Юстиниан был закоренелым интриганом, который постоянно пытался доставить неприятности своим противникам внутри страны и за ее пределами. Историк и дипломат конца VI века Менандр Протектор рассказывает, как император тщательно продумывал способы задействовать и обратить друг против друга врагов империи, чтобы уничтожить их «если не войной, то мудростью» [1]. Тем не менее подобные попытки не всегда были успешными, а недовольство внутренней и внешней политикой Юстиниана усиливало неприязнь к нему и к его правлению в Константинополе. Как показывает критика Прокопия, военные поражения за границей могли влиять на политическую обстановку внутри страны.

Ожидалось, что захват Велизарием Равенны в 540 году и взятие в плен короля Витигеса ознаменуют собой окончательную победу над королевством готов, которое Теодорих основал в Италии за полвека до того. Однако, как и в случае с Африкой, власть империи на полуострове оказалась весьма хрупкой. Требования присланных Юстинианом сборщиков налогов скоро настроили против него местное римское население, и, хотя Велизарий сумел обманом проникнуть в столицу готов, где ему подчинились большинство готских аристократов, армия готов не потерпела решительного поражения в бою. Растущее недовольство в рядах простых солдат римской армии из-за невыплаты жалованья и выплат по инвалидности еще больше скомпрометировало ее способность действовать в качестве эффективной силы [2].

Единственным сколько-нибудь влиятельным готским военачальником, отказавшимся подчиниться Велизарию, был Ильдебад, властитель Вероны, чье чувство собственного достоинства и престижа в глазах соплеменников-готов, несомненно, значительно усиливал тот факт, что он был племянником Теудиса, вестготского короля Испании. Постепенно осознав, что Велизарий их одурачил, готские аристократы возложили свои надежды и амбиции на Ильдебада, и вскоре после пленения Витигеса его провозгласили королем. Когда Велизарий отбыл в Константинополь, Ильдебад почти сразу принялся руководить операциями против римских войск, несмотря на то что его детей Велизарий увез с собой в столицу в качестве заложников. В следующем, 541 году Ильдебада убили, и руководство военным сопротивлением римскому правлению перешло к военачальнику по имени Эрарих [3]. Всего через пять месяцев он тоже был убит, и его сменил племянник Ильдебада Тотила, которого Прокопий описывает как «одаренного редкой рассудительностью, крайне деятельного и очень уважаемого готами» [4]. Восшествие Тотилы на трон возвестит о резких переменах к лучшему в судьбе готов, и эта весть будет встречена в Константинополе с большим беспокойством и дурными предчувствиями.

В начале 542 года Тотила собрал войско из 5000 человек и повел их через реку По, разбив римское войско под Флоренцией и захватив несколько важных крепостей. Затем он быстро перешел через Тибр и двинулся на юг, в Кампанию и Самний, захватил важнейший портовый город Беневенто и осадил Неаполь. Привлекая на службу все больше прежних готских солдат, он приказал своим людям двигаться в разных направлениях – в Луканию, Бруттий, Апулию и Калабрию. К концу 542 года он установил свое правление над большей частью Италии и сумел начать сбор дани и налогов вместо чиновников императора. По выражению Прокопия, «он сам собирал государственные налоги и получал доходы с земли вместо владельцев поместий, и во всех прочих отношениях вел себя так, словно стал хозяином Италии». Весной 543 года Неаполь сдался, и Тотила написал в римский сенат, предлагая его членам признать его власть. Чтобы помочь им сосредоточиться, он начал наступление на Рим. В 544 году он захватил близлежащий город Тибур (Тиволи) и убил всех его жителей, отправив таким образом ясное послание жителям Рима: в их интересах сдаться ему и избегнуть подобной участи. Перед этим он попытался распространить среди жителей города листовки, в которых обещал им безопасность и защиту, если они перейдут на его сторону. Подозревали, что эту пропаганду распространяли от имени Тотилы арианские священники, которых чиновники императора затем задержали и изгнали из города [5].

Прокопий возлагал вину за быстрое продвижение Тотилы на Юстиниана, который не назначил главнокомандующего для защиты Италии после отъезда Велизария в Константинополь, а также на неадекватность и продажность различных чиновников, которых император оставил на месте. «Впоследствии, – писал он, – они совершили множество грубых ошибок, и вся ткань римской власти была совершенно уничтожена в короткий промежуток времени». Когда Тотила шел на Рим, командующие императора в Италии написали Юстиниану совместное письмо, в котором сообщали, что они «не в состоянии выстоять в войне против готов»‚ и указали на свое «нежелание продолжать борьбу». В ответ Юстиниан снова решил отправить Велизария в Италию. И вновь нам повезло, что Велизария сопровождал Прокопий [6].

