На протяжении своего правления Юстиниан вызывал сильные и противоречивые эмоции; то же самое можно сказать о его наследии после смерти. Многие его почитатели ожидаемо были церковнослужителями. В конце VII века папа римский Агафон писал о том, как «благословенная память о Юстиниане по сей день чтится всеми народами. Он был государем, который больше всех прочих государей стал поборником истины. <..> Прославлена его православная вера, которая распространилась по всему миру через его почтенные указы. <..> Этот великий Юстиниан [был] последним и величайшим из всех [императоров], чья добродетель и благочестие все обновили и сделали лучше» [1]. Однако другие будут еще долго критиковать последствия постоянных вмешательств и назойливости императора. Византийский император Лев VI (886–912) порицал Юстиниана за то, что тот создал так много законов (в виде его «Новелл») после того, как кодификация римского законодательства была, казалось бы, завершена. Результат, утверждал он, скорее внес путаницу, нежели ясность [2].

Насколько же изменил Юстиниан как личность тот мир, в котором он жил? Вероятно, в той же мере, в какой это мог сделать любой император [3]. В области внешней политики (отношений империи с Персией, Кавказом и западными королевствами) существовала глубоко укорененная связанность его решений с решениями Анастасия и Юстина I. Финансирование оборонной инфраструктуры на Балканах и римском Ближнем Востоке явно продолжило начатое теми, кто правил до него. Более того, учитывая внезапное возобновление войны с Персией, почти любой император чувствовал бы себя обязанным пересмотреть финансовую и военную инфраструктуру Римского государства – точно так же, как другие императоры могли испытывать искушение воспользоваться династическими спорами в варварских королевствах Африки, Италии и Испании, чтобы восстановить там имперский контроль. Юстиниан не был первым императором, пытавшимся объединить церковь и продвигать ее интересы, не был он и последним. Императоры и до, и после него поддерживали распространение христианской веры за пределами империи и реформы законодательства внутри нее [4].

Однако Юстиниан проводил эту политику с непревзойденной энергией и решимостью, используя таланты своих военачальников в боях и своих советников при дворе (Велизария, Трибониана, Иоанна Каппадокийца, Феодора Аскиды и прочих). Во время самого активного периода своего правления он также фактически был соправителем, которому оказывала поддержку и помощь и которого часто направляла и помогала ему сосредоточиться неукротимая Феодора. Если мы можем говорить об «эпохе Юстиниана», то это была и ее эпоха [5]. Но главное, одержимость Юстиниана законом и богословием вдохновляла и поддерживала многие стратегии, которые внесут вклад в самое долговечное его наследие – то, что окажется гораздо прочнее, чем его военные достижения. При его покровительстве мы видим последний (и возможно, величайший) расцвет римской законодательной мысли и блестящую квинтэссенцию 1000 лет юриспруденции; все это определит форму, в которой римская юридическая культура перейдет к потомкам не только в самой империи, но и далеко за ее пределами. Кроме того, император внес свой вклад в один из самых творческих периодов в истории христианской религиозной мысли, опиравшийся на богатое интеллектуальное наследие греческой философской традиции, чтобы придать вере большую понятийную сложность и тонкость, и определивший то, как христианская традиция будет восприниматься в Средние века и на Востоке, и на Западе. Он поощрял своих архитекторов в строительстве церкви, которая станет величайшим сооружением средневекового христианского мира и навсегда изменит архитектуру. События его правления приведут к возникновению прекраснейших литературных произведений, когда-либо созданных на греческом языке. Историк Прокопий Кесарийский, возможно, и был едким критиком императора, но о чем бы он стал писать, если бы не начатые Юстинианом войны? К добру или к худу, но в итоге Прокопий был обязан своим вдохновением Юстиниану.

Часто считают, что VI век стал временем сужения интеллектуальных горизонтов. Наоборот, литература, появившаяся в Константинополе при Юстиниане и в ответ на его политику, говорит о том, что император был главной персоной, стимулировавшей период необыкновенной оригинальности и творческой изобретательности, который продлится и после его правления. Конец этой волне творчества положила не склонность Юстиниана к тоталитаризму, а культурная дезориентация и ущерб, вызванные вторжениями вначале персов, а затем арабов в VII, VIII и IX веках. Юстиниан поощрял христианизацию интеллектуальной культуры империи точно так же, как через строительство церквей он внес фундаментальный вклад в масштабную христианизацию городского пейзажа в Константинополе. Но в то же время некоторые люди при его дворе пытались защитить ключевые элементы высокоинтеллектуального культурного наследия империи от критики самых крайних и бескомпромиссных сторонников христианства, которые считали, что лишь изучение Библии было истинным образованием [6]. Юстиниан был ярым поборником веры, но не был при этом ограниченным, а при его дворе находились люди самых разных взглядов и происхождения. Император любил обсуждения и споры на разные темы, от божественных до мирских, и окружал себя людьми, идеи которых считал интересными и стоящими [7].

