Поздним воскресным утром в сентябре 2015 года я обнаружил себя в толпе прихожан греческой православной церкви Св. Георгия в живописном городке Мадаба в Иордании – одном из немногих населенных пунктов, помимо столицы страны Аммана, в котором все еще проживает довольно много христиан. Верующие пробирались к выходу в церковный двор, чтобы поболтать и покурить, сжимая в руках кусочки освященного хлеба, который они понесут домой, своим родным, не сумевшим прийти на только что завершившееся еженедельное богослужение. Вместо того чтобы выйти вместе со всеми, я приблизился к ограждению, за которым священники и служители церкви как раз демонстрировали туристам с фотоаппаратами один из прекраснейших примеров византийского искусства VI века. Это была так называемая «Карта из Мадабы» – великолепное мозаичное изображение Святой земли, показывавшее паломникам путь из Иорданской долины и от горы Нево (с которой Бог показал Моисею Землю обетованную, где течет молоко и мед) в Иерусалим и далее в Вифлеем [1]. Мозаичная карта, вероятно, датируется временем между началом 540-х годов и концом правления Юстиниана; это поразительное свидетельство развития традиции совершать паломничество (главным образом в Палестину), которая стала одной из характеристик той эпохи [2]. Источники описывают, как благочестивые странники отваживались добираться до отдаленных монастырей в Иудейской пустыне, чтобы ощутить вкус духовной жизни. В это же время богатые аристократы покупали в Иерусалиме недвижимость с огромной наценкой, чтобы обеспечить себе близость к храму Гроба Господня, построенному императором Константином и его матерью Еленой на месте, традиционно считавшемся могилой Христа, или к недавно возведенной Неа Экклесиа, Новой церкви, построенной Юстинианом в 543 году и посвященной Богоматери – она тоже изображена на карте из Мадабы [3].

Когда я позже в тот же день поднялся на гору Нево, вид на Иерусалим и Святую землю заслонила сильнейшая песчаная буря; если бы Господь привел сюда Моисея при таких же погодных условиях, история человечества могла бы пойти иным путем. Однако видные наблюдателю VI века с этой выгодной позиции величественная Новая церковь и толпы паломников, стекавшихся в Святую землю, были результатом всеобъемлющей религиозной политики, которую проводил Юстиниан начиная с 540-х годов – с пылом, который превосходил даже его рвение в военных кампаниях.

Юстиниан с самого начала был полон решимости энергично заниматься христианизацией Римского государства и бороться с инакомыслящими и всеми, кто сталкивался с неодобрением государственной церкви. Он с беспрецедентным усердием издавал и приводил в исполнение направленные против них законы. Прежние императоры пытались запретить языческие жертвоприношения и поклонение богам; Юстиниан же сделал незаконным сам статус язычника. Тех, кто отказывался принимать христианство, изгоняли, а тех, кто вначале обратился, а затем отпал от веры, казнили. Особенно жестокие периоды преследования язычников в Константинополе случались в 528–529, 545–546 и 562 годах; епископы и чиновники вдохновлялись инициативами императора и устраивали чистки в провинциях [4]. К примеру, надпись из города Сарды, датируемая серединой VI века, приводит список жителей города, которых судил и признал виновными в язычестве местный судья [5]. Примерно в 540 году, когда в Константинополе обнаружили членов манихейской секты (религиозного течения персидского происхождения), император приказал казнить их через сожжение. Вдохновителем борьбы с язычеством в 545–546 годах стал, вероятно, клирик Иоанн Эфесский; в своей «Церковной истории» он писал: «В 19-й год правления императора Юстиниана с благословения нашей скромной персоны было расследовано дело язычников. В столице были обнаружены известные люди, аристократы и прочие… и когда их раскрыли, во время пыток они донесли друг на друга. Их арестовали, били плетьми и заключили в тюрьму. Затем этих патрициев и аристократов отправили в церкви, чтобы там обучить христианской вере, как и должно поступать с язычниками» [6].

