«Теперь чума, описанная мной в моих предыдущих трудах, обрушилась на весь мир, однако стольким же удалось избежать ее, сколькие имели несчастье умереть – либо потому, что они вообще избегли заражения, либо потому, что выздоровели, даже заразившись. Но от этого человека не мог ускользнуть никто в Римской империи. Как и любая небесная кара, обрушивающаяся на все человечество, он никого не оставил нетронутым» [1]. Этими удивительными словами историк Прокопий попытался сравнить воздействие бубонной чумы 540-х годов с исходными амбициями и размахом Юстиниана и его политики.

Если бы Юстиниан умер от чумы, когда она подкосила его в 542 году, в глазах потомков он остался бы беспрецедентно энергичным и успешным императором. Ранние годы его правления стали временем необыкновенно активного законотворчества и эффективного наведения порядка в огромном количестве юридических текстов, от которых зависела система правосудия в империи. Само управление империей тоже было радикально пересмотрено. Произошло быстрое завоевание Африки и Италии, и теперь империя снова простиралась от Геркулесовых Столбов (рядом с Гибралтарским проливом) до Евфрата и далее. Император преобразил и столицу, Константинополь, фактически заново отстроив ее в честь ее небесной покровительницы Девы Марии, в честь Бога и‚ конечно, в честь самого себя и своей данной Богом супруги Феодоры.

Через свои законы Юстиниан очень старался донести до подданных, что он заботится лишь об их интересах. Эта пропаганда затем распространялась по всей империи через огромные надписи, которые помещали на городских стенах, у соборов и церквей, где священники и епископы, благожелательно относившиеся к правлению Юстиниана, проводили службы с прославлением императора. Военные кампании Юстиниана тоже многое сделали для восстановления престижа римлян за границей, и мы повсюду, до самой Британии, видим свидетельства поддержания контактов с Константинополем. К примеру, раскопки в Пенмакно в Уэльсе подарили нам каменную надпись VI века, которая датируется периодом пребывания у власти тогдашнего консула в Константинополе. Торговые суда из империи продолжали приплывать к побережью Корнуолла, где в местах вроде Тинтеджела обменивали имперское золото на местное олово [2].

Несмотря на эти видимые проявления власти и контроля, начиная с 530-х годов при императорском дворе происходило множество интриг: будущие потенциальные претенденты на трон боролись за положение при императоре, который оставался бездетным, но, в отличие от своего дяди, никого не усыновил [3]. Феодора внимательно следила за главными чиновниками и ближайшими родственниками императора; по словам Прокопия, с особенной подозрительностью она относилась к двоюродному брату Юстиниана Герману (тому, который помог восстановить порядок в Африке); кроме того, она не доверяла Велизарию и ревновала к нему мужа. Сохранились также сведения о том, что она добилась увольнения и ссылки нескольких чиновников, которым перестала доверять или с которыми у нее случались ссоры. Прокопий сурово критикует ее активное вмешательство в государственную политику и в жизнь двора, но для Юстиниана ее бдительность была залогом безопасности. Она не была недоверчивой со всеми подряд; например, она высоко ценила главного финансиста Петра Варсиму, который, будучи комитом священных щедрот, многое сделал для стабилизации экономического положения империи во время первой разрушительной волны бубонной чумы [4].

Была, однако, фигура, по поводу которой Юстиниан и Феодора никогда не сходились во мнениях – Иоанн Каппадокиец, который вместе с Трибонианом возглавлял императорскую программу внутренних реформ с 534 по 540 год. Рассказывали, что Иоанн был единственным человеком, которому Юстиниан позволял не соглашаться с женой и критиковать ее в присутствии императора, до такой степени, что императорская чета чуть было не разругалась по этому поводу [5]. В мае 541 года Иоанн угодил в ловушку. Прокопий рассказывает в своем труде «О войнах» (вероятно, повторяя широко известную версию этого деликатного события), что Феодора при содействии жены Велизария Антонины, не любившей Каппадокийца за отношение к ее мужу, которое казалось ей неприязненным, устроила заговор с целью дискредитировать Иоанна. По ее наущению Антонина как бы случайно проболталась дочери Каппадокийца Евфимии, что Велизарий все больше разочаровывается и в самом Юстиниане, потому что император якобы не проявляет благодарности за его военные успехи, и в его государственной политике в целом. Когда Евфимия ответила на это, что Велизарий и Антонина вполне в силах свергнуть Юстиниана и положить конец его правлению, Антонина сказала, что они готовы пойти на это, если Иоанн согласится к ним присоединиться. Евфимия пообещала передать эти слова отцу [6]. На тот момент Велизарий находился в зените славы, а Иоанн обладал максимальной властью, таким образом, предполагаемый переворот вовсе не был невозможен.