Легко предположить, что следующие средневековые правители Византии и других государств находились под большим влиянием Юстиниана и что они брали его за образец того, как нужно править. Несомненно, со многими из них дело обстояло именно так, и они считали его воплощением деятельного и благочестивого императора. Однако ирония судьбы, возможно, состоит в том, что с учетом количества пропаганды, распространенной двором Юстиниана, и решимости, с которой император публично превозносил сам себя, даже в Константинополе не все так считали [8]. В Византии, как и в других местах, наследие Юстиниана будет распространяться скорее через его труды, нежели через неизменную память о нем как о человеке. Память о нем будет осложнена и тем, что император умер, по-прежнему будучи не в ладах с некоторыми элементами государственной церкви. Есть свидетельства, что его считали святым уже в VII веке (и его, и Феодору почитают в восточной православной традиции и сегодня), но этот статус был очень спорным [9]. Как мы уже видели, многие из тех, кто жил в правление Юстиниана, его возненавидели, и тот, кто для одних был святым, для других оставался демоном.

По понятным причинам самое ревностное поклонение памяти Юстиниана будет в Константинополе. Средневековый город, в который паломники и другие гости будут прибывать еще на протяжении почти тысячи лет, по сути, имел тот вид, который придал ему Юстиниан после перестройки, с великолепным куполом Св. Софии и конной статуей Юстиниана, возвышающимися на фоне неба [10]. Ясно, что, глядя на эти долговечные сооружения, по крайней мере некоторые люди ощущали, что именно так и должен восприниматься император. В Х веке над аркой в паперти храма Св. Софии была выложена прекрасная мозаика. Изображение на ней видно и сегодня. На главном панно изображена Дева Мария (Богородица), которая с V века стала считаться небесной покровительницей города. Слева от нее – император Константин, склонивший голову и приносящий город ей в дар. Справа стоит пожилой Юстиниан, с косматыми и седыми волосами и бородой; он тоже склонил голову, а в его руках – храм Св. Софии, который он преподносит Богородице. Изобразив Юстиниана на почетном месте справа от Девы Марии, художник хотел показать, что император был более великой личностью, чем даже сам Константин (которого все считали святым, «равным Апостолам») [11].

В Византии Юстиниана будут помнить за его памятники и строительные работы, за его преданность вере и вклад в христианское учение и как законодателя. И действительно, опубликованные императором законы и проведенная им кодификация римского законодательства (все это вскоре будет переведено на греческий язык) составит не просто фундамент и основу, но главную часть византийского мирского и церковного законодательства до конца существования империи [12]. Следующие императоры будут дополнять его или еще больше сокращать, но никто никогда не превзойдет законодательных достижений Юстиниана. Оно перейдет из Константинополя в мир православных славян, которые в последующие века все чаще будут принимать христианство [13].

До некоторой степени император запомнится и как завоеватель. Однако интересно, что западные завоевания Юстиниана (которые так заметно представлены в современных оценках его правления) получили относительно мало внимания со стороны историка VI века Иоанна Малалы, который писал на более доступном греческом, чем Прокопий, и потому мог охватить более широкий, хотя, возможно, менее связанный с политикой круг читателей. Рассказы о военных кампаниях в важной летописи IX века, написанной монахом Феофаном и опиравшейся на труды Прокопия и других византийских авторов (находившихся по большей части под его же влиянием), приписывали победы Юстиниана Велизарию, вокруг которого возникнет целый пласт порой весьма художественной романтической литературы [14]. Войны Юстиниана были важны для Прокопия, потому что он принимал в них участие и потому что они давали ему возможность проявить свой выдающийся литературный талант. Вероятно, многие подданные Юстиниана и их потомки куда меньше интересовались его военными достижениями, чем мы порой предполагаем. Более поздние поколения византийцев читали Прокопия не потому, что им были интересны темы, на которые он писал; их главным образом привлекало то, как он это делал. Его считали мастером стиля [15].

