Долгая жизнь Юстиниана для одних была причиной изумления, для других – сильнейшего раздражения. Его любимая Феодора умерла 28 июня 548 года, возможно‚ после борьбы с раком. У нас нет рассказов современников о ее последних минутах или ее похоронах. Прокопий просто сообщает, что она «заболела и покинула этот мир» [1]. Противники Халкидонского собора будут помнить ее как «чрезвычайно верующую императрицу» [2]. Даже сторонники собора признавали, что Феодора «умерла благочестиво» [3]. Император велел похоронить ее в церкви Святых Апостолов в мавзолее, который по его приказу построили для нее и для него самого [4].

Трудно представить себе, какое психологическое и эмоциональное воздействие оказала на Юстиниана смерть женщины, которую он полюбил и на которой женился‚ несмотря на противодействие тетки, и которая была его постоянной спутницей, самой верной сторонницей и даже соправительницей на протяжении более 25 лет. Разумеется, совокупный эффект событий конца 530-х – начала 540-х годов (изменение климата, чума, военные провалы и смерть любимой женщины) привел к тому, что император, который и так всегда был увлечен богословием, стал все больше обращаться к религии. Он также стал больше времени проводить с близкими родственниками и старыми союзниками. Как мы уже видели, Велизарий отправил свою жену Антонину в Константинополь, чтобы просить Феодору убедить Юстиниана отправить дополнительные войска на запад. Узнав по прибытии, что императрица умерла, Антонина вместо этого предложила Юстиниану вызвать мужа обратно в Константинополь, что он и сделал. Император даже призвал к себе Иоанна Каппадокийца, хотя, чтобы удалить его от политических стычек (и уничтожить любые притязания на трон, если они у Иоанна были), он приказал насильно посвятить его в церковный сан. Растущая увлеченность Юстиниана религией и возвращение Велизария вначале заставили оставшихся в Италии полководцев забеспокоиться о том, что он утратил интерес к западным кампаниям [5]. Должно быть, многие задавались вопросом, не закончились ли силы у империи и как долго еще протянет сам Юстиниан. Однако император и его окружение все же обрели некоторое спокойствие и собранность, и 550-е годы стали временем важных инициатив и вмешательств.

Эти последние годы продемонстрируют поразительное постоянство и цикличность вопросов и забот, возникавших в правление Юстиниана. К примеру, когда в 559 году он вошел в город, чтобы помолиться в церкви Святых Апостолов и зажечь свечи у могилы Феодоры, он, вероятно, увидел бы перед собой то же самое зрелище, которое «предстало перед его глазами, когда он впервые ступил туда [в Константинополь]» около 70 лет назад [6]. С того времени он проводил почти всю свою жизнь в нескольких шагах от Большого дворца или в его стенах. До этой церемонии Юстиниан провел несколько месяцев за пределами столицы – он и его свита проехали около 65 миль вдоль побережья Мраморного моря до Селимбрии (современный Силиври), где император наблюдал за восстановлением защитных сооружений, поврежденных землетрясениями и атаками гуннов [7]. Попытки сдержать агрессию варваров, укрепить империю и возместить ущерб были постоянными заботами в правление Юстиниана, но путешествовать было для него непривычно. Вполне возможно, что пожилой и‚ вероятно‚ больной император предпринял поездку на этот морской курорт для поправки здоровья и что была придумана история, чтобы объяснить и оправдать его отсутствие (в том числе и для самого императора-трудоголика). После его возвращения весть о том, что император страдает от головных болей и отказывается принимать сенаторов, стала причиной слухов, будто он умер, что привело к панической скупке товаров в Константинополе. Лишь решение властей «зажечь по всему городу огни, чтобы показать, что император здоров»‚ успокоило население [8].

Начиная с переписки с папой Гормиздом в 518 году и до дискуссий об афтартодокетизме в 564-м, Юстиниан проявлял неизменный интерес к деталям христианской веры и глубокую личную набожность. Скорее всего, после смерти жены он не имел сексуальных отношений (он поощрял вдовцов поступать таким же образом в законе, опубликованном всего через три месяца после кончины Феодоры), а целомудрие вполне мог блюсти и задолго до этого [9]. В 563 году Юстиниан снова уехал из города, на этот раз его отсутствие объяснили паломничеством в святилище архангела Михаила и Святых Ангелов в городе Гермия в Анатолии, которое он совершил «во исполнение обета» [10]. Это место также славилось своими термальными водами, которые, как считалось, обладали лечебными свойствами [11]. И снова мы можем сделать вывод о том, что причины отсутствия императора в Константинополе могли быть и официально озвученными, и медицинского свойства.