Как намекает Иоанн, многие из язычников и манихеев, ставших объектом преследований в 520-х и 540-х годах, были представителями высших классов, и есть вероятность, что некоторые доносы имели политическую подоплеку. Поместья обвиненных в язычестве членов сената подлежали автоматической конфискации в пользу короны, поэтому такое обвинение было очень легко выдвинуть против любого человека с классическим образованием, так как церковные сторонники жестких мер могли счесть крайне подозрительными его литературные вкусы‚ ведь он изучал дохристианские тексты. Рассказывавший о войнах Юстиниана Прокопий, к примеру, рассматривал окружающий мир через призму своего светского образования, основанного на классической литературе; а вот его современник Иоанн Малала считал, что «библейская ученость» – это все, что нужно человеку, чтобы разбираться в мире [7]. Прокопий порицал склонность Юстиниана к гонениям, в то время как Малала из кожи вон лез, восхваляя «божественный страх», который политика императора внушала его подданным. Радикальные взгляды Малалы совпадали с настроениями таких церковников, как Иоанн Эфесский или константинопольский гимнограф Роман, чьи прославляющие правление императора сочинения исполнялись на улицах столицы во время ночных служб, пробуждая в императоре то, что Иоанн назвал его «суровым рвением» [8].

Обвинение высокопоставленного сенатора или чиновника в язычестве было легким способом избавиться от него и удовлетворяло ключевых представителей тех кругов, которые поддерживали императора. Многие члены церковной иерархии, цирковых партий и населения крупных городов империи, похоже, были убеждены, что правящие классы изобилуют тайными язычниками, пусть даже фактических доказательств справедливости таких подозрений почти не было [9]. У нас имеется письмо из Египта, в котором влиятельный настоятель монастыря обвиняет местного землевладельца в язычестве: в качестве доказательств он не приводит почти никаких фактов, кроме того, что в саду этого человека были статуи, вдохновленные языческими мифами. По мнению настоятеля, классические вкусы землевладельца были достаточным основанием для обвинения [10]. Роман же высмеивал как язычников тех, чьим единственным очевидным «преступлением» была любовь к поэзии Гомера или восхищение философией Платона [11]. Подобные нападки со стороны воинствующих христиан показывают, что по всей империи в VI веке шла «культурная война», и наиболее агрессивные представители церкви способствовали тому, чтобы император помогал им вести ее все более решительно. Некоторые важные фигуры при дворе пытались противостоять этим требованиям [12]. Например, один из главных юристов Юстиниана Юнилл продолжал публично доказывать, что христианская вера и традиционная, унаследованная от древних греков и римлян интеллектуальная культура вполне совместимы; да и в законах Юстиниана наряду с отсылками к Библии время от времени встречаются ссылки на труды классических авторов [13]. У сторонников жестких мер не вышло полностью добиться своего, но они явно чувствовали себя на подъеме.

Вполне вероятно, что политическая подоплека имелась и у гонений, которым Юстиниан подвергал мужчин, обвиненных в мужеложстве – и он, и его сторонники в церкви ее активно порицали. Считалось, что «противные природе» действия, как описывал их Юстиниан в своих законах, вызывают Божий гнев‚ и потому они в некоторой мере виновны в землетрясениях и болезнях, которые все чаще приносили беды и разрушения в империю [14]. Прокопий, серьезно критиковавший политику императора, описывает, как тех, кого арестовали и обвинили в «мужеложстве», кастрировали и водили по улицам города – это был тщательно продуманный способ подвергнуть их унижению [15]. Однако же, как отметил блестящий историк Джон Босуэлл, единственные известные нам поименно люди, осужденные за гомосексуальность при Юстиниане, были епископами. Возможно, император желал отделаться от этих церковников по каким-то иным причинам, а их безбрачие делало их крайне уязвимыми для подобного рода обвинений [16].