Теперь империя страдала от нехватки вооруженных сил, обострившейся из-за одновременных военных действий на востоке и на западе, и из-за все более выраженных последствий чумы. В 542 году Юстиниан почувствовал необходимость издать закон, запрещавший землевладельцам незаконно держать на своих поместьях солдат, где они использовали их для запугивания крестьян. Направляясь на запад, Велизарий посчитал невозможным «отослать свое личное войско из Персии» [7]. Вместо этого он попытался собрать новых рекрутов по дороге из Константинополя, «предлагая деньги новым добровольцам», и отплыл по Адриатике с войском примерно из 4000 человек. Добравшись до Равенны, Велизарий сумел восстановить контроль над городом Бонония (Болонья), но обнаружил, что многие из недавно набранных солдат начали дезертировать. Им не только не заплатили жалованье; до них также дошли слухи, что на их родину на Балканах напали варвары. Положение становилось все более отчаянным, и генерал отправил к Юстиниану гонца с письмом, в котором просил его послать еще людей, денег, оружия и лошадей. Он сообщал императору, что в Италии невозможно собрать налоги на поддержку его войска, поскольку большая часть территории теперь находилась во вражеских руках, а большая часть армии дезертировала из-за неуплаты жалованья. «Этот долг, – писал он Юстиниану, – лишил нас права командовать». Он умолял императора прислать к нему его личный отряд буцеллариев и срочно начать нанимать варваров. Пока Велизарий ждал ответа, Тотила расширял территорию своего влияния. Многие города просто сдавались ему. Теперь он был готов начать осаду Рима [8].

К началу 546 года оставшееся в живых население Рима страдало от жестокого голода, так как готы усилили блокаду города и в него не поступали никакие припасы. Велизарий решил уйти из Равенны (доверив город подчиненному) и отступить вдоль побережья Далмации к портовому городу Диррахий (Дуррес), где он надеялся встретиться со свежими силами, набранными в Константинополе. Он предполагал, что с этими силами сможет переплыть Адриатику и прорвать осаду Рима. Смешанное войско, состоявшее из «варваров и римских солдат»‚ встретило его там в должное время. Прежний соперник Велизария Нарсес тем временем был отправлен собирать герульских федератов, с которыми должен был выступить в Северную Италию [9].

Условия жизни в Риме быстро ухудшались; большая часть голодающего населения была вынуждена есть крапиву, которая, по словам Прокопия, «в изобилии росла у стен и среди руин во всех частях города». Многие даже выбирали самоубийство, поскольку «больше не могли найти ни собак, ни мышей, ни каких-либо мертвых животных, которых можно было бы съесть». Римское командование позволило тем, у кого было достаточно сил, бежать из города, если они того желали. Мало кто из беженцев добрался до безопасных мест; тех, кто не падал и не умирал на обочинах дорог, готы брали в плен или казнили [10]. Велизарий продвигался быстро, как мог, попытавшись подняться по Тибру с авангардом и примерно двумя сотнями кораблей. Однако прежде, чем он сумел прорваться в город, Рим сдали врагу деморализованные солдаты-исавры. 17 декабря 546 года армия Тотилы вошла в Рим. Большая часть оставшегося гарнизона разбежалась, вместе с ними бежали и сенаторы; некоторые члены сената укрылись в соборе Святого Петра. Папа задолго до этих событий переселился на Сицилию. Оставшееся в живых население искало убежища в церквях, и Тотила запретил своим людям убивать римлян. Когда к Юстиниану отправили послов для мирных переговоров, он ответил, что у Велизария есть все полномочия вести их от его имени. Борьба между римскими и готскими войсками продолжилась в других местах, особенно в Апулии и на юге [11].

На протяжении 547 года армии Велизария и Тотилы пересекали полуостров в разных направлениях и бились на земле, опустошенной войной, голодом и чумой. Пандемия пришла в Италию в 543 году (летописец сообщает, что в тот год «большая смертность опустошила землю Италии»), а к 545 году добралась до Рима [12]. Тотила двинулся в Луканию в попытке захватить Равенну, а Велизарий воспользовался его отсутствием, чтобы ударить из Порта (искусственной гавани Рима), куда проникли его войска, чтобы снова занять город. Тотила приказал разрушить защитные стены Рима, а Велизарий велел своим людям строить новые валы из их остатков. Он также быстро принялся пополнять запасы продовольствия. К явному удивлению Тотилы, люди Велизария сумели отбить энергичную атаку готов, после чего аристократы выбранили короля за то, что он не стер Рим с лица земли, когда у него была такая возможность [13].