Похоже, предпринимались согласованные усилия для того, чтобы показать подданным, что Юстиниан здоров, деятелен и занимается делами. Те из наших источников, которые основываются в основном на официальных объявлениях и утверждениях (такие как «Хронография» Иоанна Малалы и более поздние работы, опиравшиеся на его рассказы), продолжали делать упор на военную бдительность императора и планы по строительству: к примеру, около 559 года он приказал построить мост через реку Сангарий, и это событие прославил в своем произведении придворный поэт Павел Силенциарий [12]. Другие же пришли к выводу, что император угасает и его власть наконец ослабевает. Описывая атаки гуннов в 559 году и сетуя на постоянную нехватку войск, историк Агафий считал, что, хотя в прежние дни «император покорил Африку и всю Италию и в результате этих эпохальных кампаний был почти что первым из правителей Византия, ставшим autokrator [единоличным правителем] римлян, как на словах, так и по сути, он совершил эти и прочие подвиги, будучи еще в полном расцвете молодости, но теперь, в свои клонящиеся к закату годы, когда к нему пришла старость, он, казалось, устал от энергичной политики и предпочитал сталкивать своих врагов между собой». В результате, продолжает Агафий, чиновники, служившие в окружении императора или под его началом, «воспользовались возможностями, которые предоставило им его апатичное состояние», чтобы вновь игнорировать приказы императора и набивать карманы за счет империи [13].

Последние годы императора на троне были отмечены все большей изоляцией, склонностью полагаться на советы узкого круга пожилых людей, многих из которых он привел с собой во дворец почти 40 лет назад, и все более выраженной религиозной нетерпимостью и навязчивыми идеями [14]. Как замечает Прокопий, император всегда был готов убивать, чтобы обезопасить свое пребывание на троне или в погоне за мечтами об имперской славе, которые могли и не разделять те, кого он «освобождал». Он горячо верил в то, что подобное кровопролитие оправдано высшей целью, которой он служит, и был глубоко уверен в своем божественном предназначении. Он считал, что действует из благочестия и «человеколюбия» (хотя его враги считали, что им движут личные амбиции и демонические силы). Он продолжал обеспечивать свою безопасность от интриг и заговоров тем, что не выделял явного фаворита или потенциального наследника трона, вокруг которого могли бы объединиться надежды на смену порядков. Во многих отношениях он был воплощением не только христианского императора, но и современного автократа. Чего ему, возможно, недоставало (по крайней мере после смерти Феодоры и к концу его правления), так это безжалостности современных диктаторов, когда дело касалось подозреваемых в организации заговоров против него. Таких людей очень редко казнили – возможно, благодаря тому, что император желал публично демонстрировать принципы христианского милосердия и прощения, от соблюдения которых его покойная жена вполне могла его отговорить. Император все больше вел себя подобно христианским праведникам, которые периодически появлялись при его дворе и порой бранили его. К примеру, рассказывают, что после мощного землетрясения 557 года «император не надевал венец в течение 40 дней, и даже на святое Рождество Христа он пошел в церковь без него. Он прекратил традиционные обеды в Зале Девятнадцати лож [церемониальный зал в Большом дворце], а сэкономленные деньги раздал бедным» [15].

Особенно поражает то, что Юстиниан полагался на старых военачальников. Нарсесу было далеко за 70, когда он обеспечил и укрепил контроль империи над Италией. Либерию наверняка было под 90, когда он повел войска в Испанию. Велизарию было, вероятно, около 60, когда в 559 году Юстиниан вернул его ко двору, чтобы помочь изгнать кутригуров из Фракии. Как отметил один из современных комментаторов, «более пожилые люди принадлежали к поколению Юстиниана и потому были ему лучше знакомы, и к тому же слишком стары, чтобы пытаться занять его место», хотя Велизарий в 560-х был моложе, чем Юстин I, взошедший на трон в 518 году, и за ним, вероятно, все еще нужно было внимательно следить. Император пытался обеспечить себе политическую защиту, отдавая предпочтение членам своей семьи: к началу 560-х годов два сына его покойного двоюродного брата Германа (Юстин и Юстиниан) и племянник императора Марцелл (сын его сестры Вигилантии) были среди немногих сколько-нибудь важных военачальников из молодого поколения. Еще один сын Вигилантии, тоже Юстин, был назначен на важный придворный пост куропалата и стал одним из тех, кого послали арестовать несчастного папу Вигилия в 551 году [16]. Похоже, император особенно ценил того Юстина, который был военачальником. Решимость Юстиниана назначать родственников на важные и влиятельные посты не обязательно означала, что он вовсе утратил умение видеть в людях таланты.