Память о Юстиниане была запечатлена в умах многих императоров, правивших в Константинополе на протяжении следующих веков. Для них, по выражению Сирила Манго, христианская империя Юстиниана стала «миражом…> идеалом, к которому нужно стремиться, но которого невозможно достичь» [16]. Возможно, для их подданных дело обстояло иначе. К примеру, поразительно, что путеводитель VIII века по памятникам города, полный подробных сведений о старине, дает очень мало информации об императоре (хотя автор и упоминает его вместе с Константином как «нового апостола»). В XIII и XV веках случалось, что смотревшие на конную статую императора не были уверены, изображает ли фигура на коне Юстиниана, Ираклия или Константина [17]. Порой казалось, что даже народная память о покровительстве императора храму Св. Софии вот-вот сотрется: в IX веке, после того как беспутный император Михаил III (866–867) похвастался, что его будут помнить вечно благодаря особенно прекрасным конюшням, которые он построил, один из его придворных напомнил ему, что «Юстиниан построил храм Св. Софии, украсив его золотом, серебром и драгоценными жемчужинами, но память о нем больше не существует, а вы, император, построили место для отдыха лошадей и конского навоза и утверждаете, что вас за это будут помнить?» [18]

Наверное, большинству жителей средневекового Константинополя было чем заняться, помимо того, чтобы беспокоиться о том, кто что построил, а литературные вкусы и интерес к истории даже у представителей более образованных слоев общества почти наверняка были куда более непритязательными, чем мы порой воображаем. Если представить долгосрочную эффективность усилий Юстиниана по самовозвеличиванию в более широкой перспективе, то в последующих византийских летописях чаще всего будет повторяться один эпизод из времени, когда он правил, и это будет не завоевание Велизарием Африки и не кодификация римских законов, а прибытие в Антиохию в 530 году дрессированной собаки [19]. Среди прочих трюков собака демонстрировала умение определять монеты, выпущенные разными императорами, а также находить и показывать беременных женщин и прелюбодеев среди зрителей, которых это очень забавляло, но, несомненно, заставляло и понервничать.

Как бы ни менялись воспоминания о Юстиниане в Константинополе и остальном византийском мире с VI по XV век, построенные им памятники в «верховном городе» (как сам он называл его в своих законах) останутся главными для идентичности и духа жителей и будут иметь особенно знаковый статус в умах православных христиан (и греков, и славян). Когда в XIV веке сообщили, что сфера (которую к тому моменту считали яблоком) выпала из руки конной статуи Юстиниана, многие восприняли это как знак надвигающейся гибели [20]. 29 мая 1453 года, когда османские войска прорвались за стены города, многие жители укрылись в великой церкви Юстиниана – храме Св. Софии, где, как считали некоторые, их спасут ангелы. Однако ангелы так и не явились. После того как захватчики взяли церковь штурмом и убили находящихся внутри, 21-летний султан Мехмед II вошел в храм и приказал, чтобы его немедленно превратили в мечеть, которой он является и сегодня. Когда его муэдзин пропел с кафедры исламский призыв к молитве, султан взобрался на лишенный покрова алтарь, чтобы помолиться. Воздав должную благодарность Аллаху за свою победу, Мехмед, как рассказывают, нанес визит в разрушенные залы старого дворцового комплекса рядом с храмом, по коридорам которого некогда ходил Юстиниан. Там он прошептал слова персидского поэта: «Сова кричит невбет на могиле Афрасиаба, и паук несет службу пердедара в императорском дворце» [21].

Еще до завоевания Константинополя османами наследие Юстиниана имело большое значение для исламского мира. Ученые, занимающиеся ранней историей ислама, в последние годы все больше осознают фундаментальный вклад законов Юстиниана в идеологическое и юридическое развитие Омейядского халифата VII–VIII веков. Идеи, позаимствованные из кодекса Юстиниана, повлияли на то, как халифат укреплял власть ислама на территории Ближнего Востока‚ и на то, как продолжала формироваться сама религия ислама [22]. К примеру, в халифате мусульмане фактически были привилегированной кастой, которая управляла немусульманскими общинами, которые получали статус зимми – подчиненных народов, обладавших правами, но меньшими, чем те, которыми пользовались мусульмане, и лишенные определенных привилегий и профессий. Вполне возможно, что эта система развилась на основе «конфессионального государства», учрежденного Юстинианом во многих землях, которыми теперь правили арабы (в Сирии, Палестине и Египте). Разница заключалась в том, что православные христиане теперь находились в числе подчиненных, а не привилегированных. Когда в XVI веке османский султан Сулейман Великолепный кодифицировал османские законы похожим на Юстиниана образом, его стали называть Кануни (законодатель) – это слово произошло от греческого слова, означавшего «правило» или «закон» (kanon) [23].

