Часть 4
Крах величия

К 540 году попытки Юстиниана восстановить римское правление на западе и подтвердить авторитет императора внутри страны были на удивление успешны. Однако с этого момента его растущая озабоченность богословием и все более напряженные старания добиться божественного расположения для своей империи совпали с чередой военных и природных катастроф (и возможно, усилились из-за них). Беспрецедентное сочетание военных действий, климатических изменений и болезней вступило во взаимодействие с внутренними проблемами общества VI века и потрясло режим Юстиниана до самого основания.

В июне 540 года империи был нанесен разрушительный удар на востоке, когда персидский шах Хосров, подстрекаемый готами, провел успешную атаку на Антиохию, разграбив один из величайших городов римского мира. Он обошел недавно обновленные римские укрепления в Сирии, наступая со своими арабскими союзниками вдоль границы с пустыней. Как пишет Иоанн Эфесский, «мощное персидское войско, явившееся вместе со своим правителем Хосровом, подошло к Антиохии и захватило ее. Они полностью разграбили город и даже сняли мраморные плиты, которыми были облицованы здания, и увезли их в свою страну» [1]. Чтобы отпраздновать свою победу, шах насильно переселил большую часть выжившего населения города в свое царство, в новый город с провокационным названием Вех Антиок Хосров – что-то вроде «Славнее Антиохии, построен Хосровом». После этого его войско продолжило неистовствовать в Сирии, взимая с жителей дань и нападая на другие крупные города. Символично, что после входа в портовый город Селевкию Хосров даже омыл свои походные сапоги в водах Средиземного моря, а в Апамее присутствовал на ипподроме на нескольких играх и гонках колесниц на манер римского императора. Влияние этих событий на тогдашнюю политическую обстановку не следует недооценивать. Пытаясь рассказать о падении Антиохии, Прокопий напишет: «У меня кружится голова, когда я пишу о таком большом несчастье и сообщаю о нем будущим поколениям, и я не могу понять, почему такова Божья воля – высоко вознести судьбу человека или города, а потом швырнуть вниз, и нам кажется, что для этого нет совершенно никаких причин» [2].

Должно быть, удар, которому подверглись военные и финансовые ресурсы империи из-за одновременных боевых действий на востоке и на западе, был очень силен. Антиохию пришлось отстраивать заново ценой огромных расходов [3]. Последствия для гражданского населения пострадавших областей были, конечно же, еще более тяжелыми. Источники пишут, что в городах Сирии и Италии войска персов, готов и франков намеренно делали своей мишенью гражданское население и часто продавали уцелевших жителей в рабство. Церковные власти прилагали активные усилия, чтобы вернуть и выкупить столько римских пленников, сколько было в их силах. В сельской местности неизбежный ущерб и разруха, причиненные войной, насильственной реквизицией припасов и грабежами со стороны армий в походе, часто приводили к масштабному голоду. Прокопий пришел в ужас от страданий, свидетелем которых он стал, когда пересекал Италию с войском Велизария. Он описывает похожих на скелеты мужчин, женщин и детей, которым приходилось есть траву, а также трупы, брошенные гнить под открытым небом, поскольку ни у кого не было сил их хоронить. На телах умерших, по его словам, было так мало плоти, что вороны даже не пытались клевать их [4].

Великий голод, охвативший большую часть Италии и других областей в конце 530-х годов, не был лишь результатом войны. В 536 году римский аристократ и придворный Кассиодор рассылал письменные приказы о создании запасов еды, причиной тому стали плохие урожаи. Таинственное природное явление привело к тому, что солнце затемнилось в самые важные для урожая летние месяцы. Кассиодор жаловался, что почти целый год небо выглядело так, словно произошло затмение: «Мы все еще наблюдаем солнце, цвет которого похож на цвет моря; мы поражаемся тому, что физические тела не отбрасывают теней в полдень и что солнце в самом зените достигает лишь тусклого свечения и едва греет. <..> Как страшно ежедневно испытывать то, что обычно пугает людей лишь на краткий миг! <..> Что станет плодоносить, если земля не прогревается?» [5] Прокопий писал об Африке: «В этом году случилось так, что было самое страшное знамение. Ибо солнце излучало свет без яркости, словно луна, в течение целого года, и было очень похоже на солнце в затмении, ибо его лучи были не такими, какие оно испускает обычно» [6]. Ученый и чиновник Иоанн Лид в своих письмах в Константинополь тоже сообщает о положении дел: почти целый год то, что он считал влагой, «собиралось в облака, закрывавшие солнечный свет, так что его не было видно, и он не проницал эту плотную субстанцию» [7]. По всему Северному полушарию, от Ирландии до Японии, тогдашние хроники рассказывают, что солнечные лучи были скрыты от глаз и описывают другие климатические аномалии, во многих местах приводившие к неурожаю и жестокому голоду, и все это примерно в 536–537 годах [8]. В Ирландии мы читаем о «неурожае хлеба» и о связанной с ним волне голода. Китайский источник описывает желтую пыль или пепел, сыплющийся с неба, и жестокие морозы, погубившие зерновые; а в Японии указ, приписываемый «великому императору» Сэнка, объявляет: «Пища – основа империи. Желтое золото и десять тысяч шнурков с монетами не могут избавить от голода. Что проку от тысячи ящиков жемчуга тому, кто голодает из-за холода?» [9]

Можно предположить, как утверждают некоторые, что все эти источники описывают не связанные друг с другом явления, которые просто случайно происходили примерно в одно и то же время. Однако это маловероятно. В течение последних 30 лет появляется все больше научных доказательств (они основываются на кольцах деревьев, анализе ледового покрова и прочих геологических «косвенных данных»), что одно из самых резких и суровых понижений температуры в истории мира и человечества произошло в Северном полушарии во второй половине 530-х годов. Некоторые ученые даже называют этот период малым ледниковым периодом поздней Античности [10]. Это резкое понижение температуры, которая‚ по некоторым оценкам‚ опустилась до 2 °C, могло иметь далеко идущие социальные последствия [11]. В Северной Америке период климатической нестабильности и связанный с ним голод вызвали масштабную миграцию и возникновение новых типов деревень и поселений, которые археологи и антропологи теперь считают истоками «обществ пуэбло» и которые с этого времени преобладают на большей части региона до самой эпохи европейских завоеваний и поселений [12]. В Скандинавии произошел серьезный сдвиг в религиозной культуре: местное население отказалось от традиционного почитания солнца и луны и обратилось к тому, что нам сегодня известно как «древнескандинавский пантеон» (в него входят такие боги‚ как Тор, Один и Фрейя) [13]. В Восточной Римской империи и окружавших ее обществах некоторые восприняли это явление как подтверждение того, что близится конец света.