Теперь, когда военные действия прекратились в Сирии (но не на Кавказе), Юстиниан решил, что можно послать в Италию дополнительные подкрепления, и Велизарий получил приказ отправиться на юг, чтобы их встретить. Разочарованный численностью прибывших солдат (в начале 548 года к людям Велизария присоединились на Сицилии 2000 пехотинцев), генерал поручил своей жене Антонине, которая все это время сопровождала его в походах, отправиться в Константинополь и просить Феодору убедить Юстиниана, чтобы он прислал еще людей. После этого Велизарий вернулся в Рим, где обнаружил, что солдаты гарнизона устроили самосуд над своим командиром, обвинив того в корыстности. Они потребовали, чтобы Юстиниан объявил им всеобщую амнистию за это преступление и приказал немедленно выплатить жалованье, которое им задолжали. Если он не согласится, они просто перейдут на сторону Тотилы и будут служить ему. То, что Юстиниан, по словам Прокопия, «немедленно удовлетворил их просьбу», вовсе не было признаком его силы [14]. Последствия войны и чумы серьезно подрывали военные и финансовые ресурсы империи, а также политический авторитет Юстиниана. Его решение призвать Велизария в Константинополь (по причинам, которые мы опишем в следующей главе), возможно, привело к дальнейшему ухудшению военного положения на западе.

К 548 году готы под предводительством Тотилы вновь контролировали большую часть Апеннинского полуострова, хотя сам город Рим оставался в руках его беспокойного и почти взбунтовавшегося имперского гарнизона. Однако от ослабления позиций империи на западе выиграли не только готы. Франки воспользовались римско-готской войной, чтобы занять территории вокруг современной Венеции (регион Венето) и расширить там сферу своего влияния, а гепиды захватили стратегически важный город Сирмий (их прежний договор с империей явно больше не действовал). В это же время еще одно германское племя, лангобарды, опустошало родину императора на западе Балкан. В январе 550 года войска Тотилы вновь смогли войти в Рим – город им сдали солдаты императора, которым надоели продолжавшиеся задержки с выплатой жалованья [15]. Затем Тотила повел свое войско на Сицилию, большую часть которой они разграбили.

Столкнувшись с тем, что прежние позиции империи в Италии вот-вот окончательно рухнут, Юстиниан был вынужден пообещать прислать туда людей и припасы. Он отправил подкрепления на Сицилию и назначил своего двоюродного брата Германа главнокомандующим. Герман, к этому времени женившийся на внучке Теодориха Матасунте, отправился на Балканы, чтобы набрать там войско. Похоже, высокопоставленные римляне из Италии (такие как придворный Кассиодор) питали большие надежды на то, что Герман понравится и готам, и римлянам и восстановит подобие порядка на полуострове [16]. Внезапная смерть Германа в 550 году оказалась серьезным ударом. Император доверил командование армией, идущей с Балкан в Италию, сыну и зятю покойного генерала. Римскому наступлению мешали и набеги славян из-за Дуная, очевидно вступивших в союз с Тотилой [17].

В начале 552 года Юстиниан снова попытался завершить итальянскую кампанию: он приказал генералу Нарсесу выступить туда с большим войском численностью около 30 000 человек, в которое вошла большая часть действующей армии империи на Балканах, но основной его состав был представлен наемниками-варварами и войсками союзников [18]. Как пишет Прокопий, «хотя император Юстиниан прежде вел войну очень небрежно, теперь он наконец провел заметную подготовку к ней» [19]. Обойдя и франкские гарнизоны, и готские защитные сооружения и преодолев болотистые земли Венето с помощью переносных понтонных мостов, Нарсес повел армию на Равенну, которую 6 июня 552 года снова удалось вырвать из рук готов. Внезапное появление большого римского войска в сердце готских территорий к северу от По вынудило Тотилу вывести свое войско из Рима и встретиться с противником, у которого наконец было численное превосходство.

В конце июня или начале июля 552 года армии встретились на равнине Буста-Галлорум. Тотила попытался поднять боевой дух своих людей, выехав перед строем и исполнив ритуальный военный танец на коне, которому готские аристократы научились у гуннов. Эту сцену живо описал Прокопий, который, похоже, полагался на рассказы очевидцев – ветеранов, вернувшихся в Константинополь: «Доспехи, в которые он [Тотила] был одет, были обильно покрыты золотом, а украшения, свисавшие с нащечников, шлема и копья, были не только пурпурными, но и в остальном были достойны короля, великолепные в своем изобилии. И сам он, сидя на очень большом коне и при оружии, начал искусно танцевать между двумя армиями. Он поворачивал коня по кругу, а потом разворачивал его в обратную сторону и заставлял его бегать кругами. Одновременно он подбрасывал свое копье в воздух, перебрасывал его из одной руки в другую, делая это с виртуозным умением, и гордился своей тренированностью в таких упражнениях, откидывался назад, широко расставлял ноги, наклонялся из стороны в сторону, как человек, которого обучали этому искусству с самого детства» [20]. Возможно, этот образ энергичного воина должен был контрастировать в умах читателей Прокопия с позерством императора, воплощенным в конной статуе Юстиниана в Константинополе.