Решение Мехмеда превратить храм Св. Софии в мечеть (даже сохранив его изначальное христианское название, что было уникальным случаем) будет иметь далеко идущие последствия для Османской империи [24]. Это означало, что архитектурный стиль, пионерами которого стали Юстиниан и его инженеры, с этих пор станет образцом для убранства мечетей по всей Османской империи. Сам Мехмед II скопировал его при строительстве великой мечети, известной как мечеть Фатих, возведенной на месте церкви Святых Апостолов, которую он сровнял с землей. Подобным же образом Сулейман Кануни намеренно подражал убранству храма Св. Софии, когда собирал по всей империи мраморные колонны для своей новой мечети. Таким образом, через великую церковь влияние Юстиниана сохранялось в Константинополе даже несмотря на конец империи, которой он был так предан. Однако его конную статую и колонну, на которой она стояла, снесли. Согласно легенде, распространенной среди оставшегося в Константинополе XVI века греческого населения, Мехмед II лично разбил статую собственной булавой. После того как он это сделал, наблюдавшие за ним греки сказали ему, что статуя была талисманом, защищавшим город от чумы. В тот же год разразилась эпидемия, и султан бежал в Бурсу [25]. Учитывая, что статую воздвигли сразу после первого появления бубонной чумы в Константинополе в начале 540-х годов, мысль о том, что она давала жителям защиту от этой болезни, вполне могла укорениться в подлинной народной памяти [26].

Память о Юстиниане на раннесредневековом Западе вначале оказалась фрагментарной и разнородной. Один из главных франкских авторов VI века, Григорий Турский говорит об императоре относительно мало, в то время как испанский историк VII века Исидор Севильский настроен по отношению к нему решительно неприязненно. Вероятно, в этом нет ничего удивительного. Исидор категорически возражал против присутствия империи в Испании и радовался тому, что оно закончилось в 620-х годах (несмотря на то что его семья была, вероятно, восточного происхождения) [27]. В конце правления Юстиниана империя находилась в военном противостоянии с франками в Северной Италии, так что и Григорий вряд ли был склонен лезть из кожи вон, восхваляя покойного правителя [28]. Английский историк VIII века Беда Достопочтенный о нем едва упоминает [29].

Самое восторженное описание его правления в западных средневековых источниках можно найти в трудах итальянского историка VIII века Павла Диакона. Его восторги в адрес Юстиниана заслуживают особого внимания, не в последнюю очередь потому, что он считал себя лангобардом. По мнению Павла, Юстиниан руководил Римской империей «с успехом, ибо он был удачлив в ведении войн и достоин восхищения в гражданских делах». Подводя итог военным победам Юстиниана, он писал: «С помощью патриция Велизария он подчинил персов, и благодаря тому же Велизарию почти уничтожил государство вандалов, захватил их короля Гелимера, а также вернул Африку в римское управление спустя 96 лет. Опять же силами Велизария он победил готов в Италии и захватил в плен их короля Витигеса. Он подчинил мавров, которые впоследствии наводнили Африку. <..> Подобным же образом он подчинял и другие народы по праву войны». Павел считал, что за эти достижения Юстиниан «заслужил право называться Alamanicus, Gothicus, Francicus, Germanicus, Anticus, Alanicus, Vandalicus и Africanus» [30].

Далее Павел хвалит Юстиниана за его законодательные реформы и с одобрением отмечает, что «этот же император также построил в Константинополе в честь Господа нашего Христа, который есть мудрость Бога Отца, церковь, названную греческим именем Ἁγία Σοφία, что значит «Премудрость Божия». Мастерство в этой церкви настолько превосходит все прочие здания, что нигде в мире не найти ей подобного. Этот император был католиком в вере, честным в своих деяниях, справедливым в своих суждениях, и потому для него все складывалось к лучшему» [31]. Ту же самую оценку Юстиниану даст в XII веке разносторонне образованный австрийский епископ Оттон Фрейзингский, который в своей хронике рассказал о том, как «этот весьма ревностный христианский монарх‚ если можно так выразиться, воскресил свое царство из мертвых» [32].