То, что в это время случился внезапный период климатической нестабильности, не подлежит сомнению; однако в отношении Средиземноморья к разговорам о «ледниковом периоде» следует относиться с некоторой осторожностью. Литературные источники, такие как Прокопий, Кассиодор и Иоанн Лид, говорят о внезапном снижении температуры и о череде катастрофических неурожаев примерно с 536 года. Есть веские основания считать, что период максимального неблагополучия продолжался около 10 лет [14]. Но пока армии Юстиниана пытались усилить контроль над Африкой и распространить его на Италию, а его административные органы изо всех сил старались повысить приток налоговых поступлений в казну Римского государства, эти 10 лет окажутся решающими, и судьба усилий Юстиниана по обновлению империи повиснет на волоске.

Что же могло вызвать столь внезапное падение температуры? Похоже, ответ лежит в необычайной череде вулканических извержений от Центральной Америки до Исландии, которые геологи сумели датировать этим периодом; в геологической летописи он значится как эпоха «беспрецедентного вулканического неистовства» [15]. Эти извержения (примерно между 536 и 540 годами) привели к выбросу огромного количества пыли и обломков пород, что создало в стратосфере аэрозольный шлейф из серной кислоты, эффект которого был ясно виден даже в Константинополе и за его пределами [16]. В результате солнечные лучи и тепло перестали доходить до земли, что привело к разрушительным последствиям – неурожаям и голоду. Этот феномен, который иногда называют «событием пылевой завесы» (англ. Dust Veil Event), мог иметь серьезные последствия. Возможно, Прокопий с полным основанием напишет, что «с того времени, когда это случилось, людей больше не оставляли в покое ни войны, ни мор, ни прочие ведущие к смерти бедствия» [17]. Ибо великий голод конца 530-х был не единственной катастрофой, которая случится с империей в этот период и подвергнет Юстиниана испытаниям.

Деревня Баррингтон в Кембриджшире являет взгляду приезжего совершенно идиллическую картину сельской жизни: коттеджи с соломенными крышами, деревенский паб и один из самых больших и хорошо сохранившихся общественных лугов в стране – все это кажется совершенно оторванным во времени и пространстве от Средиземноморья в эпоху Юстиниана. Однако же поблизости, в месте под названием Эдикс-Хилл (примерно в получасе ходьбы от моего дома), археологи и генетики обнаружили поразительные доказательства череды потрясений, которые в итоге изменят не только Англию, но и большую часть западной Евразии того времени. В конце 1980-х группа археологов под руководством Тима Малима и профессора Джона Хайнса из университета Кардифа раскопали в Эдикс-Хилле обширное англосаксонское кладбище VI века [18]. В 2018 году изучение ДНК, сохранившейся в найденных там человеческих скелетных останках, показало, что многие из погребенных (в том числе женщина и ребенок, похороненные в одной могиле) умерли от бубонной чумы, которая, согласно литературным источникам, пришла в Средиземноморье, в Восточную Римскую империю Юстиниана, в 541 году [19].

Истоки бубонной чумы можно проследить примерно на 7000 лет назад, когда она отделилась от заболевания, известного ученым-медикам и генетикам как псевдотуберкулез [20]. К бронзовому веку она укоренилась в Центральной Азии, где развилась в крайне заразный штамм с высокой летальностью, который станет эндемичным для популяции грызунов в этом регионе (в том числе для сурков, которые по-прежнему живут на лугах Евразийской степи). Возбудитель чумы (бактерия, известная науке как Yersinia pestis), необратимо заражает кровь и легко передается другим млекопитающим через блох и прочих кровососущих паразитов, которые активно ищут новые источники пропитания после того, как болезнь или какой-то иной фактор (например, голод) убивает их первого хозяина. Бактерия также передается через почву, воздушно-капельным путем или через поедание инфицированных животных. Таким образом, бубонная чума способна на внезапные «эпизоды избыточного распространения», когда она переносится с одного биологического вида на другой, в том числе и на людей [21].

Типичное поведение людей в VI веке делало человеческие сообщества того времени особенно уязвимыми для вспышек этого заболевания. Кочевники Центральной Азии (например, гунны) высоко ценили шкуры животных и особенно меха, в том числе шкурки сурков. Нам известно, что практика охотиться на этих животных, снимать с них шкуру и есть мясо была широко распространена, и это подвергало людей значительному риску [22]. Многие оседлые человеческие сообщества в городах и сельской местности жили бок о бок с крысами и другими грызунами, которых привлекали остатки пищи, мусор и запасы еды. Древние останки черных крыс (Rattus rattus) обнаружили при раскопках Юстиниана-Прима; становящиеся все более передовыми археологические технологии позволили обнаружить, что эти крысы были обычными для Италии VI века, а следовательно, и для всего Средиземноморья [23]. Эти мелкие млекопитающие были очень подвержены заражению чумой и могли легко передавать ее через блох своим соседям – людям [24]. Сниженное количество солнечного света, приводившее к дефициту витамина D, и ослабленный из-за голода иммунитет тоже делали людей особенно уязвимыми перед болезнью в 540-х годах [25].