Тотила приказал своей кавалерии скакать на ряды римлян, приготовив копья к столкновению с римским войском. Однако, прежде чем они добрались до врага, большая часть конников была сражена или выведена из строя тучами римских стрел [21]. Оставшиеся обратились в бегство, столкнулись с шедшей следом пехотой, и вся армия была разбита. Было убито около 6000 готов, и еще больше потом захватили в плен и казнили. Считается, что тело умирающего короля вынесли с поля боя немногочисленные преданные воины из его свиты; они отвезли его на Капри (Капрара), где он умер и был похоронен. Оставшийся в Вероне готский военачальник Тейя попытался собрать остатки готского сопротивления, но безуспешно; не прошло и трех месяцев, как и он погиб, хотя, по мнению Прокопия, его героизм был равным тому, что являли все «герои легенд» [22]. В битве при Буста-Галлоруме Нарсес и римские воины сумели убить не только Тотилу, но и всю верхушку готской аристократии; теперь, когда они больше не стояли на пути, Юстиниану наконец досталась победа в Италии. Нарсес повел свою армию в Рим. Это был пятый случай военной оккупации города за 15 лет [23].

Для Прокопия окончательный триумф Юстиниана в Италии представлял собой самую пустую из всех побед – она продемонстрировала, до какой степени даже видные граждане Рима были «обречены страдать от зла». «Ибо, – писал он, – эта победа оказалась для сената и народа причиной куда большего разорения». Когда силы готов покинули Рим и ушли из Южной Италии и с территории Кампании, где многие члены сената укрывались в своих огромных поместьях, возмездие пало на гражданское население, и в особенности на сенаторскую элиту. Тотила до этого взял в заложники 300 детей из римских аристократических семейств. Тейя, пока готское королевство вокруг него рушилось, их всех казнил. «Варвары римской армии», как описывает их Прокопий, «обращались как с врагами со всеми, кого встречали, войдя в город» [24]. Тейя попытался возродить удачу готов, побуждая франков выступить против римлян. После его смерти франки продолжили бросать вызов властям империи на севере полуострова, и направленные против них военные кампании будут греметь до конца правления Юстиниана [25].

Члены римского сената сумели сохранить свои семьи, поместья и сам Рим в крайне неспокойный период, который в правление Юстиниана длился уже почти 300 лет, начиная с гражданских войн и военных кризисов III века [26]. По иронии судьбы именно завоевание Рима римлянами под командованием Нарсеса в 554 году фактически стало последним предвестником гибели сената. В 554 году Юстиниан издал длинный и подробный указ, известный как «прагматическая санкция», который описывал включение Италии в состав империи. Он пообещал вернуть поместья (а также рабов и прикрепленных к поместьям крестьян) законным владельцам, справедливо распределять налоги и обеспечивать исполнение императорских законов [27]. Но больше не будет нового западного императора и настоящего восстановления прежнего римского мира [28]. Вместо этого новые законы и налоговые чиновники будут прибывать из Константинополя, и туда же будут отправляться налоговые сборы. Учитывая, до какой степени Италия была опустошена войной, голодом и чумой, эти сборы вряд ли составили бы крупную сумму, но император все равно считал их своими. Более того, эти распоряжения были даны в ответ на просьбу не римского сената, как это бывало в прошлом, а епископа Рима, или папы, то есть уже подвергнутого унижениям Вигилия. При всех его недостатках Юстиниан лишь его считал соответствующим посредником, хотя отдельным сенаторам было позволено приехать в Константинополь, если они желали обратиться к императору лично.

Сам римский сенат не играл никакой реальной роли в представлениях Юстиниана об империи, и в течение жизни одного поколения этот институт фактически исчезнет из исторических документов [29]. Теперь папа считался представителем Рима и тех, кого закон 554 года называет «всеми известными обитателями Запада». Благодаря окончательному завоеванию Италии Юстиниан теперь считал, что может издавать законы для бывших территорий Западной Римской империи в целом. По всему Западу представителем императора должен был стать папа [30].

Конец 540-х и начало 550-х годов стали временем возрастающего военного давления на балканских территориях империи. Обитавшие к северу от Дуная славянские племена (против набегов которых были выстроены защитные сооружения на Балканах) стали объединяться в большие союзы, которые все чаще бросали вызов владычеству римлян в приграничной зоне и наносили удары далеко за ее пределами. Прежде Юстиниан пытался отбить у них охоту к этим нападениям, обеспечив балканские провинции более глубокой обороной. Теперь же новые группы славян были достаточно большими, чтобы эта стратегия становилась все менее эффективной против их набегов [31]. В сочетании с продолжавшимися атаками гуннов и с серьезной угрозой со стороны таких племен‚ как лангобарды и гепиды, ситуация выглядела зловеще. Юстиниан попытался столкнуть лбами разные племена варваров, поскольку его возможности ответить военным ударом были серьезно ограничены потребностью отправлять войска в Италию и последствиями чумы, поэтому собирать новых солдат ему было все труднее. Перед походом Нарсеса на запад для битвы с Тотилой была предпринята крупная военная операция, и в 552 году гепиды потерпели серьезное поражение; это обеспечило наземный маршрут в Италию, но свободных подразделений почти не осталось [32]. Должно быть, императору становилось ясно, что с возникновением более крупных отрядов варваров природа военной угрозы на Балканах стала развиваться в направлении, которого римская стратегия не ожидала, и что одних только римских вооруженных сил недостаточно, чтобы власти в Константинополе могли сохранить контроль над этим регионом.