Юстиниан также оказывал поддержку тем, кто прилагал усилия к распространению христианства в сельской местности и даже в регионах, находившихся почти за пределами империи, где оно еще отсутствовало. И вновь им, похоже, двигало и благочестие, и политические мотивы. На Кавказе и в Южной Аравии власти империи в начале VI века научились использовать христианство в качестве орудия для привлечения местного населения в сферу влияния Константинополя. Примерно в 543 году миссионеры отправились в Нубию – африканское царство к югу от Египта, расположенное рядом со стратегически важным восточноафриканским государством Аксум [17]. Примерно в это же время Юстиниан оказал финансовую поддержку масштабному миссионерскому движению, направленному на сельское население Малой Азии, которое возглавил Иоанн Эфесский. В результате епископ заявил: «Милость Божья посетила страны Азии, Карии, Лидии и Фригии через рвение победоносного Юстиниана. Оно исходило от него в изобилии через наше скромное посредничество… так что силой Святого Духа 70 000 душ получили наставления в вере и отвернулись от заблуждений язычества». Заявлению Иоанна придает убедительности тот факт, что сверх этого он приводит конкретные цифры, что было сделано для спасения душ: «Символ спасительного креста был воздвигнут повсюду, и церкви освящались с большим рвением и тщанием в каждом месте… откуда исчезло язычество. Было построено и возведено 96 церквей и 12 монастырей. <..> Где слово „христианство“ никогда прежде не произносилось… там 55 церквей были построены на деньги из государственной казны, однако новые христиане построили 41 церковь за свой счет, в то время как победоносный император через нашу скромную персону передавал в изобилии серебро и льняные одежды, книги и медные сосуды, делая это с охотой и радостью» [18].

Помимо язычников, Юстиниан с самого начала своего правления боролся с самаритянами, евреями и теми христианами, которые отклонялись от официального определения веры и признавались еретиками. Многие места поклонения самаритян были уничтожены после восстания 529 года, а десятки тысяч представителей этого народа были убиты или проданы в рабство. Юстиниан постановил, что, как и язычникам, самаритянам, еретикам и евреям запрещалось занимать какие-либо должности в органах управления империей или в армии [19]. Зловещим предзнаменованием для еврейских подданных стало то, что в своем кодексе Юстиниан опустил ранее существовавшее положение, дававшее иудаизму статус допускаемой законом религии (или «законной секты») [20]. Прежние римские правители могли быть ярыми противниками евреев; к примеру, в конце V века, когда императору Зенону сообщили, что прасины в Антиохии сожгли тамошнюю синагогу, он, как утверждают, ответил на требование наказать виновников погрома: «Почему они не сожгли всех евреев, живых вместе с мертвыми?» [21] Однако на бумаге римский закон защищал еврейских подданных императора. Теперь же Юстиниан лишил их этой защиты, а последующие его законы включали в себя меры, направленные на то, чтобы посеять раздоры внутри еврейской общины и дестабилизировать отношения между ее членами [22].

При помощи своего законодательства Юстиниан фактически превратил Римскую империю в то, что нынешние историки назвали бы «конфессиональным государством». Первый том «Кодекса Юстиниана» (в противоположность «Кодексу Феодосия» V века) отводил почетное место законам, касавшимся «всевышней Троицы и католической веры»‚ и начинался с провозглашения императором Феодосием I христианства официальной религией Римского государства [23]. Права и заботы церкви были упомянуты лишь единожды, и далее кодекс переходил к более общим правительственным вопросам. Юстиниан попытался превратить империю в государство, официально исповедующее христианство – не только в вопросах идеологии и официальных заявлений, но и во взаимодействии со своими гражданами. Он все больше продвигал права тех «наиболее законных» из подданных императора, кто поддерживал одобренное империей определение христианства, при этом урезая права и оказывая постоянное давление на религиозные и прочие меньшинства, которые должны были считаться чужаками в его «православной политии» (orthodoxos politeia) [24]. При Юстиниане законные права граждан империи все больше определялись их официально признанной степенью религиозного конформизма.