Самая распространенная форма бубонной чумы может убить человека всего за 5–10 дней; вероятность умереть существует более чем у половины заразившихся. Она также способна развиться в легочный штамм, который переносится между людьми воздушно-капельным путем. Легочная чума убивает почти всех заразившихся и делает это еще быстрее. Чума может полностью стереть с лица земли изолированные сообщества, в которые она проникла, и подобно пожару распространяется среди незамкнутых сообществ. До развития современной медицины (в особенности до появления антибиотиков) это, вероятно, была самая смертельная и страшная болезнь, известная человеку; ее характерным признаком была болезненная черная опухоль, или пустула («бубон»), как правило появлявшаяся под мышками, на шее или в промежности жертвы, поскольку болезнь поражает лимфатические узлы, а затем наступает выздоровление либо смерть [26].

Бубонная чума могла попасть в Средиземноморье из Центральной Азии еще в века, предшествовавшие правлению Юстиниана. Один римский медик, Руф Эфесский, описывает весьма похожее на нее заболевание в Сирии и Северной Африке (Ливии) около I века н. э. [27]. Есть основания считать, что после этого чума локализовалась и создала «резервуар» среди популяции грызунов где-то в Восточной Африке, распространяясь с низкой скоростью и не вызывая чрезмерного вымирания грызунов. Конечно, многие тогдашние источники открыто связывали внезапно возникшую в VI веке чуму с территорией, которой правили эфиопские цари Аксума, которые часто контактировали с властями Константинополя по политическим, военным и экономическим каналам в результате борьбы с персами за контроль над Аравией [28]. «Юстинианова чума», как ее часто называют ученые, была результатом характерно поздней античной формы глобализации и связей между обществами.

Затемнение солнца и резкое падение температуры, случившееся около 536 года, вместе с приходом чумы в 541-м изменило климатические и эпидемиологические условия, в которых обнаружили себя Юстиниан, его чиновники и миллионы подданных, жизнь которых становилась все более трудной. Приход бубонной чумы был, вероятно, самым важным событием всего VI века [29]. С 1990-х годов историки и археологи все чаще поднимают вопрос, были ли связаны климатические сбои и чума. Весьма вероятно, что это было именно так, хотя точная природа этой связи еще не вполне ясна.

Первым человеком, который всерьез рассмотрел эту возможность, стал пишущий об археологии корреспондент британской газеты The Independent Дэвид Киз. Читая самую свежую научную литературу, Киз понял, что появляется все больше свидетельств резкого падения температуры (по крайней мере, в Северном полушарии) около 536 года. Обладая познаниями о более поздних исторических периодах, он понял также, что подобные резкие снижения температур часто бывали связаны с извержениями вулканов (например, извержение на индонезийском острове Кракатау в 1883 году). Он принялся искать сведения о вулканической активности в VI веке; одновременно ему стали попадаться литературные источники с описанием бубонной чумы. По случайному совпадению я, тогда студент Оксфордского университета, как раз сдал свою первую семинарскую работу на эту тему, и Киз связался со мной [30]. Я стал его советником и консультантом в исследовании юстиниановой чумы, которое завершилось в 1999 году публикацией книги Catastrophe: An Investigation into the Origins of the Modern World.

Согласно построенной Кизом модели, экологический сбой, вызванный изменениями климата в 530-х годах, скорее всего‚ привел к изменению пищевых привычек переносящих чуму грызунов, которые стали больше контактировать с человеческими популяциями того времени, будь то в Восточной Африке или других местах. Затем чума совершила один из своих смертельных скачков, передавшись от одного биологического вида другому. Что касается переноса чумы через Красное море в Средиземноморье, модель Киза остается лучшей из имеющихся у нас гипотез. Было замечено, что в позднем Средневековье периоды неурожаев часто сопровождались вспышками бубонной чумы [31]. Напрашивается вывод, что снижение вегетации и уменьшение запасов пищи вынуждали крыс селиться ближе к людям или даже губили многих грызунов, из-за чего переносящие чуму блохи, питавшиеся кровью крыс, внезапно начинали искать нового хозяина – человека. Подобная последовательность событий могла произойти и в VI веке. Возможно, затем последовала массовая передача чумы от человека к человеку [32]. Однако независимо от того, были ли непосредственно связаны между собой климатический сбой конца 530-х, приведший к жестокому голоду, и чума 540-х, последствия этих несчастий усугубили проблемы, вызванные каждым из них.

По словам Прокопия, чума впервые проявила себя летом 541 года в египетском портовом городе Пелузий, который связывал Средиземноморье с Красным морем через важный канал. Оттуда болезнь быстро распространилась на восток вдоль прибрежной дороги в Газу и на запад до Александрии. К весне 542 года она пришла в Константинополь, добралась до Сирии, Анатолии, Греции, Италии и Северной Африки. К 543 году чума поразила Армению и находившуюся под властью франков территорию в Галлии (современная Франция). В Армении она вынудила римские и персидские войска прекратить военные операции. Согласно хроникам, на следующий год она добралась до Ирландии [33]. В самых густонаселенных регионах чума создавала резервуары в местной популяции грызунов, что способствовало дальнейшим вспышкам (они будут возникать по крайней мере до середины VIII века). Как писал Прокопий, «она не просто пришла в одну часть света или к определенным людям, не ограничивалась она и каким-либо временем года… но охватила весь мир и губила человеческие жизни» [34]. И снова Прокопий оказался в нужном месте, чтобы делать эти наблюдения, ибо он находился в Константинополе, когда болезнь впервые объявилась и там.

Рассказ Прокопия о приходе чумы несет в себе яркое и душераздирающее чувство ужаса и смятения, которое болезнь вызвала у жителей города. Ходили слухи, будто болезнь распространяли призраки, и поэтому многие стали собираться в церквях и храмах столицы в надежде на божественную защиту. Однако же «даже в святилищах, куда многие бежали в поисках спасения, они постоянно умирали». Другие запирались в своих домах, отказываясь открывать двери даже друзьям и близким, «боясь, что пришедший на самом деле был одним из демонов». Большинство заразившихся «охватывала внезапная лихорадка», от которой многие поначалу надеялись излечиться. Через пару дней или позже появлялись зловещие бубонные опухоли. После этого кто-то впадал в забытье, кто-то лежал в бреду. Врачи, по словам Прокопия, не могли ни объяснить природу заболевания, ни лечить его (этот факт подтверждает сохранившаяся медицинская литература того времени). Некоторые больные умирали сразу, другие спустя несколько дней; они часто покрывались черными пустулами или их рвало кровью. Умирали многие из тех, о ком заботились врачи и семьи, при этом некоторые из тех, кто был всеми брошен, каким-то образом выживали. В случае беременных женщин иногда выживал ребенок, иногда мать. Те, у кого бубоны раздувались и затем вскрывались, чаще всего выкарабкивались; однако многие из этих выживших, по словам Прокопия, оставались с парализованными конечностями и заиканием. Он сообщает, что первая волна пандемии продлилась в столице четыре месяца, и на ее пике ежедневно умирало около 5000–10 000 жертв [35]. Если верить этим цифрам, то погибла примерно половина населения города [36].