Наглядная демонстрация этого факта состоялась в 559 году, когда отряды гуннов-кутригуров пересекли замерзший Нижний Дунай, вторглись во Фракию и прорвались через так называемую Длинную стену, которую приказал построить император Анастасий для защиты окраин Константинополя от вражеских атак. К кутригурам в их набеге присоединились славяне, которых те подчинили своей власти. В Константинополе быстрое продвижение кутригуров вызвало серьезную панику, поскольку окраина города оказалась уязвимой для нападения [33]. По словам историка Агафия, Юстиниан приказал перевезти принадлежавшие церкви бесценные сокровища через Босфор, чтобы они не попали в руки врагов. Велизария назначили командовать войском, которое должно было выступить против захватчиков. Он и его люди устроили засаду, схватили и убили около 4000 человек [34].

Еще до нападения гуннов на Константинополь в 559 году Юстиниан обдумывал, как лучше реагировать на меняющуюся природу угрозы, с которой сталкивались его военачальники вдоль дунайской границы и за ее пределами. Примерно в 557 году до него дошли сведения о масштабном перераспределении власти среди кочевых империй Евразийской степи, и он решил обратить его на пользу империи. Драматический период нестабильного климата, последовавший за беспрецедентной вулканической активностью 530-х годов, принес с собой серьезные последствия для всех обществ и государств Северного полушария, от Северной и Центральной Америки до Японии. В Центральной Азии он внес свой вклад во внезапные изменения в балансе сил между конкурировавшими кочевыми союзами, которые заняли господствующее положение в этом регионе [35].

В военном отношении эти кочевые государства полагались на ведение боевых действий с помощью конных всадников, а следовательно, на содержание огромных табунов лошадей и другого скота. Лошадям нужны были пастбища, которые порой трудно было найти, особенно в восточной степи. Любые внезапные изменения климата, оказывавшие негативный эффект на доступность пастбищ или менявшие их расположение, могли привести к масштабному перераспределению власти между кочевыми народами. Похоже, 530-е годы стали началом таких изменений во всей Евразийской степи; первыми это влияние ощутили китайцы, затем персы и‚ наконец, Константинополь. В начале VI века главной кочевой силой в восточной степи, вдоль приграничной зоны Китая, была империя Северная Вэй, чьи правители даже принимали у себя константинопольских послов. В середине 530-х годов она вступила в период затяжного политического кризиса и распалась. Власть ее все больше оспаривали и вытесняли племена, которые римляне называли аварами, и их соперники – тюрки [36]. Кризисный период также заметен в это время у эфталитов, или белых гуннов в Восточной Персии. То, что Хосров сумел собрать значительные людские военные ресурсы для нападения на римские позиции в Сирии и на Кавказе в 540-х годах, говорит о том, что он больше не сталкивался с серьезной угрозой со стороны гуннов. Сдерживание военных угроз со стороны степи давно было главной задачей Сасанидов, и подобная агрессия, направленная против римлян, была бы немыслима, если бы центральноазиатские гунны находились в позиции силы [37].

Примерно к 552 году тюрки стали главенствующей силой в восточной Евразийской степи и начали быстро продвигаться на запад; они преследовали своих побежденных соперников – аваров и заключили союз с персами против белых гуннов [38]. К 560 году тюрки полностью уничтожили гуннское царство в Центральной Азии и основали империю, которая протянулась от границ Ирана до границ Китая [39]. Это была величайшая империя кочевников, которая когда-либо существовала в Евразии – или будет существовать до появления монголов в XIII веке [40].

Впервые об этих драматических событиях власти в Константинополе услышали в 557 году, когда племя аваров, бежавших от наступления тюрков, явилось к римским военачальникам на Северном Кавказе. Дипломат и историк Менандр (который, по-видимому, имел доступ к официальным документам) пишет: «Что касается аваров, то после многих странствий они пришли к аланам и просили… вождя аланов, чтобы он сообщил о них римлянам. [Он] сообщил об аварах сыну Германа Юстину, который в то время командовал войском в Лазике. Юстин сообщил Юстиниану, и тот приказал генералу отправить послов племени в Византий. Один из них, Кандих, был избран первым послом аваров, и когда он явился во дворец, он сообщил императору о появлении самого великого и могущественного племени». Затем Кандих объявил, что «авары непобедимы и легко уничтожат тех, кто стоит у них на пути». «Императору, – посоветовал он, – следует заключить с ними союз и воспользоваться их эффективной защитой. Но они будут благожелательны к Римскому государству лишь в обмен на самые ценные дары, ежегодные выплаты и очень плодородные земли для заселения» [41].