Итак, Евфимия передала Иоанну Каппадокийцу это предложение, и он, по утверждению Прокопия, «согласился без колебаний и поручил дочери договориться с Антониной о встрече на следующий день, чтобы стороны обменялись обещаниями». Антонина заявила, что она собирается отправиться на восточный театр военных действий (куда Юстиниан недавно отправил Велизария, чтобы усмирить Хосрова), и предложила устроить совещание в полночь рядом с виллой Велизария на окраине города. Феодора, узнав об этом плане, одобрила его. Похоже, слухи о том, что что-то затевается, достигли ушей Юстиниана, который сообщил Иоанну, что ему лучше держаться подальше от Антонины. Префект не понял намека; придя на встречу с женой Велизария в условленное время и место, он совершил ошибку, открыто согласившись свергнуть Юстиниана и «связав себя самыми страшными клятвами». Внезапно на него набросились сидевшие в засаде солдаты во главе с генералом Нарсесом и еще одним офицером, неким Марцеллом, и попытались его арестовать. Телохранители Иоанна вступили с ними в драку, а сам он тем временем укрылся в церкви. Прокопий предполагает, что, если бы Иоанн сразу отправился к императору и изложил ему свою версию событий, он мог бы выкрутиться. Вместо этого он сыграл на руку Феодоре. Его имущество конфисковали, а самого его сняли с должности и сослали в Египет [7]. То, что ему позволили уйти живым, говорит о долгой привязанности к нему со стороны Юстиниана. Это вызвало сильное раздражение у императрицы, которая так и не перестала строить против Каппадокийца козни [8].

В результате падения Иоанна Каппадокийца в 541 году и внезапной смерти Трибониана в 542-м Юстиниан почти разом остался без двух людей, на которых он больше всего полагался в деле управления государством и в проведении реформ. С этого момента начинается заметный и резкий спад законодательной деятельности двора. Между приходом Юстиниана к власти в 527 году и 542 годом, когда пал Иоанн и пришла бубонная чума, император издал около 530 законов (копии которых дошли до наших дней), то есть примерно по 35 в год. Если оставить в стороне срочно принятые из-за чумы законы 542–545 годов, то с 546 года император, насколько нам известно, издал всего 19 новых законов [9]. Двор лишился самых блестящих своих представителей, а работа государственного аппарата в целом была нарушена продолжавшейся опустошительной эпидемией, и правительство Юстиниана все больше погружалось в состояние апатии.

С середины 540-х годов (и особенно с 548-го, когда умерла его любимая Феодора) Юстиниан все больше оказывался в политической изоляции. Силы императора и его империи были подорваны общими последствиями финансового кризиса и чумы, а также военным сопротивлением на западе и вражескими вторжениями на Балканах и на востоке; Юстиниан рисковал утратить контроль и над военной обстановкой, и над политической ситуацией. В Константинополе вновь усилилось общественное недовольство правлением Юстиниана и неприязнь к императору. В 549 году даже был раскрыт заговор с целью убийства Юстиниана, когда заговорщики попытались втянуть в свои планы юного родственника императора [10].

Как показали обстоятельства восстания «Ника», мнения о Юстиниане в Константинополе всегда разделялись. Одни его современники, занимавшие жесткую христианскую позицию, ценили его усилия по борьбе с религиозными меньшинствами и убеждали его устраивать еще более суровые гонения и чистки. Другие же, представители более консервативных и традиционалистских взглядов, давно критически относились к чрезмерной, по их мнению, склонности Юстиниана к автократии. К примеру, в 537 году Юстиниан в одном из своих законов набросился на своих противников, которые критиковали его за слишком большое количество законов и распространение путаницы в законодательстве [11]. С конца 540-х годов критики императора высказываются все более открыто, выражая свое неприятие его правлением все резче. Эта критика сохранится для потомков в несколько необычном источнике.

400 лет назад, в 1623 году, итальянский католический священник и ученый греческого происхождения Никколо Алеманни устроил нечто вроде сенсации в книгоиздании [12]. Алеманни был известным специалистом по античной филологии, а также весьма востребованным учителем греческого языка, так как в Италии в то время резко возрос интерес к античной литературе. Благодаря своему таланту ученого и преподавателя Алеманни был назначен секретарем кардинала Боргезе, а затем стал смотрителем библиотеки Ватикана в Риме, что обеспечило ему беспрепятственный доступ к одному из самых прекрасных книжных собраний мира. Там он сделал поразительное открытие. Как мы уже видели, в 530-х и начале 540-х годов любимого генерала Юстиниана Велизария сопровождал в походах его секретарь Прокопий, который использовал все многообразие своего личного опыта и связей, чтобы написать восемь томов истории войн Юстиниана против вандалов, готов и персов. На первый взгляд казалось, что этот труд прославляет и Велизария, и Юстиниана. Затем Прокопий написал еще одну книгу («О постройках»), прославлявшую архитектурные достижения императора, в том числе и строительство собора Св. Софии, возведение конной статуи Юстиниана и основание города Юстиниана-Прима. «Войны» Прокопия быстро стали общепризнанной классикой. К примеру, в предисловии к восьмому тому автор с явным удовлетворением отмечает, что копии предыдущих томов уже разошлись и читаются «во всех уголках Римской империи» [13]. Историки следующего поколения будут считать его знаковой фигурой. В конце VI века дипломат и историк Менандр будет восхвалять то, что он назвал «вечным светом» Прокопия, которого многие по сей день считают одним из лучших историков, когда-либо писавших по-гречески [14].

