Эпилог
Конец империи
Если не считать наследия римского права, то современный западный взгляд на Юстиниана сформирован главным образом чтением трудов Прокопия. В Византии Прокопия читали в основном из-за его стиля, но по мере того, как его труды стали проникать в Италию в последние дни империи, в Западной Европе его все чаще стали читать ради содержания. Пока Алеманни не обнаружил в библиотеке Ватикана «Тайную историю», наиболее известным и изучаемым произведением Прокопия был его труд «О войнах», интересовавший и немецких, и итальянских ученых, которые читали его, чтобы узнать об истории раннего Средневековья на Апеннинском полуострове и о германских народах. Во Франции работы Прокопия привлекали внимание ученых, занимавшихся юриспруденцией, которые в своих изысканиях ломали голову над фигурами Юстиниана и Трибониана. В частности, многие юристы были возмущены изображением Юстиниана со страниц издания Алеманни 1623 года. Гражданский юрист из Англии Томас Ривис заподозрил Алеманни в участии в папском заговоре, направленном на дискредитацию светских правителей, и написал «Защиту императора Юстиниана от Алеманни». Его особенно возмутили обвинения в невежестве и невоспитанности, которые Прокопий выдвигал против Юстина и Юстиниана, и созданное им впечатление, будто Юстиниан водил своего дядю за нос‚ словно старого осла. Ривис обрушился на ватиканского библиотекаря со словами: «Что бы вы сказали, если бы Юстиниана призвали из мира мертвых, чтобы он показал вам не только свод гражданских законов, которые он создал и в которых почти превзошел возможности человеческого познания, но и церкви, базилики, улицы, гавани, стены, акведуки и прочие построенные им здания, огромные размером и бессчетные количеством, впечатляющие мастерством и восхищающие красотой, и спросил бы, похоже ли это все на труды глупого грубого человека, тянущего лямку? Уж конечно, вы своим решением освободили бы его от обвинения в глупости?» [1]
К XVIII веку существовали печатные издания всех трудов Прокопия; стали появляться и их переводы на латынь и современные языки. Историки и мыслители все больше стали опираться на них в своих исследованиях истории Рима и Константинополя и их вклада в цивилизацию. XVIII век был «веком разума», эпохой Просвещения, временем, когда философы и писатели (например, Вольтер) направляли свой гнев против того, что считали мракобесием и антиинтеллектуализмом организованной религии. Это была не та атмосфера, которая способствовала бы позитивной оценке Византии вообще и Юстиниана в частности. Сам Вольтер известен тем, что отвергал историю Восточной Римской империи как «бесполезное собрание речей и чудес… позор для человеческого разума» [2]. Для коллеги Вольтера, философа Монтескье, Юстиниан был воплощением восточного деспотизма: тиран и фанатик, которым управляла жена и которого терзала зависть к Велизарию [3]. Влияние «Тайной истории» Прокопия видно здесь совершенно ясно.
Труды Прокопия (и особенно «Тайная история») также сильно повлияют на мнение о Юстиниане историка Эдварда Гиббона. Его «История упадка и разрушения Римской империи» в шести томах, опубликованная с 1776 по 1788 год, окажет наибольшее влияние на то, как англоговорящие читатели будут воспринимать императора и его правление [4]. Как писал Гиббон, «с момента возвышения и до смерти Юстиниан правил империей 38 лет, 7 месяцев и 13 дней. События, произошедшие за время его правления, привлекающие наше пытливое внимание своим количеством, разнообразием и важностью, прилежно пересказаны секретарем Велизария, искусным оратором и писателем, чье красноречие сделало его сенатором и префектом Константинополя. Следуя чередованию мужества и рабства, благосклонности и немилости, Прокопий последовательно писал историю, панегирик и сатиру о времени, в котором жил» [5].
В том, что касалось фанатичной и тиранической натуры Юстиниана, Гиббон был согласен с Монтескье и Прокопием. К примеру, он заявлял, что императором «управляло не только благоразумие философа, но и суеверие монаха». Гиббону пришлось столкнуться с тем, что история правления Юстиниана во многом опровергала его рассказ об упадке, по крайней мере до прихода чумы в 540-х годах и всех вызванных ею последствий, и Гиббон отнесся к этому очень серьезно. При Юстиниане империя росла. Законодательные достижения императора были значительны [6]. Процветали даже торговля и промышленность, отмечал Гиббон [7]. После детального обзора юридических реформ Юстиниана он предположил, что в результате именно неуместная ностальгия и разрушительная одержимость прежней Римской империей подвели императора и отравили его наследие. В частности, «почитание древности» лишь подчеркивало недостаток у императора собственного «творческого дара». Гиббон заключает: «Вместо статуи, отлитой рукой мастера, труды Юстиниана представляют собой древнюю и дорогостоящую мозаику, слишком часто состоящую из несвязанных между собой фрагментов» [8].
Но была ли такая оценка справедливой? Выдвинутые Гиббоном обвинения в непоследовательной политике, на мой взгляд, особенно ошибочны. Это результат того, что Гиббон пытался понять правление, полное выдающихся достижений, творчества и реформ, глядя на него через призму враждебного и не симпатизирующего императору взгляда Прокопия. Я бы предположил, что слишком большое внимание, которое историки уделяют Прокопию и его военным историям, давно приучило их судить о Юстиниане несправедливо, поскольку они фокусируются в первую очередь на его завоевательных войнах и их относительно недолгом успехе. Однако же западные авантюры Юстиниана всегда были главным образом оппортунистическими. С самого начала для него важнее всего было определение «православия» и реформа законодательства. Его достижения в этих двух областях сохранятся надолго.
За эту идею ухватились и другие [9]. В 1949 году, активно занимаясь выходом Британии из империи, и раздумывая о том, как обновленное Британское Содружество могло бы остаться силой во благо, занимавший пост премьер-министра после войны лейборист Клемент Эттли читал книгу Гиббона. Как Эттли писал тогда своему брату Тому, он считал, что Гиббон не вполне правильно понимал Юстиниана. Скорее, по словам автора недавно вышедшей биографии премьер-министра, «он восхищался тем, как настойчиво император распространял ценности Римской империи (такие как главенство закона) на другие народы, даже когда территория и военная сила империи уменьшились» [10]. Ценности императора не обязательно совпадают с нашими, но то, до какой степени влияние Юстиниана ощущалось по всему миру, и в восточных, и в западных обществах, на протяжении 1500 лет, прошедших с того момента, как он занял константинопольский престол в качестве единственного императора в августе 527 года, наводит на мысль о том, что Эттли был прав. Не важно, кем мы его считаем – священным императором или царем демонов, солдатом или святым, Юстиниан внес фундаментальный вклад в тот мир, в котором мы живем сегодня, и его наследие по-прежнему с нами.