Приход аваров на Северный Кавказ представлял собой серьезную угрозу для Юстиниана, но также открывал для него отличные возможности. Римлянам по горькому опыту было известно, что они мало что могут сделать, чтобы не дать аварам отправиться дальше на запад, к балканским территориям империи, где земли сравнительно богаты, а враги аваров, тюрки, окажутся далеко. Именно для наблюдения за подобными передвижениями и миграциями Юстиниан изначально позаботился учредить «посты перехвата информации» на Кавказе и вдоль северного побережья Черного моря. Однако же, если принять предложение аваров, то их воинов можно будет использовать против славян и других отрядов варваров из-за Дуная, которые теперь угрожали территории империи. Если авары сумеют отвлечь и победить славян, то империя может многое обрести; если же славяне, гепиды и кутригуры уничтожат аваров, то что империя потеряет?

По словам Менандра, Юстиниан предложил союз с аварами в константинопольском сенате и затем заключил его. Как напишет историк, «император вынес вопрос на обсуждение, и когда священный сенат восславил его проницательность, он немедленно отправил дары: золотые шнуры, ложа, шелковые одежды и множество других предметов, которые должны были смягчить высокомерие аваров». Самое позднее к 562 году авары победили большую часть кутригуров и других кочевых племен, нападавших на римскую территорию, и дошли до Дуная. Затем император убедил их направить свои силы против гепидов [42]. Его стратегия оказалась оправданной: он не только выстоял перед становившимся все сильнее ветром неопределенности, дувшим со стороны степи, но и использовал его на пользу себе и империи. Очевидно, склонность и умение Юстиниана пользоваться возникающими возможностями со временем не ослабели.

Способность императора извлекать максимальные дипломатические и политические преимущества из быстро меняющейся ситуации вскоре проявится в отношениях с Персией. К началу 550-х годов две великие империи фактически зашли в тупик в борьбе друг против друга на Кавказе, и римляне попытались вовлечь представителей Сасанидов в обсуждение перемирия. Власти Персии противились этим попыткам примирения: в конце концов, их дела в регионе шли хорошо, и они возвращали себе многие территории, завоеванные римлянами в 520-х и 530-х годах. Однако в 557 году персы внезапно дали понять, что они готовы разговаривать, и стороны договорились о перемирии, по условиям которого каждая империя оставляла за собой те территории, которыми владела на тот момент. Последовала череда переговоров, которые в итоге завершились подписанием подробного мирного договора – его для нас также записал Менандр. Этот договор, официально подписанный в 561–562 годах, был большим успехом Юстиниана. Несмотря на то что он согласился на требования персов выплачивать Хосрову регулярные значительные суммы золотом (которые шах мог представить своим подданным как «римскую дань»), персы‚ в свою очередь‚ фактически признали верховную власть римлян на стратегически важной территории Лазики, на которую персы в течение последних 20 лет с большим успехом выделяли значительные военные ресурсы. Таким образом, договор предоставлял Римской империи значительное расширение сферы ее влияния на Западном Кавказе и укреплял ее положение на Черном море [43].

Это было поразительной уступкой со стороны Хосрова и его советников. Однако время, в которое было принято это решение, о многом говорит. Внезапное предложение персами мира в 557 году было тесно связано с прибытием на Северный Кавказ аваров, принесших весть о продвижении тюрков. Сдача Лазики совпала с уничтожением эфталитов, или белых гуннов, и с внезапным возникновением агрессивной Тюркской империи у границ Персии. Юстиниан и его дипломаты сумели сыграть на давнем и глубоко укорененном чувстве неуверенности Сасанидов в том, что касалось степных империй, и оказали на них максимальное дипломатическое воздействие. Юстиниан понял, что перед лицом новой и агрессивной кочевой державы для Хосрова и его придворных главным побуждением станет окончание войны с Константинополем. Ценой мира станет Лазика. Так он сумел дипломатическими средствами добиться для империи того, чего не мог получить военным путем.

Несмотря на периодические поражения, которые испытывала империя и в Африке, и в Италии, Юстиниан внимательно следил за возможностями расширить ее границы в других местах. В каждом из этих регионов он ранее пользовался спорами по поводу наследования трона внутри правящих вандальских и готских династий, чтобы инициировать военное вмешательство и начать процесс возвращения этих территорий под законное, с его точки зрения, римское управление. В 551 году похожая возможность возникла в Испании, когда претендент на вестготский трон Атанагильд из своей ставки в Севилье попросил военной помощи у Константинополя [44].