Однако в Константинополе давно было известно, что Прокопий также написал, но так и не опубликовал девятый, дополнительный том «Войн», в котором резко критиковал и Велизария, и Юстиниана. Рукописный экземпляр именно этих «неизданных материалов» («анекдота», греч. τὸ ἀνέκδοτоν – «не опубликовано») Алеманни и обнаружил в библиотеке Ватикана и опубликовал в 1623 году вместе с переводом на латынь под названием «Тайная история» (лат. Historia Arcana). В этой скандальной книге Велизарий изображен глупым рогоносцем, жена которого проводила большую часть времени в постели с их приемным сыном; Юстиниан же был обличен как «сатанинский царь» или «повелитель демонов», настроенный на уничтожение человечества, чья голова по ночам отделялась от тела и летала по дворцу. Прокопий утверждал: несмотря на заявления императора, будто он возрождает римский закон и Римскую империю, на самом деле он был одержим идеей превратить их в инструмент своей тирании, а двигали им преимущественно кровожадность и алчность. Прокопий также нападал на императрицу Феодору, обвиняя ее в жестокости и (в весьма ярких выражениях) сексуальной невоздержанности до ее бездетного брака с Юстинианом [15]. Прокопий утверждал, что в бытность актрисой императрица часто беременела и делала аборты, а единственного незаконнорожденного сына, дожившего до взрослого возраста, она затем приказала убить. Далее Прокопий заявлял, что она была скандально известна любовью к групповому сексу и славилась излюбленным трюком, во время которого гусь ел зерно у нее между ног (вероятно, это было пародийное выступление, основанное на классическом мифе о Леде и лебеде) [16].

Прокопий особенно постарался представить Юстиниана прямой противоположностью тому, каким должен быть хороший император. Юстиниан был вульгарным, а не благородным, капризным, а не справедливым, и близким скорее к Сатане, а не к Богу. Феодора (с которой император, как было известно, советовался в вопросах политики) тоже была для Прокопия противоположностью идеальной римской матроны – сексуально распущенной, а не целомудренной, кровожадной, а не заботливой. Нападая на нее, Прокопий сумел удвоить резкую критику, направленную на императора [17]. «Эти двое, – утверждал автор, – никогда не казались мне людьми, а скорее мстительными демонами… совместно занятыми тем, что выясняли, как им легче и быстрее всего уничтожить все людское племя и его труды». В этом паре помогали землетрясения, чума и прочие природные катаклизмы, которые характеризовали период их совместного правления [18].

Опубликованная Алеманни «Тайная история» (из которой были исключены самые откровенные пассажи о сексе) потрясла, привела в восхищение и шокировала интеллектуальный мир Европы XVII века, навсегда изменив то, как будет восприниматься Юстиниан [19]. Но еще важнее, что полный текст «Тайной истории» показывает нам, до какой степени современники императора были против его правления‚ ведь многие критические замечания Прокопия, направленные на Юстиниана и его окружение, повторяются и у других авторов, писавших в то время, или переданы Прокопием в уже опубликованных трудах в более утонченных и продуманных выражениях. Вместе эти источники демонстрируют нам все более деятельную культуру инакомыслия и несогласия в Константинополе VI века, которую, возможно, подпитывали враги императора в столице и в сенате, никогда не сходившие с позиции неприятия его режима и династии выскочек и снова посчитавшие его политически уязвимым.

Прокопий и его работы уже были многократно представлены на страницах этой книги; ведь в отношении многих военных аспектов правления Юстиниана он порой не только лучший, но и единственный наш источник. Благодаря своему опыту на передовой с Велизарием или в Константинополе во время восстания «Ника», а также во время прихода чумы в столицу он предстает автором, обладавшим непревзойденными познаниями и редким историческим видением. Однако теперь, возможно, следует остановиться и подумать, что нам известно (и неизвестно) об этом человеке и его литературных трудах [20]. Прокопий рассказывает, что он родом из города Кесария в Палестине. В VI веке это был важный и процветающий портовый город, бывший частью широкой сети средиземноморской торговли (отсюда и встреча Прокопия с его школьным другом-купцом по прибытии в Сиракузы во время наступления Велизария в Африке). Это был также город религиозного разнообразия и высокой культуры. Значительную часть (возможно, треть) его населения составляли самаритяне, к которым власти империи стали относиться со все большей неприязнью и подозрительностью. Кесария была домом известной школы риторики и юридической школы, где молодой Прокопий мог обучаться до поступления на государственную службу [21]. Разумеется, знание законов просматривается во всех его трудах, и особенно в тех, где он критикует Юстиниана. К примеру, в «Тайной истории» он целенаправленно критикует определенные законы императора, которые дошли и до нас.

Очевидно, высокий уровень образованности Прокопия наводит на мысль, что он происходил из процветающей элиты землевладельцев; вероятно, его отец был одним из городских советников, которому было доверено ежедневное управление городом и карманы которого были достаточно глубоки, чтоб отправить сына в хорошую школу. Мы видим по яркому описанию страданий крестьян в Италии, что Прокопий был способен испытывать сочувствие и сопереживать людям любого происхождения, однако его политические взгляды были по большей части аристократическими и консервативными. По его мнению, лучшими правителями были те, кто оставлял в неприкосновенности законы и давно устоявшиеся традиции. Он был гордым римлянином, который ощетинивался негодованием от наглости соседей-варваров и который тяжело переживал военные неудачи – такие, как случившееся в Антиохии в 540 году.

Что касается религии, то взгляды Прокопия были в целом христианскими, но его воображение историка и литературные вкусы вдохновлялись великолепием классической Греции и Рима. Возможно, благодаря тому, что он воспитывался в религиозном разнообразии Кесарии, он относился к вере достаточно легко и выказывал подозрение к религиозному фанатизму во всех его проявлениях. К примеру, когда Юстиниан инициировал волну гонений против самаритян, которые были столь многочисленны в его родном городе и окрестностях, Прокопий критиковал не только тех самаритян, которые выбрали держаться за свои «бессмысленные догмы», но и императора, который их за это преследовал [22]. Он говорил своим читателям, что воздержится от подробного обсуждения усилий Юстиниана по разрешению тогдашних богословских споров, поскольку для него было «безумной глупостью исследовать природу Бога» [23]. Людям, утверждал он, надо позволить верить во что они хотят. Религиозная позиция Прокопия была, по сути, позицией либерального скептика: он в целом принимал христианскую веру, при этом не слишком ею интересуясь [24].