Если вспомнить, что Юстиниан унизил папу Вигилия, вынудил его осудить «Три главы» и навязал это осуждение западной церкви, о нем на удивление хорошо отзывается Liber Pontificalis (Книга понтификов) – наш главный источник из Рима. В ней он описывается как «набожный человек с величайшей любовью к христианской религии» и «весьма благочестивый император». Начиная с VII века франкские источники будут рассказывать легенды о близкой дружбе Юстиниана с Велизарием, в том числе и о том, что они встретили своих будущих жен, Феодору и Антонию, вместе проведя ночь в публичном доме. В одной из версий обе женщины принадлежали к исполинской расе амазонок [33]. В этом смысле легенда, вероятно, скорее отражала характер Феодоры, а не ее миниатюрное сложение.

Результаты строительных работ Юстиниана и другие связанные с ним места будут приковывать к себе внимание на Западе на протяжении всего Средневековья. Есть мнение, что дворец первого императора франков Карла Великого, построенный в Аахене в 790-х годах, был спроектирован по образцу базилики Сан-Витале в Равенне, где находятся великолепные и до сих пор сияющие мозаичные изображения Юстиниана и Феодоры [34]. Паломники и крестоносцы, проходившие и проезжавшие через Константинополь, или западные рыцари, служившие там византийским императорам, привозили оттуда воспоминания и описания памятников, воздвигнутых Юстинианом. К примеру, автор «Приключений сэра Джона Мандевиля», одного из самых популярных и фантастических произведений позднесредневековой литературы о путешествиях (предполагают, что авторство принадлежит рыцарю из моего родного города Сент-Олбанса), приводит в нем захватывающее описание Константинополя, которое явно было создано уже после того, как конная статуя Юстиниана уронила свой globus cruciger (державу): «Там [в Константинополе] находится лучшая церковь мира, и самая прекрасная, и это церковь Святой Софии. А перед церковью Святой Софии находится изображение императора Юстиниана, обильно покрытое позолотой; и оно выполнено в виде фигуры на коне и в короне. Эта фигура некогда держала в руке круглое золотое яблоко, но оно давно выпало из ее руки. И люди говорят, что падение яблока – знак, что император утратил большую часть своей власти» [35]. Но на Западе, как и на Востоке, самые важные аспекты наследия Юстиниана будут передаваться скорее через политику, культуру и законы, нежели через непосредственную память.

Парадоксальным образом одним из самых значительных вкладов Юстиниана в развитие средневекового Запада стала его роль в создании института папства. Несмотря на то что он унижал папу Вигилия и навязывал свою религиозную волю в Италии и в Африке, в своей «Прагматической санкции» император считает именно папу, а не сенат главной точкой соприкосновения между Римом и властями империи [36]. Конечно, многие сенаторы покинули город, но они вернулись бы, если бы оно того стоило. Юстиниан также подтвердил статус папы как главного посредника между Константинополем и теми, кого император называл «всеми известными жителями Запада» [37]. Средневековое папство, которое достигнет вершин власти в качестве «папской монархии» в XI веке, можно в конце концов рассматривать как продукт политической и религиозной деятельности Юстиниана. Величайший из средневековых пап, Григорий I, который в конце VI века многое сделает для развития институциональной власти папства и который был его лучшим богословом, был преданным сторонником «неохалкидонской» доктрины Юстиниана [38].

Законодательный вклад Юстиниана на Западе также был огромен. Император планировал, что его реформированный свод законов будет применяться ко всей империи, поэтому «Дигесты» и «Институты» пришлось переводить на греческий ради говоривших на этом языке студентов; точно таким же образом ученые в Константинополе переводили «Новеллы» Юстиниана (написанные в основном по-гречески) на латынь [39]. В конце 550-х годов ученый по имени Юлиан, которого называли «самым прославленным учителем из Константинополя», опубликовал краткое изложение законов Юстиниана на латыни, изданных в период с 534 по 557 год [40]. Похоже, этот текст добрался до Рима, где вместе с другим переводом «Новелл» под названием Authenticum («Подлинный») стал основой обучения юриспруденции в школе юстинианского римского права, которая работала в городе вплоть до VIII века, предположительно при поддержке папы [41]. Оттуда знание о римском праве Юстиниана распространилось на запад при содействии папы и через церковное законодательство. До XI века римское право будет известно там именно в виде сборника, составленного Юлианом [42].