Прилагались целенаправленные усилия по лишению прав неортодоксальных верующих и по обращению с еретиками, самаритянами и евреями как с некой единообразной массой второсортных граждан, которых все больше обременяли обязанностями, вместо того чтобы предоставлять им права. В 529 году император запретил самаритянам составлять завещания. Право решать, как разделить свое поместье после смерти, высоко ценилось римской элитой, и этот запрет был задуман как намеренное лишение привилегий. Сводя воедино и расширяя свое законодательство против всех неортодоксальных групп, Юстиниан также постановил, что лишь православные христиане имеют право наследовать собственность под полной защитой закона; в отсутствие же православных наследников собственность могла переходить к правительству империи и становиться собственностью короны (известной как res privata) под прямым управлением императорского дома (domus divina). С точки зрения Юстиниана, здесь было двойное преимущество: наказание религиозного нонконформизма и потенциальное увеличение имевшихся в его личном распоряжении ресурсов. В законе 537 года, описывавшем империю как «православную республику», еретиков, самаритян и евреев из высшего класса скопом заклеймили как живущих в состоянии открыто декларируемого стыда, известного как «бесчестное поведение» (infamia). Наказания за это фактически лишали их социального статуса и превращали в изгоев приличного общества. Согласно этому закону, подобные еретики, самаритяне и евреи должны были с этого момента подвергаться физическим наказаниям, прежде применявшимся лишь к представителям низших классов. Юстиниан заявил: «Закон позволяет городским советникам делать множество исключений, например отменять физическое наказание, вынесение наказания или высылку в другую провинцию, и бесчисленное множество прочих; этим людям не полагается пользоваться ни одним из этих исключений. <..> Их положение должно быть позорным, каковое состояние они сами избрали для своих душ» [25].

Церковные чиновники, известные как defensores ecclesiae («защитники церкви»), получали полномочия арестовывать, устраивать перекрестные допросы и пытать подозреваемых в язычестве, ереси и аморальности [26]. Закон 535 года, касавшийся управления провинциями, ссылается на подобную «охоту на еретиков» в прошлом как на ставшую совершенно привычной часть жизни в империи, а местные чистки подробно описаны во множестве тогдашних источников [27]. По сути, эти охотники на еретиков были предшественниками инквизиции; их деятельность предвосхитила (а возможно, в каком-то смысле и вдохновила) суды над еретиками, которые станут характерной особенностью позднего Средневековья в Европе. Во многих смыслах Юстиниан фактически заложил и определил идеологические основы христианского государства, на которые будут опираться последующие средневековые правители; он очертил в своих законах всеобъемлющий образ христианского общества, которое возглавляет и наставляет благочестивый монарх, в котором заблуждения и отклонения от принятых норм безжалостно распознавались, искоренялись и подавлялись. Однако самое поразительное – это то, как император пытался бороться с семейными корнями нонконформистских верований. Дав православным наследникам право притязать на наследование собственности их неправославных или нехристианских родственников, он попытался поощрить таким образом обращение в христианство, настроив сына против отца и брата против брата. Юстиниан, очевидно, верил, что окончательная победа христианства должна быть обеспечена не на государственном уровне, а на уровне дома и семьи внутри каждого города империи.

Насколько часто подобные законы применялись на практике? Надпись из Сард, детально описывающая гонения на язычников, и небрежная ссылка на «охоту на еретиков» в провинциальном законодательстве Юстиниана наводят на мысль, что и риторика, и реальность гонений усилились во время его правления. Там, где местные губернаторы и епископы активнее всего поддерживали религиозную политику императора, захват собственности, физическое насилие и аресты, скорее всего, все больше становились привычными чертами повседневной жизни. Возможно, нет ничего удивительного в том, что начиная с правления Юстиниана мы наблюдаем свидетельства все большего возрождения еврейской религиозной и культурной идентичности: еврейские подданные Юстиниана стали чувствовать себя все более чужими внутри империи и испытывали все большую неприязнь к ее христианской идеологии, исключавшей все иные верования [28].