Помимо вышеперечисленных сведений, мы мало что можем сказать о том, где и когда бывал Прокопий. В 529–531 годах он служил юридическим секретарем у Велизария на востоке; вероятно, был вместе с военачальником в Константинополе во время восстания «Ника» в 532 году и плавал с ним через Сицилию в Африку в 533-м. Вполне возможно, что он вернулся в Константинополь, когда там состоялся «триумф» Велизария в 534 году, и участвовал в начальной стадии итальянской кампании в 535-м. Затем он год служил под началом генерала Соломона в Африке, прежде чем вновь присоединиться к Велизарию, отправившему его в Неаполь за свежими силами и припасами во время долгой осады Рима в 537–538-м; он вернулся в Константинополь в 542 году (возможно, после того‚ как сопровождал Велизария к восточной границе в 541-м) [25]. Затем он, похоже, вернулся к войску в Италии примерно в 546 году [26]. Впоследствии он мог вернуться в Константинополь, где и остался. Слегка путаный источник VII века (сохранившийся лишь на древнеэфиопском языке) упоминает писателя и чиновника по имени Прокопий, который жил в Константинополе при Юстиниане и «чьи работы хорошо известны». «Хронография» Иоанна Малалы тоже ссылается на некоего Прокопия, который занимал высокий государственный и юридический пост городского префекта Константинополя в 562 году и вел важное судебное дело о государственной измене [27]. Это тоже мог быть наш историк, хотя утверждать это наверняка мы не можем.

Совершенно неизвестно, в какой именно момент Прокопий решил написать свой труд «О войнах». Рассказы о тех кампаниях, в которых он принимал непосредственное участие, наводят на мысль, что он довольно рано задумал эту работу и стал делать записи. Однако за написание книги он почти наверняка принялся уже в Константинополе во второй половине 540-х годов, если принять во внимание, что почти все известные нам историки, писавшие в этот период, делали это в столице, где была сосредоточена большая часть их читательской аудитории и где имелись дополнительные архивные источники и устные свидетельства [28]. Есть признаки того, что в описаниях военных операций, в которых сам он не участвовал, Прокопий просил совета у знакомых ему ветеранов, а также пользовался официальными записями, подробно рассказывавшими о героических деяниях людей, которые «упоминались в донесениях» и которых награждал император [29].

«О войнах» – книга, в которой нет единого плавного повествования; она поочередно рассказывает о разных кампаниях. События, описанные в каждом из томов о войнах Юстиниана с персами, вандалами и готами, дают нам возможность установить дату, к которой каждый том был закончен. Прокопий написал два тома о восточных кампаниях Юстиниана, что переносит читателя в 548–549 годы; два тома об африканских походах, вплоть до 548 года; и три тома об итальянских кампаниях, примерно до 551-го. Затем он написал восьмой том, но в нем он отказался от географической структуры, чтобы составить общий рассказ обо всех походах примерно до 553–554 годов. В предисловии к этому тому он объясняет, что ему пришлось так поступить, поскольку его предыдущие книги уже «появились перед читателями», а значит, он «больше не сможет добавить в каждую из них события, случившиеся позже» [30]. Итак, первые семь томов труда «О войнах» были завершены и опубликованы между 548 и 551 годами, а дополнены к 554-му.

Важно отметить, что «Тайная история», похоже, была написана примерно в то же время (около 550–551) и задумывалась как девятый и последний том, который планировалось выпустить после смерти Юстиниана и опубликовать в нем «не только то, что до этого оставалось неразглашенным, но и [истинные] причины тех событий, о которых уже было рассказано» [31]. Прокопий писал, подразумевая «Войны»: «В случае многих событий, описанных в предыдущих повествованиях, я был вынужден скрыть причины, которые их вызвали». По его утверждению, «поскольку действующие лица были еще живы, было невозможно записывать события как следовало бы. Ибо было невозможно ни ускользнуть от бдительности множества шпионов, ни избежать крайне жестокой смерти в случае, если бы меня раскрыли». Можно предположить, что после смерти Феодоры Прокопий мог вести себя смелее, хотя он не переставал тревожиться, что объяснимо: «Однако, когда я обращаюсь к этой новой работе, которая отягощена трудностями и с которой чрезвычайно сложно справиться, поскольку она касается жизней, прожитых Юстинианом и Феодорой, я обнаруживаю, что медлю и отшатываюсь от нее; я взвешиваю шансы и понимаю, что подобные вещи, написанные мной теперь, покажутся неправдоподобными и невероятными представителям более позднего поколения» [32]. Разумеется, по сравнению с изысканной прозой «Войн», «Тайная история» Прокопия – небрежный и, возможно, написанный второпях текст, который сохранился лишь в неоконченном виде. Возможно, автор его так и не завершил или не отредактировал. Труд «О постройках» тоже выглядит неполным – в некоторых местах он состоит просто из списков строительных проектов [33].