Юстиниан сумел пережить многих своих самых суровых критиков и стойких оппонентов; однако ясно, что многие устали от его суровой и автократической манеры правления и что в ожидании его смерти при дворе начались интриги. Смерть ведь все равно должна была прийти за ним в какой-то момент. После излечения императора от головных болей в 559–560 годах, когда по Константинополю распространились слухи о его смерти, двух высокопоставленных придворных и сенаторов Георгия и Этерия обвинили в интригах, направленных на то, чтобы посадить на трон некоего Феодора, чью предполагаемую кандидатуру поддержал и городской префект Геронтий. После спешно проведенного расследования предполагаемых заговорщиков оправдали, а у главного обвинителя конфисковали собственность, и он бежал из города. В следующем году едва удалось предотвратить полномасштабный заговор отрядов дворцовой стражи, располагавшихся во Фракии, которым урезали жалованье; помогло вмешательство того самого Феодора, которого перед тем подозревали в том, что он замахивается на престол. Вскоре после этого придворный по имени Земарх был обвинен двумя родственниками императрицы Феодоры в том, что он «говорил множество ужасных вещей об императоре». Примерно в это же время произошло крупное восстание и вспышка насилия, организованные цирковыми партиями; как мы уже видели, это часто бывало верным признаком того, что придворные или члены сената ведут борьбу за политические позиции, пытаются демонстрировать силу и купить поддержку жителей столицы [17].

В ноябре 562 года был в последнюю минуту предотвращен заговор с целью убийства императора, в котором участвовали люди с большими связями. На протяжении предшествующих десятилетий империи все больше не хватало денег, и в результате уровень налогообложения стал резко расти с 540-х годов [18]. К 560-м даже император начал ощущать на себе нехватку средств и, как сообщали, силой добился нескольких займов от сообщества банкиров Константинополя; эти деньги он частично использовал, чтобы оплатить «зрелище с роскошным освещением» в честь открытия новой церкви, посвященной святой мученице Феодоре [19]. Недовольство некоторых банкиров этими займами соединилось с более масштабной неприязнью к режиму и желанием посадить на трон нового императора. События достигли кульминации, когда три человека (некий Аблабий, которого называют «бывшим сочинителем музыки», возможно, связанный с Ипподромом и цирковыми партиями; банкир по имени Марцелл; и Сергий, племянник того самого Этерия, который был замешан в заговоре 560 году) замыслили убить императора в обеденном зале Большого дворца в конце его вечерней трапезы; им должны были помочь работавшие во дворце знакомые [20].

Один из тогдашних источников сообщал, что Аблабию заплатили значительную сумму – 3600 solidi, чтобы он помог осуществить заговор Марцелла, но он проговорился о нем двум высокопоставленным знакомым. Один из них вначале предупредил императора, а затем арестовал заговорщиков, при которых оказались мечи и кинжалы [21]. Марцелл немедленно закололся и умер. Сергия допросили и «убедили» назвать в качестве соучастников двух других банкиров, а также одного члена семьи ушедшего в отставку Велизария. Когда этих трех человек арестовали и допросили, они «дали показания и свидетельства против патриция Велизария» [22]. Интересно, что чиновник, занимавшийся этим расследованием, был префектом (то есть городским префектом Константинополя, эта должность подразумевала и обязанности судьи) по имени Прокопий. Был ли этот Прокопий-префект тем же человеком, что и Прокопий-историк, который прежде служил Велизарию, но разочаровался в нем? Мы не можем знать наверняка, но это остается интригующей версией. Хроники пишут, что многие придворные бежали и что император объявил о поиске заговорщиков на заседании императорского совещательного совета, или silentium. На нем присутствовали Велизарий и константинопольский патриарх Евтихий, который, похоже, был одним из сторонников генерала [23]. Император приказал уволить всех слуг Велизария (вероятно, имелись в виду его военные слуги – буцелларии), а самого генерала поместили под домашний арест [24].

К сожалению, нам мало что известно о расследовании и связанных с ним интригах, кроме того, что через несколько месяцев Велизарий был оправдан, а городской префект Прокопий уволен. Когда Прокопий покидал дворец, его преемника встретил град камней, оскорблений и ругани, которые швыряли в него представители партии прасинов [25]. Несмотря на то что Велизария вновь «приняли и вернули ему все его награды», он умрет меньше чем через два года, а правительство империи снова завладеет его собственностью [26]. Ходили слухи, что его вовлекли в этот заговор лишь для того, чтобы отвлечь внимание от потенциальной роли, которую должен был сыграть в нем Этерий [27]. Тот, очевидно, был закоренелым интриганом: предполагают, что перед мирными переговорами с Сирией в 561 году он и его коллега пытались убедить Юстиниана воспользоваться услугами специалиста по черной магии, некоего Маседа, который сможет навести порчу, чтобы обеспечить победу над персами и над другими врагами Юстиниана. Как и следовало ожидать, набожного императора это предложение не впечатлило; Этерия и его сообщника уверили в том, что победа империи будет обеспечена помощью Иисуса Христа, а не Сатаны. Согласно одному источнику, в характерной для Юстиниана манере заниматься «поддержанием порядка и чистоты» император приказал сжечь Маседа на костре [28].