Однако, когда того требовали обстоятельства, Юстиниан был готов проявить практичность. К примеру, в 551 году он согласился официально вернуть некоторое количество прав довольно многочисленному самаритянскому населению Кесарии в Палестине, а именно возможность наследовать, составлять завещания и оставлять собственность наследникам по их собственному выбору. Император рассказывает, что его попросил об этой уступке местный епископ в знак признания улучшившихся отношений между самаритянами и представителями органов власти империи в этом городе. Любопытно, что к этому он прибавляет, что по крайней мере в Кесарии закон, отнимавший такие права, никогда не применялся в полной мере: ни одно поместье самаритян еще не было конфисковано властями, как это дозволялось законом. Это может навести на мысль, что изначальной целью закона было подвергнуть унижению самаритянскую элиту и внушить ее представителям чувство юридической незащищенности. Подобным же образом в более ранних указах император даровал право не следовать недавно принятому закону о браке еврейским обитателям города Тир и его окрестностей. Закон запрещал браки между двоюродными братьями и сестрами – обычная практика у евреев и самаритян в тогдашней Палестине и других местах [29]. Вероятно, эта уступка была сделана в качестве признания важной роли, которую еврейские подданные играли в работе местных государственных текстильных фабрик – Юстиниан пытался сделать это производство одним из главных источников дохода [30].

Императору приходилось быть особенно осмотрительным, когда его морализаторство и христианская повестка могли столкнуться с экономическими и финансовыми интересами империи. Несмотря на то что христианские богословы и представители церкви давно критиковали ростовщичество (заем денег под проценты), Юстиниан, как это ни удивительно, ни разу всерьез не попытался издать закон против этой практики. Торговля и финансы империи в целом (и Константинополя в частности) слишком сильно зависели от работы банкиров и ростовщиков, чтобы подобный закон был политически или экономически жизнеспособен. Многие подданные императора частенько занимали деньги, чтобы расплатиться с долгами по налогам; да и сам Юстиниан ближе к концу своего правления прибегнет к нескольким займам у сообщества банкиров, чтобы решить проблему нехватки средств в казне. Единственными «профессиональными» группами, против которых он открыто выступал в своем законодательстве на моральных основаниях, были сутенеры и торговцы евнухами, кастрировавшие римских мальчиков для дальнейшей продажи [31].

Так же обстояло дело и с арианами: несмотря на то что их считали еретиками, Юстиниан и его дядя Юстин изначально позволили размещенным в Константинополе войскам варваров сохранить свои храмы. Эту уступку отменили лишь в 538 году, когда император решил, что эти люди ему больше не нужны [32]. Власти империи также проявляли заметную осторожность, когда дело доходило до буквального применения закона к общинам религиозных нонконформистов, расположенным в неспокойных в военном смысле городах и регионах. Например, долгое время считалось, что довольно многочисленная община язычников сохранялась в сирийском городе Харран. Город находился у самой римско-персидской границы – правление Юстиниана не рискнуло настраивать его жителей против себя из опасений, что они перейдут на сторону врага [33].

Разумеется, есть свидетельства, что нехристианские подданные императора по-прежнему были способны оказывать сопротивление государству, которое все сильнее их преследовало. В 556 году евреи и самаритяне вновь взбунтовались в палестинской Кесарии, где, согласно хроникам, они «напали на городских христиан и многих из них убили», «разграбили церкви» и убили губернатора. Разгневанный Юстиниан отправил туда чиновника для проведения расследования, и тот «искал и нашел тех, кто совершил убийства. Некоторых он приказал повесить, других обезглавить или отрубить им правую руку, а у прочих конфисковали имущество». В результате «в Кесарии и восточных областях был великий страх» [34]. Вполне возможно, что император пожалел об уступках, сделанных самаритянам в 551 году.