Если Прокопий работал над своими трудами в Константинополе, то он наверняка нашел свою читательскую аудиторию внутри города. Его работа касалась тогдашних военных кампаний и большой политики, так что она явно была интересна высокопоставленным чиновникам, сенаторам и военачальникам, которые обычно жили в городе либо им приходилось часто туда приезжать. К примеру, в конце VI века генерал и будущий император Маврикий любил читать исторические труды, может быть, он надеялся извлечь из них стратегические уроки. Существуют указания на то, что в Константинополе того времени была целая сеть процветающих литературных салонов, где авторы читали вслух отрывки из своих произведений «в работе» и, возможно, вносили в них изменения в свете услышанной критики и отзывов [34]. Мы можем представить себе Прокопия зачитывающим и проверяющим свои сочинения (может быть, и отрывки из «Тайной истории» в том числе) во время таких частных собраний. Следует заметить, что все его работы написаны одинаковой формой ритмичной прозы, возможно, приспособленной к подобным устным выступлениям. Прокопий писал на весьма изысканном классическом греческом языке, основанном на языке античных авторов V века до н. э., таких как афинский историк Фукидид. Этот язык был весьма далек от того греческого, на котором говорили простые жители империи (и который был гораздо ближе к современному греческому языку). Однако представители социальной и политической элиты были обязаны изучать его в школе; требовался он и для поступления на государственную службу. В Константинополе наверняка было достаточное число читателей, способных в полной мере оценить труды Прокопия и восхищаться ими.

Важно и то, что Прокопий не только писал на античном греческом, но и строил форму и повествование своей «Тайной истории» по образцу произведений классических авторов. Большую часть лексики он брал из Фукидида, но его решение описывать войны Юстиниана согласно театрам боевых действий, на которых они происходили, могло основываться на «Истории походов Александра Великого», написанной во II веке н. э. греческим историком Аррианом. Заметно также влияние таких авторов, как Геродот и Плутарх, появляются в тексте и аллюзии на эпические поэмы, приписываемые Гомеру. Основываясь на этих более ранних образцах, Прокопий сумел не только похвастаться собственной ученостью, но и донести до своих читателей мысль о том, что век, в котором он жил, был не менее значимым, чем любая прошедшая эпоха; и потому его записи об этом веке были так же важны, как и прошлые истории, как Фукидид был свидетелем Пелопоннесской войны V века н. э., так и Прокопий был очевидцем величайших событий своего времени. Он собирался в полной мере воспользоваться возможностями для обретения литературной славы, которые предоставляло ему его привилегированное положение.

Как и Фукидид, Прокопий вкладывал в уста своих персонажей замысловатую речь; как и Геродот, он перемежал свое повествование длинными отступлениями, касавшимися географии, этнографии и историй мифологического характера. Эти отступления должны были не только развлекать читателя, но и сообщать ему новые знания. Многие высказывания, сочиненные Прокопием и вложенные в уста его исторических персонажей, несколько напоминают «информационные сведения», предназначенные для того, чтобы читатель обратил внимание на важность событий, которые вот-вот последуют, или чтобы поместить их в более широкий аналитический контекст [35]. К примеру, Прокопий подводит читателя к истории войны Юстиниана с персами через подробный экскурс в легенды, описывающие унижения, которые Сасаниды терпели от гуннов в предшествующем столетии. Автор старается объяснить, что правильное понимание предыдущих событий крайне важно для оценки того, как и почему между Римом и Персией разразилась война в его время. Ни один нынешний историк не стал бы писать так сегодня, но современники Прокопия наверняка знали, как читать подобные произведения.

В работе над «Тайной историей» Прокопий полагался на классические образцы, однако делал это очень оригинально и творчески, вдохновляясь разными авторами для своих целей. В двух других своих работах его творческий подход выражен еще больше. В школе и его, и его читателей учили выполнять упражнения по риторике – например, сочинять стандартные речи или хвалебные поэмы (известные как панегирики или энкомии). Они также учились писать обличительные речи (псогосы), уничтожавшие репутацию воображаемого или предполагаемого соперника либо недруга. Обычным упражнением было написание и хвалебной, и хулительной речи, адресованной одному и тому же человеку (например, восхваление Елены Троянской за ее красоту и порицание ее распущенности) [36]. В труде Прокопия «О постройках» сочетается развернутый панегирик, восхваляющий императора, но в него виртуозно вставлены архитектурные описания отдельных зданий, написанные в манере, подобной которой еще не было в греческой литературе. «Тайная история» – в первую очередь обличительная речь, в которой нормы и правила панегирика перевернуты, чтобы представить Юстиниана «идеальным» анти-императором, а Феодору – его идеальной анти-женщиной.

«Тайная история» не похожа ни на один дошедший до нас литературный труд Античности. Она блестяще переворачивает имперскую пропаганду с ног на голову и использует ее в качестве палки для битья императора. К примеру, Юстиниан в своих законах и в публичных надписях (подобных той, что украшала церковь Сергия и Вакха) изображал себя «бессонным императором», который не спит глубокой ночью, сражаясь с заботами своих подданных, и часто постится в знак глубокой христианской набожности [37]. В «Тайной истории» Прокопий искусно пародирует самопрезентацию Юстиниана, чтобы показать истинный, по его мнению, демонический характер императора: «И как мог этот человек не быть злым демоном, которому вечно недостаточно еды, питья или сна и который бродил по дворцу в ночные часы?» [38] Юстиниан старался выставить себя реальной властью, стоявшей позади трона во время правления своего дяди Юстина. Прокопия увлекла эта идея, и он датировал начало правления Юстиниана восшествием на трон Юстина – так он мог обвинить его во всех несчастьях, случившихся с империей в бытность его дяди императором. Может быть, «Тайная история» и писалась в спешке, но это по-настоящему превосходная работа.