Свидетельство Прокопия во многом подтверждается рассказом еще одного очевидца этих страшных событий. Примерно в то время, когда чума шла из Египта в Константинополь через Палестину и Сирию, церковник Иоанн Эфесский путешествовал в том же направлении. Впоследствии Иоанн соберет свои воспоминания в «Книге чумы», которую затем вставит в более объемный труд по церковной истории. Иоанн счел чуму наказанием, посланным Богом: «великое и страшное бедствие, которое бичевало весь мир» и посредством которого «Божий гнев превратился в давильный пресс, который бедственно топтал и давил» всех попавших в него‚ «словно спелый виноград». Иоанн описывает трупы, лежавшие на улицах непогребенными, приплывавшие с моря корабли, на которых погибла вся команда, деревни и городки, которые полностью вымирали. «Рассказывали про один город на границе с Египтом, – пишет он, – который полностью вымер, и в нем осталось лишь семеро мужчин и один десятилетний мальчик» [37].

Когда Иоанн на пике чумы проезжал через Сирию и Палестину, направляясь в Малую Азию по пути в Константинополь, он и его спутники чувствовали себя так, словно постоянно «стучались в могильные врата», ожидая смерти в любой момент. «В этих странах, – писал он, – мы видели заброшенные и стенающие деревни и трупы, лежащие на земле», а также крупный рогатый скот, свиней, овец и коз, «бродивших где попало… некому было следить за ними». В полях гнил урожай, никто не занимался виноградниками. Вести о чуме достигли Константинополя даже быстрее, чем сама чума. Когда болезнь добралась до столицы, удар был разрушительным. «Когда этот бич тяжело опустился на город, – писал Иоанн, – вначале он жадно принялся нападать на бедняков, которые лежали на улицах. Случалось, что 5000 и 7000, или даже 12 000 и 16 000 их покидали этот мир за один день». Чиновники, которым было поручено считать умерших, отказались от этой задачи, когда число погибших достигло 230 000, а попытки хоронить мертвецов как положено все чаще уступали место массовым захоронениям, либо же тела просто бросали в море (это описано и у Прокопия). По словам Иоанна, «не только те, кто умирал, но и те, кто избег внезапной смерти, страдали от этой чумы отеками в промежности, которые они называли бубонами. <..> Болезнь карала и слуг, и хозяев, аристократов и простых людей без разбору. Они падали друг напротив друга, стеная». Уровень смертности был настолько высок, а смерть наступала так внезапно, что в надежде избежать похорон в неизвестной могиле и боясь умереть так, что близкие не будут знать о кончине, «никто не выходил из дому без бирки с указанием имени, надетой на шею или на руку». Похороны в результате массовой смертности стали таким привычным делом, что «никто больше не плакал. <..> Люди были поражены в самое сердце и онемели» [38].

Историки порой пренебрежительно относятся к рассказам Прокопия и Иоанна Эфесского о чуме: этих авторов часто обвиняют в том, что они приводили намеренно раздутые или фантастические цифры или преувеличивали последствия болезни в Константинополе ради красного словца или в качестве поучения. Подобная критика, однако, по большей части безосновательна и демонстрирует поразительный недостаток эмпатии. Каждый из авторов пытался описать эпидемиологический кошмар, который имел беспрецедентный и совершенно непривычный масштаб и который продолжит повторяться до конца VI века и еще долго после. Иоанн, вероятно писавший свой труд в 580-х годах, подчеркивал, что «восточные области были потрясены этими ужасами, которые еще не закончились» [39]. Оба автора старались правдиво передать травму, свидетелями которой они стали и которую испытали сами. Более того, статистический анализ показал, что уровень внезапной массовой смертности, описанный Прокопием и Иоанном, полностью соответствует тем потерям, которые связаны с более поздними и лучше описанными вспышками бубонной чумы с XIV по XVII век (особенно если чума VI века мутировала в легочный штамм, а есть признаки, что так оно и было) [40]. В частности, Прокопий наверняка имел доступ к официальным государственным документам, когда писал свою «Тайную историю». С учетом того, что нам известно от Иоанна о первоначальных попытках правительства отслеживать число умерших в Константинополе, вполне возможно, что Прокопий получил свои цифры из официальных источников. Тогдашние рассказы о чуме насыщены эмоциями, потому что они подлинны. Пережившие пандемию Прокопий и Иоанн заслуживают уважительного чтения и обращения, и их следует избавить от неуместного высокомерия потомков.

Как же должен был реагировать на столь беспрецедентно жестокий кризис Юстиниан и его двор? Как извещает нас Иоанн Эфесский, период между распознанием чумы летом 541 года и ее приходом в Константинополь весной 542-го дал императору и его окружению некоторое время на размышления и планирование, пока из провинций до столицы доходили новости о ширящейся катастрофе. Иоанн Эфесский и Прокопий сходятся в том, что решение вопросов, связанных с последствиями чумы, как только она доберется до Константинополя, было поручено доверенному лицу Юстиниана по имени Феодор. До этого он занимал пост референдария (referendarius), то есть посредника между императором и теми, кто желал обратиться к нему с просьбой или жалобой [41]. Во время чумы его, вероятно, следовало считать кем-то вроде свободного «министра без портфеля», обязанности которого были непосредственно связаны с тем, какой ущерб причиняла болезнь жителям города. Существуют указания на то, что он был племянником знаменитого праведника Иоанна Молчальника, который был объектом большого поклонения и восхищения внутри церкви [42]. По этой причине его назначение могло быть особенно удачным, так как он мог просить поддержки и призывать на помощь константинопольского патриарха и многих священников, монахов и прочих, находившихся в его распоряжении в столице империи. Законодательство Юстиниана показывает, что патриархия уже давно отвечала за организацию похорон в столице, обеспечивая могильщиков, похоронные кортежи и даже группы монахинь, исполнявших роль профессиональных плакальщиц во время проводов умерших [43]. С учетом того, что город, по выражению Иоанна, все больше «смердел трупами», помощь со стороны церкви была крайне важна [44].