В Испанию был отправлен экспедиционный корпус под командованием Либерия, который служил Одоакру и Теодориху в Италии, а затем перешел на сторону Константинополя и правил Сицилией от имени Юстиниана [45]. К этому времени он уже был очень пожилым человеком, но наверняка пользовался уважением представителей римской элиты в Южной Испании. Этот регион оставался самой романизированной территорией Вестготского королевства, включенной в более широкую сеть средиземноморской торговли и культуры [46]. Есть доказательства, что армия Восточной Римской империи получила широкую поддержку от представителей испанско-римской аристократии, и так же, как и в Африке, римские купцы могли действовать в качестве агентов влияния империи. Любопытно, что у нас нет никаких сведений о попытках оправдать вторжение в Испанию с религиозной или юридической точки зрения, как это было в случае с Африкой и Италией, и это несмотря на то, что и в Испании христиан-католиков освобождали от власти «еретических», исповедовавших арианство королей [47]. Современники Юстиниана, ставшие свидетелями его кампаний в других регионах, теперь, вероятно, признали и оценили его оппортунистический империализм во всей его красе.

Неясно, как далеко простиралась на испанской территории область непосредственной римской оккупации, проведенной по приказу Юстиниана. Вероятно, приоритетом было расширение контроля над прибрежной зоной и обеспечение безопасности путей сообщения между Вестготским королевством и Африкой. Следовательно, значение оккупированной территории было в первую очередь стратегическим. В отличие от периода, последовавшего сразу за завоеванием Африки, власти империи в только что учрежденной провинции Спания‚ скорее всего‚ имели очень мало доступных источников для финансирования оборонительных сооружений и укреплений: теперь империя испытывала слишком острую нехватку денег, чтобы этим заниматься [48]. Установленная граница, где бы она ни пролегала, наверняка была крайне проницаемой [49]. Лишь в Картахене имеются археологические свидетельства существенных военных трат со стороны властей империи. Но теперь, когда были завоеваны Южная Испания, Африка, Сицилия и Италия, единственным существенным отрезком Средиземноморского побережья, не находившимся под прямым правлением империи, была территория между Южной Галлией (Франция) и восточным побережьем Испании (карта 3). С учетом того, что Корсика и Балеарские острова теперь прочно находились под властью римлян, здесь правительству в Константинополе почти не о чем было тревожиться [50]. С точки зрения Юстиниана, Средиземноморье снова стало таким, как прежде, в эпоху Константина: «римское озеро», подчинявшееся власти одного императора.

Оппортунизм императора в 550-х годах не ограничивался дипломатической и военной сферами. Связи, соединявшие евразийский мир VI века, имели еще один важный аспект – торговлю. По пути из Китая через Центральную Азию в Персию и Константинополь двигались не только армии и послы, но и торговцы. С I века до н. э. здесь существовала обширная торговля предметами роскоши из Индии или Китая, которые добирались до римских рынков; в их числе был черный перец, корица и другие специи и приправы из Индии, а самое главное – шелк из Китая. В течение многих веков китайцы фактически владели монополией на производство шелка, храня в строжайшем секрете способы выращивания шелкопряда и извлечения тончайших нитей, из которых потом пряли шелк-сырец. Из-за своей редкости и изящества шелковые одеяния очень ценились и персидскими, и римскими аристократами. Купцы могли получить огромную прибыль, доставляя рулоны шелка-сырца на персидские и римские рынки, а затем из него делали роскошные одежды и гобелены в мастерских Ближнего Востока. В Римской империи высококачественные плательные шелка, окрашенные в пурпурный цвет пигментами из толченых раковин морских моллюсков, производились на государственных фабриках в Сирии и Палестине. Они предназначались прежде всего для императорского двора, политической и религиозной элиты, но их также продавали или преподносили в качестве дипломатических даров иностранным придворным и аристократам. В Сасанидской империи королевские власти финансировали государственные мастерские, в которых производили не только тонкой работы шелк, но также изделия из серебра и прочие предметы роскоши, которые затем развозили по торговым сетям купцы, состоявшие в торговых союзах с Сасанидской монархией [51]. Прокопий, описывая торговлю шелком, говорит, что она проникла на все рынки Ближнего Востока. Импортеры и купцы, зарабатывавшие на жизнь шелком, искали покупателей для своего товара «в Византии и всех прочих городах, путешествуя по суше или по морю» [52].