Современных читателей часто смущает, что Прокопий восхваляет Юстиниана в одном произведении и бранит в другом. Обученные риторике читатели VI века, наоборот, могли лишь восхититься разносторонностью автора. Если Юстиниан в «Тайной истории» был карикатурой на плохого императора, то Юстиниан, буквально превозносимый до небес в предисловии к «Постройкам», был в не меньшей степени доведенным до абсурда образом императора хорошего [39]. И там, и там ясно видны мастерство и умение автора. Однако во всех трех работах Прокопия имеются признаки того, что в целом он относился к Юстиниану неприязненно и что его неприятие режима со временем усиливалось. В книгах «О войнах» и «О постройках» он ни разу не добирается до таких вершин сарказма, как в «Тайной истории», однако в них явно видна критика правления императора, даже несмотря на то, что они были предназначены для открытого распространения. Эта критика была совершенно очевидной для его тогдашних читателей.

Открытая критика императора и его главных министров (прежде всего Иоанна Каппадокийца, но не только его) ясно просматривается в труде «О войнах». Это особенно очевидно в части, где Прокопий освещает события после 540 года и разграбления персами Антиохии, которое произвело на него глубокое впечатление. К концу 540-х годов мы видим, как Прокопий вместе с военачальниками Юстиниана падает духом оттого, что император слишком занят религиозными и прочими делами, чтобы уделять должное внимание военной обстановке на западе. Несмотря на то что в рассказе о 548 годе он говорит нам, что император «пообещал заняться Италией», следом он тут же подчеркивает, что «он все еще большую часть времени посвящал христианским учениям». Во многих отношениях тон последнего, восьмого тома «Войн» поразительно напоминает своей критичностью тон «Тайной истории». В заключительной книге военного повествования настоящими героями выглядят готы, которые благородно сражались за свою свободу [40].

Негативное мнение о Юстиниане и его режиме заметно также и в первых частях «Истории войн» [41]. Возникает ощущение, что Прокопий отзывался на масштабный напор в политической повестке Юстиниана, касавшейся восстановления мощи Римской империи за границей, на востоке и на западе, и возвращения римскому законодательству его изначальной славы, однако он с самого начала с глубоким подозрением относился к тому, что считал склонностью Юстиниана к мании величия и к его реформаторскому и религиозному пылу. В сущности, его взгляды вполне похожи на взгляды одного из его современников, ученого и чиновника Иоанна Лида. Оба они презирали Иоанна Каппадокийца и критиковали его за те самые меры, которые Юстиниан поощрял и одобрял.

Прокопий критикует Юстиниана и его окружение довольно последовательно; меняются лишь средства, через которые он высказывает эту критику в своих трудах. В частности, в «Тайной истории» критика, которая дана от лица самого автора, в «Истории войн» представлена чередой отступлений в виде речей, в пух и прах разносящих императора и его политику и обычно вложенных в уста иностранцев. Можно представить тогдашнюю пикантность таких речей; если Прокопий проверял их в обстановке приватного литературного салона, зачитывая их вслух, то его слушатели понимали, что он пытается сделать. Такие речи давали ему возможность озвучить некоторые из своих самых резких критических суждений, при этом позволяя дистанцироваться от них («Я бы никогда такого не сказал! Это были эти ужасные варвары!»). Статуя великого афинского историка Фукидида в Константинополе изображала его декламирующим свою «Историю Пелопоннесской войны» [42]. Мы можем представить себе Прокопия, декламирующего избранные отрывки из его великого повествования о кампаниях Юстиниана.

В книге «О войнах» Прокопий представляет нам три речи, которые затрагивают самую суть его критики правления Юстиниана и которые якобы произносили послы от имени готов, армян и кавказского княжества Лазика. Готские послы в книге предостерегают персидский двор, говоря, что Юстиниан «по натуре назойлив и любит то, что ему ни в коей мере не принадлежит», и что «он не способен оставаться верным установленному порядку вещей»; «он испытывает желание захватить всю землю и жаждет заполучить все до одного государства» [43]. Армянская делегация подобным же образом жалуется, что Юстиниан «перевернул все в мире вверх дном и вызвал полнейшую сумятицу», обложив людей неслыханно высокими налогами. «Вся земля, – предупреждают они Хосрова, – недостаточно велика для этого человека», который постоянно «глядит даже в небеса, желая заполучить себе еще какой-нибудь мир». Лазы тоже жалуются на «жестокую тиранию» Юстиниана [44]. Отметим, что в повествовании Прокопия не содержится противоположных по смыслу речей в защиту правления императора [45]. Их отсутствие о многом говорит.

Критика Юстиниана и его советников также выражается в трудах автора через литературные и исторические аллюзии [46]. Самый часто цитируемый пример можно найти в речи, которую Прокопий вложил в уста императрицы Феодоры во время восстания «Ника», когда, по утверждению автора, она укрепила мужество Юстиниана и отговорила его бежать из дворца, напомнив ему о «старой поговорке», что «царское достоинство – это хороший саван» [47]. Многие читатели Прокопия наверняка знали, что в изначальной версии поговорки «хорошим саваном» была тирания – этот комментарий впервые применили по отношению к Дионисию Старшему (одному из самых известных тиранов Античности), когда его подданные после долгих страданий наконец подняли против него восстание [48]. Некоторые считают, что таким образом историк приглашал своих читателей увидеть связь и сделать соответствующие выводы [49].