Есть некоторые признаки того, что Этерий тем временем стал сторонником куропалата Юстина [29]. Возможно, племяннику императора было что-то известно о заговоре против него в 562 году? С учетом того, что главных заговорщиков поймали, возможно, в интересах многих из окружения Юстиниана было убедить его замять это дело: на церемониальном повторном открытии храма Св. Софии после его восстановления в 562 году придворный поэт Павел Силенциарий публично восхвалял Юстиниана за его милосердие к тем, кто недавно злоумышлял против него: «Лучший из людей, ваши глаза часто увлажняются, как подобает монарху, от печали за нас, особенно когда вы наблюдаете недостаток самообладания. <..> Вы отпускаете всем их ужасные грехи, подобно Господу, и спешите простить» [30].

Однако можно не сомневаться, что племянник императора, куропалат Юстин, пытался стать потенциальным преемником в 562 году. Иоанн Эфесский пишет, что некоторые придворные, а также жена Юстина София (племянница Феодоры) в тот период очень старались убедить императора официально назначить Юстина своим представителем, сделав его цезарем. София даже отказалась от своих всем известных антихалкидонских симпатий, чтобы сделать себя более приемлемой будущей императрицей [31]. Юстиниан, однако, подчеркнуто отказался удовлетворить эту просьбу (повторив нежелание своего дяди назначать его соправителем до самой последней минуты в 527 году).

Как можно судить по переходу Софии в лагерь сторонников Халкидона, в придворные интриги все больше вовлекались представители церкви. Кульминация наступила 22 января 565 года, когда окружение императора убедило его сместить до той поры абсолютно преданного ему патриарха Евтихия. Сторонники епископа позже будут утверждать, будто его сняли с должности из-за его упрямого нежелания мириться с тем, что Юстиниан заигрывал с учением афтартодокетизма, однако, как недавно отметил один ученый, у нас нет свидетельств современников, которые бы подтверждали это заявление [32]. Скорее, чем ближе император был к смерти, тем более политически неоднозначной становилась роль константинопольского патриарха, поскольку от епископа ожидали, что он благословит и коронует любого претендента на престол. В этом отношении важно указать, что отряд, посланный арестовать Евтихия, возглавлял постоянно интриговавший Этерий, и что новый патриарх Иоанн был тесно связан с куропалатом Юстином [33].

Ночью 14 ноября 565 года император Юстиниан скончался, возможно, во сне. Весть о его кончине быстро сообщили его племяннику, придворному Юстину, который помчался во дворец вместе с женой и группой сторонников из числа сенаторов. Теперь, когда Велизарий был мертв, его главным соперником, вероятно, стал его двоюродный брат, генерал Юстин, которого Юстиниан назначил главнокомандующим римской армии на Балканах (magister militum per Illyriam). В тот момент его не было в Константинополе, он следил за аварами, которые недавно обосновались к северу от Дуная [34]. Как показал приход к власти Юстина I в 518 году, контроль над дворцом был ключом к обеспечению трона, а будучи куропалатом, в обязанности которого входил подбор слуг и управление ими, племянник покойного императора крепко держал в руках и дворцовый комплекс, и интерпретацию смерти Юстиниана. Годом ранее он назначил своего сторонника начальником дворцовой стражи (comes excubitorum) [35]. Было объявлено, что, умирая, Юстиниан назначил куропалата наследником. На место событий быстро прибыл второй его союзник, недавно назначенный патриарх Константинополя, и Юстина провозгласили императором охранники дворца и его сторонники сенаторы, а епископ его благословил. После этого его быстро повели на Ипподром, чтобы представить тем, кто собрался там, узнав о смерти Юстиниана [36]. После чтения источников создается впечатление тщательно подготовленного и заранее продуманного захвата власти Юстином, который был осуществлен очень быстро, пока к месту событий не успели явиться другие претенденты. Стратегия оказалась эффективной, но на всякий случай новый император позже организует смерть и своего двоюродного брата, генерала Юстина, и скользкого дельца, с которым он плел интриги в прошлом – своего прежнего союзника Этерия [37].

О том, что происходило сразу после смерти Юстиниана, нам известно из рассказа о воцарении нового императора Юстина II, написанного придворным поэтом Кориппом примерно через год после этих событий. Его цель была предсказуема: оправдать и легитимизовать новое правление, и автор очень старался подчеркнуть, что Юстин и его сторонники обеспечили мирную и относительно честную передачу власти. Это было крайне важно, так как известие о смерти Юстиниана наверняка сильно встревожило и напугало жителей города. С учетом того, что он правил почти 40 лет, многие из подданных покойного императора и в Константинополе, и за его пределами не знали мира, в котором его не было. В рассказе Кориппа Юстин даже называет Юстиниана «славным отцом мира» [38]. К 560-м годам Юстиниан во многом был уже не столько человеком, сколько институтом. По крайней мере, в Константинополе он был стволом дерева, поддерживавшим все ветви императорского суда и центрального управления. Должно быть, многие сомневались, что система сможет выжить без него [39].