Поразительно, что ни один из наших источников не описывает никаких согласованных усилий со стороны правительства по обеспечению ухода за больными и умирающими. В рамках того, что мы сейчас назвали бы «общественным здравоохранением», приоритетом стало лишь максимально быстрое избавление от мертвых тел. Именно на этой задаче сосредоточился Феодор. При содействии церкви были организованы ускоренные похороны, а когда и они стали невозможны, начали использовать массовые захоронения и прочие экстренные меры, которые описывают и Прокопий, и Иоанн. Иоанн пишет, что Юстиниан велел Феодору «брать и тратить столько золота, сколько нужно для проведения этих мероприятий». Он должен был «при помощи больших даров убедить людей не быть беспечными, а копать большие рвы» для трупов. Многие присоединились к нему в этом деле, но ему приходилось платить им непомерное жалованье, чтобы убедить их помогать. Бубонная чума доводит своих жертв до ужасного состояния, так что иметь дело с трупами вряд ли было приятным занятием. Действуя по приказу Юстиниана, Феодор «велел копать огромные ямы, в каждую из которых складывали по 70 000 трупов». Рядом с ямами он ставил «людей, которые раздавали деньги и подарки и убеждали рабочих и простых людей приносить к яме трупы, давая им по пять, шесть и даже по десять золотых монет за каждую ношу. Он также лично ходил по городу, уговаривая людей приносить трупы. <..> И так его стараниями город постепенно избавлялся от мертвых тел». Другие чиновники, такие как городской префект, занимались кризисным положением с припасами в городе, а также всей системой обеспечения продовольствием. По словам Иоанна, «купля и продажа прекратились, и лавки со всеми их мирскими богатствами… закрылись. Весь город замер… и в результате вся еда пропала с рынков, и последовали большие несчастья» [45].

Феодор явно был государственным служащим, обладавшим невероятным чувством долга и преданности. Прокопий рассказывает, что он даже оплачивал многие похороны и погребения в столице из собственного кармана [46]. Пока он занимался жителями столицы, рассказывает Иоанн, «императорский дворец был погружен в скорбь. Император и императрица, которым ежедневно кланялись и отдавали почести мириады и тысячи военачальников и весь великий сенат, теперь были несчастны, погружены в скорбь, как и все прочие, и прислуживали им лишь несколько человек» [47]. Прокопий сообщает, что, несмотря на изоляцию внутри дворцовых стен, даже Юстиниана поразила чума. Императору, однако, повезло выздороветь; возможно, он приписывал свое выживание чудесному вмешательству святых лекарей Косьмы и Дамиана, которых весьма почитали в столице. Трибониан, его правая рука в деле законодательных реформ, был не так удачлив: Прокопий сообщает, что он умер от болезни примерно в это время [48].

Несмотря на смерть Трибониана и болезнь императора, власти империи отреагировали на приход и последствия чумы чередой тщательно продуманных административных и юридических мер, направленных на ограничение и сдерживание последствий эпидемии в обществе, экономике и финансах. Некоторые из этих мер были явно запланированы и подготовлены еще до того, как болезнь пришла в столицу, что демонстрирует выдающиеся способности императорского двора анализировать быстро меняющуюся ситуацию и реагировать на нее. В марте 542 года в законе, который Юстиниан описывает как составленный среди «повсеместного присутствия смерти» (которая, добавляет он, «распространилась на все области»), император попытался поддержать «банковский сектор» экономики, игравший важную роль в финансовых операциях государства. В этом законе Юстиниан облегчил банкирам и ростовщикам судебное преследование наследников внезапно умерших должников, и давал сообществу банкиров ускоренный доступ к особому суду, в который подавались такие иски [49]. В 543 году Юстиниан издал законы, которые должны были разрешать трудности, вызванные смертью людей, не оставивших завещания (Иоанн Эфесский открыто связывает это явление с чумой) [50]. В законе, опубликованном в следующем году, Юстиниан обращается к наследственным правам детей – в ответ на случай в сирийской Антиохии, когда сначала мать, а затем ее дочь умерли одна за другой «в недавней эпидемии чумы» [51].

В важном законе 544 года Юстиниан предпринял попытку установить контроль над ценами и оплатой труда, поскольку выжившие в первую волну эпидемии наемники, ремесленники и сельскохозяйственные работники пытались воспользоваться нехваткой рабочих рук, чтобы получить более высокое жалованье или добиться более высоких цен за свои товары и услуги. Как заявил император, «наказание, которое Господь в доброте своей послал нам, должно было превратить тех, кто занимается ремеслами и торговлей… в более добрых людей, но вместо этого мы видим, что они обратились в сторону алчности и требуют цену вдовое или втрое выше той, что была принята прежде». Внедрялись новые меры по насильственному распределению покинутых пахотных земель и участков на обезлюдевших территориях между соседними землевладельцами или общинами. Те, кому навязывали такую собственность, должны были отвечать и за сбор соответствующих налогов. На пандемию ссылается и часть закона, касавшаяся «богохульства», в которой Юстиниан объяснял своим подданным, что именно из-за их аморальности «случается голод, землетрясения и чума» и что если они не исправятся, то рискуют быть уничтоженными «праведным гневом Господа» [52]. Юстиниан, очевидно, был согласен с Иоанном Эфесским в том, что причиной чумы стали грехи.

