновил преследование православного священства в регионе, то Юстиниан, как весьма религиозный правитель, чувствовал бы себя обязанным на это отреагировать.

Любое отклонение в сторону более агрессивной политики в Италии или в Африке в большой степени сопровождалось постоянными и весьма затратными попытками Юстиниана добиться расположения папского престола. Он занимался этим еще до своего восшествия на престол и теперь продолжал это делать с большим пылом. В течение нескольких первых месяцев своего правления Юстиниан издал официальное исповедание веры, в котором подчеркивалась его решимость поддерживать и укреплять обновленный церковный союз между Римом и Константинополем, которого добился Юстин, и сообщал о своем важнейшем долге следовать «традиции и веры святой католической и апостольской церкви Господа». В 533 году Юстиниан лично напишет новому папе Иоанну II, сообщая в многословном и подробном богословском описании, как, по выражению императора, «мы поспешили сделать всех священников на востоке подданными Вашего Святейшества и объединить их этим». Дошедший до нас текст этого письма показывает, что император даже лично подписал его. «Пусть Бог, – писал он, – сохранит вас на долгие годы, святой и благочестивый отец» [45]. Но прежде чем император смог воспользоваться изменениями во власти, происходившими в варварских королевствах Африки и Италии, или каким-то образом отреагировать на них, он должен был заняться более неотложными делами в своем государстве.