В рассказе Кориппа есть указания на то, что смерть Юстиниана действительно стала поводом для массовой скорби и почти что истерии на улицах столицы; это было очень похоже на то, что порой происходило в более современных тоталитарных режимах (вспомним, к примеру, сцены, связанные со смертью Сталина или Мао). По выражению Кориппа, «внушающая трепет смерть этого человека ясно показала, что он завоевал мир. Казалось, среди всеобщего стенания он один торжествует в своем благочестивом спокойствии». Поэт выразительно описывает похоронную процессию императора, движущуюся по улицам Константинополя: «Кто может перечислить чудеса столь великой процессии? По одну сторону почтенный ряд поющих дьяконов, по другую хор дев; их голоса долетали до самого неба. Слезы текли подобно тающему снегу; одежды у всех были мокрыми от дождя, в глазах у них стояли слезы, и слезы текли у всех по лицу и груди. <..> Многие воскуряли ладан, когда его провозили мимо. Со всех сторон спешили печальные люди, желавшие на него взглянуть». Пока процессия двигалась по улицам, «все [были объединены] одной любовью, одним праведным горем, множившим их слезы… пока не дошли до церкви Святых Апостолов и не положили его почтенные останки в священную могилу, которую император приказал построить для себя из чистого золота» [40]. В церкви, где шесть лет назад император молился у могилы Феодоры, он вновь соединился со своей любимой женой.

То, как Корипп описывает тело и похороны Юстиниана, крайне интересно во многих отношениях: точно так же, как император все больше становился похож на христианского праведника, так и его тело описывается, словно чудесная и священная реликвия [41]. Поэт пишет о том, что на нем сохранились «последние следы его жизни, цвет его лица не изменился со смертью, но сиял‚ как всегда‚ ярко». Далее он описывает, что тело казалось «превращенным смертью в ангельский облик». Юстин изображен говорящим своему покойному дяде: «Мы плачем от скорби и горюем всеми силами нашей души. Ты, отец, счастлив, самый святой среди святого сонма ангелов, и‚ оставив свое тело позади, ты узрел Господа». В то же время придворный пропагандист старается показать, что падение великого римского дуба, которым был Юстиниан, не уронило всего полога империи; наоборот, тело императора было «словно дерево среди лугов, желанный приют для птиц», вокруг которого, когда оно упало из-за почтенного возраста, «порхают и щебечут птицы, садятся на него, скорбя и печалясь, что они утратили свой прежний насест», пока не «решат, что нужно найти другое дерево для своих новых гнезд» [42].

Похороны Юстиниана стали также прославлением его военных достижений. Корипп рассказывает, что новая императрица София принесла на погребение прекрасный саван, который, должно быть, приказала соткать заранее. Он был «украшен ценным пурпуром, на котором золотом и камнями были вышиты все достижения Юстиниана. На одной стороне художник искусно изобразил своей острой иглой отряды варваров, склоняющих головы, убитых королей и подчиненные народы. И он сделал так, чтобы желтый цвет золота выделялся среди прочих цветов, чтобы все, глядя на них, понимали, что это настоящие тела. Лица были вышиты золотом, кровь – пурпуром». Юстиниан был изображен на саване «победителем среди своих придворных, попирающим шею вандальского короля». Женская фигура, воплощавшая город Рим, изображалась «протягивающей руки и с обнаженной грудью, древней прародительницей империи и свободы». По словам поэта, «энергичная София приказала соткать этот саван, чтобы, когда придет смерть, они могли привести к могиле императора похоронную процессию, украшенную его триумфами» [43].

Большой эксперт по эпохе Юстиниана так прокомментировал это описание: «Несмотря на то что в начале правления Юстиниана настроение в Константинополе было приподнятым и полным надежд, к концу его жизни оно сменилось на гнев и разочарование. Похоронное облачение Юстиниана… расшитое сценами его военных триумфов 530-х годов… должно быть, казалось мрачным анахронизмом плакальщикам, которые положили его в могилу» [44]. Разумеется, весть о смерти Юстиниана вовсе не была принята всеми как «общее праведное горе», как заявлял Корипп. Точно так же не все считали, что он окажется в раю. Евагрий, церковный историк VI века и почитатель трудов Прокопия, писавший в Антиохии, отмечал: «Так‚ Юстиниан, устроивший кругом сумятицу и беспорядок и получивший плату за это в конце своей жизни, отправился в место вечных наказаний» [45]. По мнению Евагрия, Юстиниан совершенно справедливо оказался в аду.