До IV века шелк, ароматические вещества и специи добирались до Сасанидской и Римской империи главным образом по морю. Вначале их везли по суше, через Бактрию (в которую входили Центральная Азия, Афганистан и Гиндукуш), а затем отправляли морем через Индийский океан, Персидский залив или Красное море. Эта морская торговля сохранилась до VI века, и персы часто пытались помешать римским купцам и их партнерам получать товары – они устраивали блокады в индийских портах и пытались вытеснить торговлю вверх по заливу, чтобы сделать римлян зависимыми от персидских поставок [53]. По утверждению Прокопия, который очень интересовался морской торговлей, одной из причин конкуренции двух империй за контроль над Химьяром (Йемен) в Южной Аравии была ключевая роль, которую химьярские купцы играли в торговле между Востоком и Западом [54]. Автор VI века Косма (очень религиозный купец из Александрии) рассказывает, как римские и сасанидские купцы конкурировали за благосклонность при дворе одного из правителей Тапробаны (современная Шри-Ланка), споря о том, чья империя величественнее и владеет более высокопробной и престижной валютой [55].

Однако с конца IV века морские пути между Востоком и Западом вошли в фазу относительного экономического упадка. Новые кочевые империи Центральной Азии, такие как гунны и пришедшие вслед за ними тюрки, пытались извлечь максимальную выгоду из этой торговли, вынуждая купцов осуществлять ее на евразийских землях, находившихся под их контролем [56]. Существуют признаки того, что знания о производстве шелка просочились в Центральную Азию (поскольку китайцы давно использовали рулоны шелка в качестве валюты для торговли или откупа, например с их беспокойными кочевыми соседями). К тому времени, как Прокопий писал свои труды, большая часть торговли шла на суше, Персия был центром сетей по обмену товарами, а римским купцам все чаще приходилось покупать шелк у своих персидских коллег в городах и торговых поселениях в Сирии [57]. В одном из своих законов Юстиниан попытается запретить чиновникам покупать шелк у персов по ценам, которые он считал чрезмерными, или затем перепродавать его римским торговцам по стоимости выше, чем та, что казалась ему справедливой [58]. Таким образом, шелк находился в центре не только жизни императорского двора, но и торговой экономики империи.

Юстиниан считал Хосрова соперником и врагом, но был готов и поучиться у своего сасанидского недруга. Поразительно, что с 540-х годов мы видим, как Юстиниан и его чиновники копируют экономическую политику персов, пытаясь учреждать государственные монополии и сети привилегированных производителей и торговцев – это разительно отличалось от прежних римских практик (к примеру, римское право в Восточной империи долго было враждебно по отношению к монополиям) [59]. Прокопий связывает эту политику с фигурой Петра Варсимы – финансиста, который сыграл ключевую роль в координации экономики империи во время эпидемии бубонной чумы; возможно, именно связанные с пандемией обстоятельства и подтолкнули римские власти пойти по пути большего вмешательства. Но одной из сфер экономической деятельности, которую император и его окружение явно намеревались превратить в крупный источник доходов, была текстильная промышленность и в особенности торговля шелком.

Эти усилия достигли решающей стадии в конце 540-х годов. Вначале, в 547 или 548 году, на торговлю шелком была установлена государственная монополия [60]. Затем, во время увлекательной шпионской операции, которую Прокопий датирует началом 550-х годов, агенты Юстиниана сумели добыть секрет производства шелка, и в империи было основано собственное производство – после того как коконы шелкопряда контрабандой вывезли в империю восточные монахи, которых задействовал для этой цели Юстиниан [61].

Прокопий пишет, что «примерно в это время некие монахи, возвращаясь из Индии и узнав, что император Юстиниан желает, чтобы римляне более не покупали шелк у персов, явились к императору и пообещали уладить вопрос с шелком… ибо они разузнали, каким образом можно производить шелк на земле римлян». Император «пообещал вознаградить их великими дарами», и они отправились в страну «к северу от многочисленных государств Индии» и тайно вывезли коконы тутового шелкопряда, который питается листьями шелковицы [62]. Когда в 560-х годах тюрки предложили продавать шелк-сырец напрямую римлянам, в обход персов (с которыми они часто ссорились), они‚ к своему ужасу‚ обнаружили, что власти империи не интересует их предложение, поскольку они уже получили необходимую технологию производства [63].

С этого момента «византийский» шелк станет важной частью экономического арсенала империи, поскольку торговцы со всей Европы будут стекаться в Константинополь за этим ценным товаром [64]. «Царь демонов», которого Прокопий так бранил за его постоянное вмешательство во все вопросы и всепоглощающую амбициозность, явно не утратил своей ловкости: события 550-х и начала 560-х годов продемонстрировали, что, вопреки надеждам многих, порох в его пороховницах еще имелся. Как заявил Павел Силенциарий в присутствии Юстиниана в 562 году, «победа присуща вашим трудам, как символ. Разве не истинно, что на западе мы должны пересечь всю землю… чтобы найти границы вашей власти? Вопреки всем ожиданиям вы благополучно спаслись от болезни… защищенный не копьями и щитами, но рукой самого Господа» [65].