Считается, что описание конной статуи Юстиниана в книге «О постройках» тоже далеко не целиком позитивно. Прокопий сравнивает Юстиниана с фигурой Ахилла в «Илиаде» Гомера (с этим произведением были хорошо знакомы многие из читателей Прокопия). Юстиниан, подобно Ахиллу в поэме, назван «этой осенней звездой» [50]. В «Илиаде», однако, далее следуют слова: «Всех светозарнее блещет, но знаменьем грозным бывает; Злые она огневицы наносит смертным несчастным». Описание Прокопия также тонко намекает на то, что император страдал манией величия, желал стереть прошлое и был склонен заявлять о своих грандиозных военных успехах, хотя на самом деле у него почти не было непосредственного военного опыта [51]. Таким образом, несмотря на то, что статуя изображала императора смотрящим на восток, в сторону Персии, и запрещающим варварам подходить ближе, «однако же у него не было ни меча, ни иного оружия, лишь [один] крест возвышается на глобусе в его руке – единственный символ, с помощью которого он обрел и свою империю, и победу в войне. <..> Итак, о статуе все» [52].

При ближайшем рассмотрении даже описание строительства храма Св. Софии выглядит несколько подозрительно. Прокопий сообщает, что во время строительства восточная арка, поддерживавшая купол, начала трескаться, и казалось, она вот-вот рухнет. В отчаянии главные архитекторы императора Исидор и Анфимий пошли сообщить об этом Юстиниану. «И тут же, – пишет Прокопий, – император, побуждаемый неизвестно чем, но, я думаю, Богом (ибо сам он не был умелым архитектором), велел им довести изгиб арки до конца. „Ибо, когда она будет опираться сама на себя, – сказал он, – больше не понадобится подпирать ее снизу“». Когда возникли проблемы с кладкой между другими арками и куполом, Юстиниан вновь вмешался. «Эти указания, – отмечает Прокопий, – были исполнены, и после этого здание стояло надежно. Так эта работа некоторым образом служит наградой императору» [53]. На первый взгляд этот эпизод делает императору честь. Но в 558 году «вдохновленная богом» восточная арка рухнула в результате землетрясения, случившегося годом ранее. Весь храм пришлось снести и отстроить заново. Учитывая то, что Прокопий писал о Юстиниане в других своих работах, напрашивается вывод, что автор рассказал о сооружении «благодарственного храма» императора, точно зная, что здание со временем рухнет [54]. Прокопий писал очень тонкий пасквиль о Юстиниане и его грандиозных, но в итоге обреченных амбициях.

Все это влияет на то, как нам следует смотреть на Юстиниана и природу его правления. В своих законах, в особенности в провинциальных реформах, где он бросает вызов представителям аристократии, Юстиниан часто становился в риторическую позу всевластного диктатора, которая должна была поселить страх в сердцах и умах его противников. В «Тайной истории» Прокопий фактически переворачивает эту риторику, бросая ее в лицо Юстиниану вместе с обвинением в тирании. Правление Юстиниана действительно стало временем усиления гонений и периодических чисток, однако популярность и широкое распространение труда Прокопия «О войнах», в котором довольно очевидна критика Юстиниана, его военачальников и главных должностных лиц, наводит на мысль, что императора и его политику можно было критиковать гораздо более открыто, чем это желали изобразить Прокопий или сам Юстиниан.

Прокопий был не одинок в критике власти. С каждым годом все чаще возникали разговоры о том, что будет после смерти императора, и велись дискуссии о направлении политики империи после него, и кто должен будет ее возглавить. В результате неудач в Италии энтузиазм в отношении Велизария как предполагаемого преемника явно пошел на убыль, а неожиданная смерть в 550 году Германа, талантливого и успешного брата Юстиниана, убрала со сцены еще одного популярного потенциального кандидата на престол. Взоры стали все чаще обращаться на сына Германа, который, как и отец, выбрал военную карьеру, и на одного из племянников Юстиниана – сына его сестры, придворного, который нравился членам сената; обоих мужчин звали Юстин [55].

Тревогу в тогдашнем обществе по поводу политики империи раскрывает анонимный текст под названием «Диалог о политической науке». До нас дошло два тома этого труда: первый касается в основном стратегии и военных вопросов, второй – природы управления империей и идеального императора. Трактат, очевидно, предназначался для читательской аудитории, состоявшей из представителей военной и политической элиты, а приводимые в нем общие взгляды на политику были преимущественно аристократическими. Автор текста принимал как должное и законность правления императора, и сам титул: хорошо организованное общество было обществом, во главе которого находился император; он должен был править «подобно Богу», движимый заботой о подданных и лишенный личных амбиций и алчности. Именно это автор понимал под термином «промыслительное» или «человеколюбивое» правление (и то и другое тоже было темой тогдашней имперской пропаганды). Кроме того, чтобы такое правление действительно приносило пользу обществу в целом, правитель должен был сообразовываться с понятиями законности и иерархии. Он должен был жить в соответствии с унаследованным сводом законов и поддерживать его в неприкосновенном виде, а также трудиться вместе с ведущими гражданами (здесь подразумевались представители сенаторской элиты, называемые оптиматами), которые находились в политической иерархии непосредственно под императором и из чьих рядов он должен был назначаться. Далее эта аристократическая социальная страта должна была взаимодействовать с классами, находившимися ниже в сложившемся иерархическом порядке, и служить связующим звеном между ними и императорской властью. Таким образом, идеальный император понимал, что он зависим от поддержки и содействия элиты и что он должен прислушиваться к их тревогам [56].