Правление Юстиниана было временем захватывающих дух амбиций и больших достижений. Он и его советники восстановили правление Рима на большей части Средиземноморья, расширили свое влияние на Кавказе, пересмотрели структуру правления и навели порядок в римском законодательстве. Император перестроил монументальный центр столицы и помог придать гораздо больше ясности и определенности религиозным традициям империи. Выходец из скромной семьи в раздираемой войнами Иллирии, Юстиниан не только обеспечил себе престол, но и сидел на нем дольше, чем все римские императоры до него, за исключением Августа (31 до н. э. – 14 н. э.) и Феодосия II (402–450 н. э.) [46]. А как мы видели, попыток свергнуть его было вполне достаточно. Он и его двор также совершили выдающийся подвиг: придали устойчивость кораблю Римского государства и не дали ему развалиться, когда на него обрушилась череда странных природных катаклизмов и катастроф: внезапное изменение климата, землетрясения и‚ конечно же, чума. Но какой ценой дались все эти успехи?

В течение полувека после смерти Юстиниана империя перенесет череду почти смертельных для нее ударов. Многие из завоеваний императора на западе окажутся крайне недолговечными. Примерно в 568 году отряды лангобардов начали мигрировать в Северную Италию и селиться там. Есть признаки того, что Нарсес, командовавший войсками в этом регионе, изначально приветствовал их, надеясь воспользоваться их военными навыками. Однако не успели власти империи оглянуться, как большая часть полуострова снова вышла из-под контроля. На прежних готских землях на севере стали появляться автономные лангобардские герцогства; их территории доходили на юге до самого Беневенто. В Испании вестготы снова объединились под началом своих королей и к 625 году вытеснили оттуда силы римлян. Как писал тогдашний автор Исидор Севильский, «покоренный римский солдат теперь служит готам» [47].

К 580-м годам империя утратила контроль и над большей частью Балканского полуострова [48]. В конце своего правления Юстиниан вступил в контакт с аварами, которые бежали от резкого расширения Тюркской империи на восток. К 560-м годам они поселились к северу от Дуная, а после смерти Юстиниана аварское посольство прибыло в Константинополь с требованием выплат от нового правителя [49]. Поскольку отношения между римлянами и аварами ухудшились, кочевники начали оказывать сильнейшее давление на римские территории на севере Балкан, захватили и разграбили Сирмий и осадили Фессалоники. В это же время все больше славян стали проникать все дальше на юг, добираясь даже до Греции и Пелопоннеса. Угрозой для римлян стало то, что теперь они делали это не только набегами, но все чаще стали селиться на этих территориях [50]. В целом на Балканском полуострове к концу VI века преобладало состояние хронической военной нестабильности. Это можно видеть по археологическим свидетельствам из Юстиниана-Прима. Город, построенный в честь места рождения Юстиниана, был сожжен и разрушен до основания примерно в конце VI – начале VII века. В основании зданий, стоявших вдоль городского епископального комплекса, до сих пор видны следы огня, которому, вероятно, предали город захватчики. Эти «горелые слои», как называют их археологи, являются ярким свидетельством «перемены участи», которую в итоге испытает империя Юстиниана [51].

На востоке коллапс произойдет позже, но окажется столь же драматическим. Внезапное возобновление военных действий с Персией в 570-х годах приведет к потере римлянами Дары, которая была «драгоценностью в короне» восточной обороны Юстиниана. Сообщают, что по этой причине у императора Юстина II случился нервный срыв, и бразды правления пришлось передать военачальнику Тиберию, которого Юстин назначил начальником дворцовой стражи перед смертью Юстиниана. Гражданская война, разразившаяся в империи в 602 году, откроет дорогу полномасштабному вторжению, и армия персидского шаха Хосрова II сможет напасть и захватить римскую Сирию, Палестину и Египет. В 626 году персы и авары даже объединились, чтобы устроить нападение на сам Константинополь. Несмотря на то что попытка провалилась, а римский император того времени Ираклий (610–641) сумел отобрать у персов завоеванные ими территории, совершив поразительный полководческий подвиг, империя значительно ослабела. В 630-х годах Сирия, Египет и Палестина снова будут завоеваны – на этот раз арабами, которые объединились в зарождающейся исламской вере пророка Мухаммеда. Они не только выдавили римлян обратно в Анатолию, но и уничтожили древнюю Персидскую империю. К концу 690-х годов арабы сумели вытеснить римлян из Северной Африки, захватив Карфаген в 698 году. В любом случае, большая часть этой территории уже давно перешла под контроль местных берберских племен [52].

Итак, примерно через сто лет после восшествия Юстиниана на трон большая часть Восточной Римской империи рухнула. Вопрос, по поводу которого давно спорят историки, заключается в том, была ли программа Юстиниана по возрождению империи в какой-то мере ответственна за последующий кризис и сокращение ее территорий. В частности, не привели ли западные авантюры императора к опасной чрезмерной экспансии? В своем эссе 1991 года я задавался вопросом‚ разрушил ли Юстиниан империю, которую намеревался возродить? Мой тогдашний научный руководитель, вероятно, получал этот вопрос и 20 годами ранее. Я до сих пор задаю его моим студентам спустя более 30 лет.