Император и его окружение очень тревожились, что чума была знаком того, что Бог отвернулся от империи, наказывал ее подданных за моральные слабости и вновь призывал их к покаянию. Не менее тревожным было для Юстиниана и его двора влияние болезни на налоговые сборы: массовая смертность означала уменьшение числа налогоплательщиков, а снижение налоговых сборов затрудняло финансирование войны на востоке и на западе, а также покрытие ежедневных государственных расходов. Прокопий негодовал на жестокость Юстиниана, который отказывался простить налоговые долги землевладельцам, несмотря на то что большая часть их работников погибла от болезни [53]. Документальные свидетельства из Египта также говорят о том, что после чумы уровень налогов резко поднялся, вероятно, для компенсации последствий сокращения численности населения [54]. Все это происходило‚ несмотря на предыдущие уверения Юстиниана, что повышение налогов не потребуется, если все будут платить как полагается.

Чума повлияла и на денежную систему страны. Возможно, для стабилизации финансовой ситуации должностное лицо, ответственное за чеканку монет и их распределение (бывший банкир Петр Варсима)‚ выпустило золотые solidi меньшего веса. Примерно в то же время, когда Юстиниан издал срочный закон о банкирах, вес медных монет в Константинополе тоже уменьшился. Можно сделать вывод, что государство платило работникам этими более легковесными монетами, но при этом требовало, чтобы налоги уплачивались полновесными деньгами. Целью этого было растянуть внезапно уменьшившиеся запасы наличности и металла. Что касается металлов, то добыча меди – тяжелая и трудоемкая отрасль – похоже, начала приходить в упадок примерно в это время; причиной, вероятно, стала нехватка рабочих рук. Это было особенно заметно на Кипре, где находились медные рудники империи [55].

Как и в 520-х годах, во время чумы Юстиниан постарался использовать чеканку денег в пропагандистских целях: именно в тот период, когда, по словам Прокопия, император страдал от бубонной чумы, власти Константинополя выпустили серию медных монет, изображавших Юстиниана с бубоном на шее или под подбородком либо (на одной из монет) в маске, прикрывавшей бубон. Вскоре после этого такие изображения исчезают [56]. Возможно, для жителей Константинополя эти монеты должны были означать, что чудесное исцеление императора станет исцелением и для всей империи, особенно если его подданные будут заниматься не только человеческими, но и духовными обязанностями.

Бедствия, причиненные чумой и климатическим сбоем, усугубляла война. Христианские авторы Средних веков пространно излагали библейское понятие «четырех всадников Апокалипсиса», которым была дана власть насылать на человечество ужасы войны, голода и болезней [57]. Начиная с 540-х годов империя Юстиниана все чаще будет мучима каждым из этих бедствий, и обычно они будут случаться одновременно.

Как мы уже видели, после разграбления Антиохии в 540 году Хосров и его войско бесчинствовали по всей северной Сирии, собирая дань и унижая власти империи в глазах подданных Юстиниана. В ответ на это Юстиниан снова послал Велизария на восток. Собрав римские силы и арабских союзников в Даре, военачальник устроил ответное нападение на удерживаемый персами город Нисибис и захватил и разрушил важную вражескую крепость, а затем отступил на римскую территорию и был отозван в Константинополь [58]. Его вновь отправили на сирийскую границу в 542 году, чтобы сдерживать новую атаку Хосрова. Узнав, что Юстиниан заболел чумой, Велизарий, как говорят, заявил, что он откажется признавать любого нового императора, избранного в Константинополе в его отсутствие [59]. Прокопий подчеркивает, что Велизарий неоднократно обещал Юстиниану, что не станет претендовать на трон, пока тот жив. Имеются признаки того, что он и его окружение теперь задумались, какие для них откроются возможности в мире без Юстиниана. Предположительно сведения об этих разговорах дошли до Феодоры, и поэтому Велизария вновь вызвали в столицу и подвергли допросу. Во время расследования его состояние было конфисковано, и говорили, что он жил, опасаясь заказного убийства. В итоге с генерала сняли подозрения в измене и вернули ему большую часть собственности. Несмотря на его просьбу отправить его на войну с персами, Велизария держали в Константинополе до тех пор, пока Юстиниан не решил, что его услуги нужны на западе [60].

В 545 году послы Юстиниана убедили шаха согласиться на перемирие, а затем и на мирный договор. Цена мира была высока: Юстиниан обязался прислать Хосрову 144 000 solidi, а также известного врача (возможно, придворного), который, по словам Прокопия, ранее излечил шаха от «жестокой болезни». Двумя годами ранее персидские войска ушли из Армении из страха заразиться чумой, так что можно предположить, что Хосров, страшась этой болезни, приписал этому врачу (а не Косьме и Дамиану) недавнее излечение Юстиниана от чумы, а потому пожелал иметь его под рукой. Юстиниан немедленно отправил шаху и деньги, и врача [61].

Однако перемирие, о котором в 545 году договорились Хосров и Юстиниан, похоже, касалось только Сирии, поскольку на Кавказе военные действия продолжались. Именно в этой зоне, где соперничали две сверхдержавы, римляне в 520-х и 530-х годах добились своих первых крупных успехов: обеспечили переход на свою сторону царя Лазики, расширили контроль над Цаникой и еще больше усилили контроль над теми армянскими территориями, что принадлежали империи. Хосров намеревался вернуть себе эти приобретения римлян, воспользовавшись растущей враждебностью к чрезмерно властному правлению Юстиниана со стороны аристократии в Лазике и Армении. Здесь военные действия будут продолжаться без остановки; персы станут завладевать речными долинами, городами и низменностями, а римлянам и их союзникам придется все чаще прибегать к засадам и другим методам партизанской войны на высокогорье и горных перевалах. Перемирия в отношении этого северного фронта не будет еще 12 лет, и к тому времени обе империи зайдут в этой войне в тупик. Ситуация вдоль сирийской, или месопотамской, границы тоже оставалась напряженной: в 547 году Хосров устроил ничем не спровоцированное (и безуспешное) нападение на римские укрепления в Даре; продолжались стычки и между зависимыми от двух империй арабскими правителями [62]. Многим жителям самых восточных провинций под контролем Константинополя затишье в военных действиях 545 года принесло мир, но не безопасность.