Все это звучало весьма критически по отношению к Юстиниану и его правлению. Императора и его жену с самого начала обвиняли в том, что они пользуются императорским статусом для личного обогащения. Вмешательство императора в законодательство было полной противоположностью консервативному и ограниченному «законному правлению», которое одобрял автор текста. Отношение Юстиниана ко многим представителям элиты, как видно из большей части его провинциальных законов, было крайне неприязненным, а в качестве политических инструментов он использовал страх и запугивание, а не убеждение и дебаты. Император то и дело вмешивался в сферы, в которых, согласно «Диалогу», надо было предоставить разбираться оптиматам. Кроме того, к семейству Юстиниана давно относились с неприязнью, как к меркантильным выскочкам, напрочь лишенным воспитания и легитимности. По выражению автора «Диалога», «ни один гражданин не должен применять власть по собственной инициативе… захватывать ее силой или обманным путем… или присваивать власть упреждающим внушением страха, ибо это путь тирана». В пассаже, который выглядит как весьма острая критика, автор также утверждал, что по-настоящему движимый заботой об обществе и альтруистичный император должен отойти от дел в возрасте 57 лет, или если он ослаблен болезнями [57]. В таком случае Юстиниану следовало бы править примерно до 539 года (явный признак, что произведение было написано позже).

«Диалог» также ссылается на череду тогдашних злоупотреблений и того, что автор рассматривал как общественное зло. В частности, он бранит иностранцев, бездельников и иммигрантов на улицах столицы; членов цирковых партий; развращенных священников и особенно монахов, которые, по его мнению, должны были заниматься полезным трудом, а не жить за счет других людей. Автор выступал за обязательную военную службу и критиковал чрезмерно высокие налоги и принятую тогда практику навязывать долги по налогам с заброшенной земли другим землевладельцам [58].

Разумеется, существовала и лояльная императору литература, либо тексты, которые выражали больше поддержки идеологическим обоснованиям государственной политики – они тоже распространялись и чаще всего ассоциировались с более воинственным христианским взглядом, чем те, которых придерживались Прокопий и ему подобные. И Прокопий, и автор «Диалога» порицали использование страха в качестве тактики управления, а вот их современник, бескомпромиссный христианский историк Иоанн Малала с одобрением относился к императорской тактике применения страха в отношении его врагов. К примеру, подробно рассказывая о преследовании мужеложцев, Иоанн одобрительно отмечал, что результатом этих преследований стал «великий страх и [следовательно] безопасность» [59]. Столь же одобрительно автор церковной истории оглядывается и на «великий страх перед императором», который Юстиниан внушил своим противникам сразу после подавления восстания «Ника» [60].

Еще больший интерес вызывает то, что в начале правления Юстиниана некий священнослужитель по имени Агапет сочинил ставший весьма влиятельным трактат «Советы императору», изложив в нем 72 принципа, согласно которым, как он надеялся, станет править Юстиниан. В отличие от «Диалога о политической науке», автор этого текста активно поощрял императора облагать налогом богатых, чтобы давать деньги бедным. «Неравенство, – заявлял он, – должно смениться равенством». Ни один человек, настаивал Агапет, не должен кичиться своим благородным происхождением, и ни одно дело не должно считаться слишком мелким или незначительным, чтобы заслуживать внимания императора. «Вы будете править лучше всего, ваше величество, – советовал Агапет, – если будете стремиться следить за всем и ничего не упускать из виду», ибо «даже незначительное слово, сказанное императором, несет для всех огромную силу» [61]. Это должно было понравиться Юстиниану с его склонностью вмешиваться во все детали управления.

Литература, и поддерживавшая императора, и направленная против него, была ответом на происходившие события и оборачивала их на пользу соответствующей политической повестке. Если в труде «О постройках» Прокопий неявным образом воспользовался риторической возможностью, предоставленной обрушением восточной арки собора, чтобы высмеять Юстиниана, то в 562 году придворный по имени Павел Силенциарий сосредоточился на восстановлении этой же арки и собора, чтобы прославить режим в публичной речи, которая должна была напомнить подданным Юстиниана о достижениях его правления. В речи Павел перечислил победы императора над вандалами, то, как он чудесным образом выздоровел от чумы и обманул смерть, его щедрость к бедным, благочестие императора и его покойной жены Феодоры, которая‚ подобно Деве Марии или святым‚ теперь была заступницей за императора перед Богом на небесах. «Кто, – вопрошает Павел, – способен описать мудрые намерения императора, правящего столь грандиозно?» [62] Эти источники позволяют нам уловить эхо того, что составляло почти что «культуру памфлета» в Константинополе VI века, посредством которой политика императора становилась предметом спора в частных литературных салонах и даже на улицах. Живший в то время историк Агафий описывает нечто вроде «уголка оратора» в Константинополе, где люди открыто обсуждали последние события, текущие вопросы, философию и религию. Подобные разговоры, очевидно, велись и в книжных лавках города [63]. Точно таким же образом поддерживавший правление Юстиниана Иоанн Малала чувствовал себя обязанным отвечать на заявления о том, что Юстиниан был не орудием божественного провидения, а предсказанным в Библии Антихристом, который, как опасались многие христиане, вот-вот проявит себя [64]. Все это говорит о весьма оживленной культуре участия в политической жизни и дебатах, что обычно не ассоциируют с «авторитарными режимами» [65].