Чтобы осознать наследие Юстиниана, стоит подумать о том, какое мнение сложилось о его правлении у преемника. Несмотря на заверения в сыновней скорби по поводу смерти императора, новый правитель Юстин II говорил о своем покойном дяде в весьма критических выражениях. В частности, он заявлял, что Юстиниан оставил империю на грани краха. Эта критика совпадала с тем, что ранее говорили о Юстиниане Прокопий, Агафий и им подобные. Согласно рассказу Кориппа, Юстин объявил сенаторам, собравшимся на его коронацию: «Многими вещами слишком пренебрегали, пока мой отец [Юстиниан] был еще жив, и в результате истощившаяся казна накопила множество долгов. <..> Старику уже было все равно. Он был совсем холоден, и его согревала лишь любовь к иной жизни. Все его помыслы были сосредоточены на небесах… он опустошил запасы истощившейся казны» [53]. В одном из первых своих законов Юстин II объявил, что, взойдя на трон, он обнаружил «казну, обремененную бесчисленными долгами и близкую к полному обнищанию». Он сетовал по поводу того, как истощение финансов повлияет на армию и способность империи противостоять врагам. «Из-за недостатка самого необходимого, – утверждал он, – она [армия] дошла до крайности, и в результате государство страдает от бесчисленных нападений и вторжений варваров» [54].

В это же время новый император попытался наладить отношения с представителями сенаторской и провинциальной аристократии, к которым Юстиниан относился все более враждебно [55]. Юстин II отменил некоторые из законодательных мер Юстиниана. Аннулируя один из наиболее суровых брачных законов своего предшественника (он фактически делал невозможным развод по взаимному согласию), Юстин II включил в него выражения, которые, по сути, означали критику всего законодательного проекта Юстиниана. Юстиниан, заявил он, «в набожности и добродетели превосходил всех прежних монархов». Он был не в состоянии понять слабость и порочность человеческой природы и в результате просто требовал от людей слишком многого. Что интересно, Юстиниан и сам то и дело критиковал себя за это. В одном из законов 553 года он отменил одну из своих предыдущих провинциальных реформ на основании того, что прошения от местных жителей убедили его в том, что «они не в состоянии вынести бремя придуманного нами управления» [56].

Было бы неразумно относиться к утверждениям Юстина, что империя находилась в опасном финансовом положении к середине VI века, лишь как к своекорыстной риторике. Признаки растущей финансовой нестабильности существовали уже с 540-х годов, и эти финансовые трудности в конце концов должны были оказать негативное влияние и на военные кампании вдоль границ империи, и на политическую обстановку в столице. Гражданская война 602 года разразилась после того, как тогдашний император Маврикий (582–602) был свергнут и убит солдатами, приведенными в ярость тем, что он пытался урезать жалованье военным и ограничить их траты [57]. Но можем ли мы винить Юстиниана за эту финансовую неустойчивость и ее военные и политические последствия? Конечно же нет. Юстиниан и его чиновники-финансисты (такие как Иоанн Каппадокиец и Петр Варсима) приложили все усилия, чтобы максимально повысить налоговые сборы, которые скапливались в императорской казне в Константинополе. Вначале они попытались добиться этого борьбой с коррупцией, затем повышением налогов [58]. Если в империи к концу VI века не хватало средств, то‚ вероятно, основными причинами этого были повторявшиеся вспышки бубонной чумы, которые случались в империи с 540-х годов. Из-за эпидемии число налогоплательщиков, на которых могла рассчитывать империя, резко снизилось, в то время как предъявляемые государству требования оставались как минимум неизменными. Так что нас не должно удивлять, что за этим последовали серьезные трудности. Можно утверждать, что Юстиниан и Петр Варсима были ответственны за то, что за первым ударом чумы последовал финансовый кризис, а не тотальный коллапс [59]. Юстин II, напротив, значительно усугубит финансовые затруднения империи, отменив многие из принятых Юстинианом антикоррупционных мер и раздавая налоговые льготы своим друзьям в сенате [60].

Неразумно обвинять Юстиниана и в том, что он взялся за непосильную задачу на западе и таким образом ослабил оборону на востоке. Войска, отправленные на запад с Велизарием в 530-х годах, не были особенно многочисленными, и лишь небольшую их часть передислоцировали с востока. Другими словами, нуждами восточной границы ни разу не пренебрегли ради западных авантюр Юстиниана. Восток всегда был в приоритете, поскольку именно там находился самый опасный и влиятельный враг римлян в лице Сасанидской империи. Надо отметить, что именно на восток смотрела большая конная статуя Юстиниана, и именно в сторону персов император поднимал руку, запрещавшую варварам двигаться дальше [61]. Прокопий сетовал не на то, что Юстиниан использовал слишком много ресурсов на западе, а на то, что их было слишком мало.