Военная обстановка в Африке тоже оставалась сложной. В 536 году тамошний римский военачальник Соломон попытался распространить власть империи над беспокойными берберскими вождями, однако его планы сорвал крупный мятеж под предводительством герульского военачальника Стотцы. Лишь приезд Велизария в Карфаген помог спасти ситуацию. Тем не менее период с 536 по 539 год характеризуется продолжением волнений в рядах армии, которые подрывали для Юстиниана возможность укрепить власть над территорией, некогда бывшей сердцем Вандальского королевства. Императорская власть в регионе простиралась чуть дальше самого Карфагена, и порой между соединениями римской армии вспыхивали столкновения, которые фактически можно было приравнять к гражданской войне. После неудавшегося мятежа 536 года была проведена чистка войск от офицеров и подразделений, которые казались ненадежными, однако на замену им из Константинополя никого не прислали, так как уже шла итальянская кампания. Конечным результатом стал неизбежный упадок военной эффективности, что позволило берберским вождям с африканских территорий за пределами прибрежных районов укрепить свои позиции. Имеются признаки того, что с 530-х и до конца 540-х годов берберы (возможно‚ при содействии противников римского имперского присутствия) будут достигать все большей политической и военной сплоченности, а потому будут представлять собой все более серьезную угрозу территориям, остававшимся под контролем империи [63].

Волнения в среде военных по-прежнему были вызваны религиозными и экономическими причинами: многие подразделения варваров в армии Юстиниана негодовали по поводу антиарианских мер, вводившихся в провинции, и все больше возмущались из-за постоянных задержек в выплате жалованья [64]. В августе 535 года Юстиниан запретил евреям, язычникам, арианам и другим еретикам проводить религиозные церемонии или владеть местами поклонения в Африке. «Безбожники, – заявил Юстиниан, – должны быть полностью отстранены от церковных служб и изгнаны из церквей. Им не позволяется назначать епископов или священников или крестить кого-либо и тащить их с собой в свое безумие. Такие секты осуждаем не только мы, но и прежние законы; их приверженцы абсолютно преступны и к тому же развращены» [65]. При поддержке африканских епископов Юстиниан приказал снести все еврейские синагоги и построить на их месте церкви, а все арианские церкви и их собственность конфисковать в пользу католической церкви, так как «исполнение священных обрядов нечестивцами совершенно неприемлемо» [66]. Кроме того, как отмечает Прокопий, «Юстиниан был скуп в платежах своей армии, да и в других смыслах стал вызывать недовольство солдат. По этим причинам стали вспыхивать восстания, которые вылились в большие разрушения» [67].

Велизарий сумел прогнать Стотцу и его бунтовщиков от стен Карфагена, однако не смог взять его в плен. Когда двоюродный брат Юстиниана Герман прибыл в Карфаген, он обнаружил, что «треть войска находилась в Карфагене и городах, в то время как все прочие выступили на стороне тирана [Стотцы] против римлян» [68]. Перед лицом значительного численного превосходства противника Герман принял разумное решение не рисковать, напрямую атакуя Стотцу, а вместо этого попытаться завоевать сердца и умы недовольных солдат. Он предложил мятежникам всеобщую амнистию и пообещал выплатить все жалованье, которое им задолжали, даже за то время, которое эти солдаты провели на службе узурпатору [69]. Судя по хроникам, этот ход был вполне успешным, и Герман стал готовить свое войско к атаке. Стотца решил опередить его и снова пошел на Карфаген [70].

Прокопий утверждал, что Герман, собирая войско перед битвой, старался пробудить в воинах чувство долга, напоминая им, чем они обязаны Юстиниану: «Вам, собратья по оружию, не в чем справедливо упрекнуть императора и не на что жаловаться в том, как он поступал с вами, думаю, ни один из вас не сможет это отрицать; ибо именно он принял вас, когда вы пришли с полей, каждый лишь с одной сумой и в одной одежде, и привел вас в Византий, и сделал вас такими могущественными, что теперь Римское государство зависит от вас» [71]. Встретившись с более многочисленной и решительной армией, чем он ожидал, Стотца дрогнул и отступил в Нумидию, преследуемый Германом и его войском.

В месте под названием Scalae Veteres («Старые Ступени») две армии наконец вступили в бой. Прокопий описывает сцену хаоса, сумятицы и беспорядка: солдаты с обеих сторон говорили на одном языке и носили одинаковую форму, и им было трудно отличить своих от врагов. Герман упал с лошади и‚ наверное, погиб бы, если бы его охрана немедленно не собралась вокруг него [72]. В конце концов более строгая дисциплина и плотный боевой порядок войска Германа перевесили, и Стотца, вынужденный покинуть поле битвы, бежал в Мавретанию с горсткой слуг-вандалов [73]. Последовал период относительного затишья, но обстановка в среде римских солдат оставалась весьма напряженной. Была раскрыта попытка переворота, который замыслил офицер по имени Максимин, и Герман приказал посадить его на кол за городскими стенами. Многих сообщников Максимина казнили на ипподроме Карфагена. К 539 году ситуацию сочли достаточно стабильной, чтобы Юстиниан призвал своего брата обратно в Константинополь, вновь доверив Африку префекту Соломону.

Однако Стотца еще напомнит о себе властям в Карфагене. Берберские вожди африканских прибрежных территорий явно воспринимали мятежного военачальника всерьез. Скрываясь в Мавретании, он женился на дочери местного вождя и позже, в 544 году, снова явится и поведет войско под командованием Антала, главного из военных вождей Бизацены [74]. Антал воспользовался римской гражданской войной, чтобы усилить давление на подконтрольную империи территорию, и отомстил римским властям за казнь своего брата и за то, что они отказались выплачивать ему традиционное вознаграждение, при помощи которого они до этих пор обеспечивали его сотрудничество. Соломон повел свое войско из Карфагена в Тевесте (Тебесса) в сопровождении двух своих племянников – Кира и Сергия, которых Юстиниан назначил управлять Пентаполем и Триполитанией. В последовавшей за этим битве Соломона и его войско обратили в бегство, а главнокомандующий императора в Африке был в конце концов убит, так как упал с лошади и попал в руки врагов. Сергия назначили на место дяди. Это решение почти все встретили смятением, поскольку Сергий обладал неизменной способностью раздражать и настраивать против себя подчиненных. Говорят, что Антал даже написал Юстиниану и предложил ему заключить мир, если император назначит на эту должность кого-нибудь получше [75].