Таким образом, кодекс Юстиниана никогда полностью не исчезал на средневековом Западе. Уникальный манускрипт «Дигест» VI века, вероятно написанный в Равенне и затем попавший в Амальфи, показал, что созданная императором квинтэссенция римской юридической науки постоянно циркулировала в Южной Италии с VI по XII век, и знание о ней продолжит распространяться оттуда [43]. Однако текст Authenticum вышел из употребления, пока его вновь не обнаружили в Болонье примерно в 1100 году, и начиная с XI–XII веков юридические тексты Юстиниана (в том числе и латинские постановления, включенные в кодекс Юстиниана) станут предметом возобновившегося интенсивного изучения по мере того, как находились и копировались оставшиеся рукописи [44]. Вначале в Италии, а затем и во всем латинском христианском мире эти труды будет заимствовать и использовать новый класс секретарей и ученых, чтобы описывать и упорядочивать окружающий мир, так что законодательство и юридические сборники Юстиниана станут основой «общего права на Европейском континенте» [45]. Все останется именно так до XIX века, когда Наполеон заменит унаследованный свод норм гражданского права своим собственным кодексом [46]. Местное общее право сохранится лишь в Англии, но даже там законы Юстиниана будут оказывать большое влияние на законодательную мысль [47]. В результате возрождения римского права в Средние века возрастет и интерес к Юстиниану. Именно благодаря его юридическим достижениям итальянский поэт XIV века Данте Алигьери решил поместить Юстиниана во второй круг Рая, посвятив ему целую песнь, в которой император заявляет:

Однако как же светские и церковные власти в XII, XIII и XIV веках использовали законодательство Юстиниана на практике? И вновь именно здесь мы наблюдаем наибольшее влияние императора. Законы, сформулированные в совершенно ином мире позднеантичного Востока (к примеру, законы по контролю за сельскохозяйственными работниками coloni adscripticii на больших поместьях)‚ будут использоваться на латинском Западе для определения юридического статуса средневековых крепостных. Другими словами, законодательство Юстиниана сыграет важнейшую роль в институционализации того, что историки традиционно именуют феодализмом. Законы и юридические понятия, пришедшие из мира Юстиниана, будут со временем перенесены европейскими державами в Новый Свет, где их станут применять на гасиендах и плантациях, куда сгоняли местное население и привезенных рабов. Относительная простота, с которой римское право Юстиниана, касавшееся колонов и рабов, стало применяться в новых условиях, показывает нам многие из экономических и социальных обстоятельств, в которых подобное законодательство изначально появилось [49].

Возрождение кодекса Юстиниана совпало с тем, что выдающийся историк средневекового христианства Р. И. Мур назвал «постоянным изменением» в западном обществе, при котором «преследование стало обычным делом». «То есть дело не в том, – продолжает он, – что люди подвергались насилию, а в том, что намеренному и социально одобряемому насилию через установленные правительственные, юридические и социальные институты стали подвергаться группы людей, обладавшие общими характеристиками, такими как раса, религия или образ жизни; и что сама принадлежность к подобным группам могла считаться основанием для такого преследования». Этот процесс стал результатом роста государства в XI–XII веках и связанного с ним возникновения канцелярской элиты, которая использовала преследование как «инструмент для укрепления своей власти над обществом в целом» [50]. Преследуемые группы состояли из тех, кого считали аутсайдерами в мире латинского христианства: еретиков, инакомыслящих, людей с сексуальными отклонениями и евреев. По сути, это были те же группы, которые сделал своей мишенью Юстиниан, и преследовали их на основании юридических принципов, основанных на законах Юстиниана. Мур описывает XI–XIII века как время «формирования общества преследования», и оно в итоге приведет к судам над еретиками и к публичным сожжениям, которые в воображении людей ассоциируются с ужасами инквизиции или с судебными процессами над вальденсами и альбигойцами [51]. Однако изначальное юридическое влияние на это «общество преследования» восходит к Юстиниану [52].

Таким образом, представление Юстиниана об истинно христианском обществе в полной мере реализуется в мире латинского запада в XI–XII веках при помощи юридических источников, созданных в Константинополе в VI веке. В одном важном отношении это станет горькой иронией: могила в церкви Святых Апостолов, куда положили тело Юстиниана, будет разграблена не в 1453 году, когда Мехмед Завоеватель разрушил церковь после захвата Константинополя; она уже была разграблена в 1204 году, когда в городе разбойничали крестоносцы. Тогдашний византийский историк Никита Хониат описал сцену, как они разбили и раскрыли могилу: «Обнаружив, что тело императора Юстиниана не разложилось за долгие века, они смотрели на это зрелище как на чудо, но это совершенно не помешало им присвоить лежавшие в могиле ценности. Другими словами, западные народы не щадили ни живых, ни мертвых, но демонстрировали полное равнодушие и непочтительность ко всем – и Богу‚ и его слугам» [53].