Более того, завоеванные империей территории в Северной Африке, на Сицилии, в Италии и Южной Испании были самыми богатыми из тех, что вышли из-под прямого римского управления в V веке. Конечно, они облагались высокими налогами, и было резонно ожидать, что они будут приносить чистую валовую прибыль в казну в будущем (в середине VII века император Констант II даже поселится на Сицилии – именно для того, чтобы использовать экономические ресурсы оставшихся у римлян владений в Африке и Италии против арабов) [62]. Если империя столкнулась с нехваткой войск в конце VI века (как, например, утверждал Агафий), то‚ скорее всего, главной причиной этого опять же была бубонная чума [63].

Иногда также предполагают, что неудачные попытки Юстиниана преодолеть раскол с миафизитами отчасти ответственны за кризис в империи в VII веке, поскольку антихалкидонские общины в конце концов приветствовали как освободителей сначала персов, а затем арабских завоевателей, которые освободили их от власти еретических императоров [64]. К этому аргументу тоже следует относиться с осторожностью. Ни один император не прилагал таких усилий, как Юстиниан, чтобы найти богословское решение халкидонского вопроса. Действительно, изгнав из епископата последователей Севира и другие антихалкидонские партии, он вынудит миафизитов поспешить с созданием своей собственной, отдельной и независимой церковной иерархии. Но факт остается фактом: в 620-х годах император Ираклий получил большую поддержку в войне против персов от миафизитов в Армении и на Кавказе, а многие из них впоследствии объединились с Константинополем против арабов [65].

Нигде на римском Ближнем Востоке нельзя было сказать, что завоевательные армии арабов в VII веке пользовались широкой поддержкой христиан. Вероятно, религиозная политика Юстиниана в самом деле настроила против империи многих его подданных-евреев, и это имело последствия в военной сфере VII века, но это недостаточное объяснение для арабского завоевания в целом [66]. И конечно же, Юстиниан не сыграл непосредственной роли в возникновении ислама, хотя соперничество между Римом и Персией, характеризовавшее большую часть VI века, действительно имело большое значение для создания религиозных и политических условий в южной и центральной Аравии, в которых позже возник ислам [67].

В конце концов, способность Юстиниана полностью реализовать свое видение империи была сильно ограничена несколькими факторами, которые просто невозможно было преодолеть. Они определялись главным образом неотъемлемыми ограничениями автократии в домодерновом обществе и основными внутренними парадоксами императорской власти [68]. К примеру, в том, что касалось налогов и управления, Юстиниан никогда не мог разрешить фундаментальную проблему: те самые чиновники, управляющие и землевладельцы, на которых он полагался по части применения его политики на местном уровне, часто были именно теми людьми, против которых были направлены его законы. Жители Афродито в Египте то и дело просили Юстиниана вмешаться и защитить их деревню от грабежей со стороны местных землевладельцев. Но, как признавал сам император, ухищрения местных власть имущих оказались сильнее его приказов, и чиновников на местах невозможно было заставить действовать. Подобным же образом, когда дело касалось вопросов веры, он мог изгнать из церкви отдельных епископов, но не мог принудить людей мыслить так, как он того желал. Возможно, ему лучше было бы прислушаться к словам короля готов Теодориха, чье королевство он уничтожил и который сказал прославленную фразу, что «никого нельзя заставить верить против его воли» [69].

В остальном тот развал, который империя будет переживать во второй половине VI века, в большой степени был результатом обстоятельств, находившихся совершенно за пределами контроля императора: вначале период климатических изменений, за которым последовала чума, и самое главное, возобновившаяся эпоха нестабильности в Евразийской степи, которая привела к бегству аваров на запад. Юстиниан ничего не мог сделать, чтобы помешать аварам (как и гуннам до них) отправиться на запад, в земли к северу от Дуная. Как только стало ясно, что они пришли в движение, было совершенно разумно с его стороны попытаться заключить с ними союз против славян, которые представляли собой быстро растущую угрозу римским позициям. Именно укрепление власти аваров к северу от Дуная в 560-х годах послужило причиной подрыва римских позиций в Северной Италии, поскольку лангобарды проникли на тамошние римские территории, чтобы избежать порабощения аварами [70]. Тот же самый «фактор выдавливания» стал причиной решения многих славян начать селиться на римских территориях на Балканах, начиная с 580-х годов. И на Балканах, и в Италии резко изменившиеся обстоятельства привели к аннулированию многих военных достижений Юстиниана. Как отмечал император в законе, изданном в 538 году, «практически ничто на земле не остается неизменным, но природа постоянно течет, делая многочисленные непреодолимые изгибы и повороты, которые нелегко предвидеть или предсказать» [71].