Именно в этот момент к Анталу присоединился Стотца. Вдвоем они сумели захватить важный прибрежный город Гадрумет (современный Сус), разграбить его и на короткое время оккупировать [76]. Юстиниан вновь обратился к членам своей семьи в поисках помощи по возвращению удачи в этом регионе и отправил в Карфаген Ареобинда – полководца, женатого на его племяннице Прайекте [77]. Сергия оставили командовать войском в Нумидии, а Ареобинд перенес бой на территорию противника, в Бизацену. Сергия в конце концов сместили после того, как он не послал войско на помощь в важном столкновении с врагом. На посту главнокомандующего в Нумидии его заменил некий Гунтар (имя наводит на мысль о его германском происхождении), который прежде служил наемным солдатом (buccellarius) у покойного Соломона. В 546 году Гунтар отплатил Юстиниану за его доброту, устроив успешный переворот против Ареобинда, которого он убил и обезглавил. Голову он отправил Анталу, с которым пообещал разделить власть над бывшим Вандальским королевством. И Антала, и Гунтара‚ в свою очередь‚ переиграл преданный Юстиниану армянский полководец по имени Артабан, который перешел на сторону римлян из персидской армии во время недавней войны на Кавказе. Узурпатор продержался в Карфагене всего месяц. Артабан не нанес Гунтару поражения в открытом бою; вместо этого он пообещал поддержать его, а потом убил и его, и главных его сторонников во время пира [78]. Восстановление контроля империи над Африкой висело на волоске.

В 546 году Артабан попросил, чтобы его вызвали в Константинополь. Его место занял некий Иоанн Троглита, который прежде служил в Африке и при Велизарии, и при Соломоне и хорошо знал этот регион. Его кампании против берберов будут прославлены латинским поэтом из Карфагена Флавием Кресконием Кориппом, который сочинил в его честь эпичную поэму в восьми книгах и 4700 строках под названием «Иоаннида». Есть основания считать, что восторг Кориппа перед Иоанном был подлинным и совершенно обоснованным: почти сразу по прибытии полководец решил идти на территорию врага, выступил в Бизацену и вскоре отправил Анталу письмо с требованием сдаться. Затем последовала череда боев между берберами и римским войском (они то и дело прерывались из-за бунта, на который намекает поэт) [79]. В конце концов примерно в середине 548 года Иоанн нанес решающее поражение врагам империи в месте под названием Поля Катона. Были убиты 18 главных берберских вождей, и Антала вынудили сдаться [80]. «Вот так случилось, – писал Прокопий, – что те ливийцы, которые остались в живых, хотя они были малочисленны и крайне бедны, после тяжкого труда наконец обрели мир» [81]. Этот мир не был абсолютным, ибо, как отмечал Корипп, в это самое время в Африке бушевала война и свирепствовала чума. В описании, которое довольно близко совпадает с рассказами о том, как подействовала эпидемия на Константинополь, он сообщает о том, как страшная болезнь пришла с моря, и смерть была повсеместной, так что выжившие стали к ней нечувствительны, больше не скорбели об умерших близких и не соблюдали традиционных похоронных обрядов. Кориппу казалось, что нравственность общества вот-вот придет в полный упадок. «Набожность совершенно исчезла, – писал он, – так как чума убивала „и мужчин, и женщин, и весь шаткий мир вокруг них“» [82]. «Никогда прежде, – заявлял он, – не был так печален звук смерти» [83].

В последующие десятилетия станет ясно, что оседлое и урбанизированное население Римской империи гораздо в большей степени подвержено воздействию бубонной чумы, чем их более разбросанные и часто кочевые противники – варвары. Эта проблема то и дело вставала перед властями империи. Из-за непропорциональности последствий чумы баланс сил вдоль границ империи в Африке и Аравии, а также на Балканах и в Северной Италии начал меняться (порой решающим образом) не в пользу империи. Властям в каком-то смысле повезло, что в 550-х годах чума также распространилась на самых урбанизированных территориях империи Сасанидов в Ассирии (современный Ирак) [84]. В результате этого болезнь одновременно подточила силы обеих великих империй [85].

К 548 году Прокопий ощутил, что произошли глубокие перемены в природе взаимоотношений между империей и ее соперниками и врагами, особенно в Европе. Рассказывая о череде военных провалов, к которым мы еще вернемся, он писал о том, как «примерно в этот период варвары несомненно стали властелинами всего Запада». «Ибо римляне, – продолжал он, – вначале одерживали решающие победы в войне с готами, как я писал ранее, но конечным результатом для них стало то, что они не только расточительно тратили деньги и человеческие жизни без всякой пользы, но и умудрились снова потерять Италию и были вынуждены наблюдать, как практически всех иллирийцев и фракийцев [на Балканах] грабили и уничтожали варвары, и понимали, что теперь варвары станут их соседями». Зловещим предзнаменованием стало и то, что даже франки, которые некогда были союзниками империи, но теперь стали вторгаться в Италию в погоне за территориальными приобретениями, тоже открыто, дерзко и беспечно бросали вызов притязаниям империи на власть. Прокопий считал, что характерным признаком этого стало то, что франкские короли пошли на возмутительный шаг и стали чеканить собственные золотые монеты со своим изображением, а не с портретом константинопольского императора (мы уже видели, что чеканка таких монет считалась прерогативой империи). Послы варваров, сетовал он, все чаще приезжали в Константинополь, чтобы потребовать и получить выплаты от императора, и одновременно грабили его подданных в провинциях [86]. Показательно, что Прокопий высказывал эту резкую критику в открыто распространявшейся книге «О войнах», которая, как мы еще увидим, привлечет значительное число имеющих связи читателей. Измотанные борьбой с чумой и истощенные военными действиями, Юстиниан и его правление теперь становятся объектами все более открытой и недоброжелательной критики.