Готовность Юстиниана быть гибким и практичным, когда это было в его интересах (даже если дело касалось вопросов веры)‚ очевиднее всего проявилась в том, как он обходился с церковниками, выступавшими против определения отношений между человеческой и божественной природой Христа‚ – это определение было принято на Вселенском церковном соборе в Халкидоне в 451 году. Среди прочих императоров Юстиниан был почти уникален тем, что проявлял личный интерес к религиозной политике и вникал в детали христианского учения. Сравнимый с этим интерес он проявлял лишь к юриспруденции и законодательным реформам; похоже, единственными двумя императорами прошлого, которых он считал равными себе, были Феодосий II (который первым предпринял попытку кодифицировать законы) и Константин Великий [35]. Император завещает потомкам не только юридические тексты, в которых мы слышим его голос, но и богословские трактаты и гимны, с помощью которых он пытался понять и разрешить религиозные споры своего времени.

Как мы уже видели, Юстиниан еще задолго до восшествия на престол вел переписку на богословские темы с папой Гормиздом, а в 532 году лично созвал для дебатов про- и антихалкидонских священников. Интерес Юстиниана к этим темам очевиден, а его решимость уладить споры внутри церкви была абсолютной и составляла важнейшую часть его осознания собственной божественной миссии. Она также была главным звеном в его видении христианской империи, в которой гармонично сочетались бы молитвы монахов и священников, набожность и приверженность традициям его подданных и бдительность и активное вмешательство со стороны императора – все это обеспечивало бы империи благосклонность небес и успехи внутри государства и за его пределами [36]. Однако, по мнению Юстиниана, существовало две проблемы: слишком многие из его подданных были духовно неустойчивы, и слишком немногочисленны те епископы и священники, которые были преданы идее церковного единства, чтобы его представление об империи полностью воплотилось в жизнь. Но все же он постоянно был готов импровизировать и менять свою политику для достижения главных целей.

После того как в 518 году на престол взошел император Юстин, власти империи вновь объявили о своей приверженности халкидонской традиции. Юстин снял с должностей тех епископов и настоятелей монастырей в Сирии, которые возражали против халкидонской формулы. Главным среди них был патриарх Антиохии Севир – самый блестящий интеллектуал из критиков Халкидона, который был вынужден бежать в Египет, где широко распространенные среди местного населения антихалкидонские настроения помешали Юстину предпринять против него какие-либо меры.

В переписке с папой Гормиздом Юстиниан горячо поддерживал жесткую позицию своего дяди и явно желал донести до адресата несколько преувеличенное представление о собственной значимости и влиянии при дворе. Однако Юстин, похоже, считал принятие Халкидона главным образом вопросом церковной дисциплины, важным для восстановления отношений с папскими властями в Риме, в то время как Юстиниан понимал сложность этих разногласий с более богословской точки зрения. В частности, он очень хотел найти способ сдвинуть споры с мертвой точки, так как понимал, что с точки зрения самой веры различия между конфликтующими группами вовсе не были такими серьезными, какими их объявляли спорящие. Разобраться в христологической политике Юстиниана, возможно, трудная задача, но она крайне важна для правильного понимания и этого человека, и его правления.

Для Юстиниана ключом к восстановлению единства государственной церкви было убедить конфликтующие стороны отойти от своих непреклонных мнений и постараться глубже понять убеждения, одинаковые для обеих сторон. Во время переговоров, проводившихся при его дяде Юстине, которые в итоге привели к восстановлению церковных взаимоотношений между Римом и Константинополем, Юстиниан изначально с большим подозрением отнесся к группе так называемых скифских монахов, которые отправились в Рим с предложением новой доктрины, известной как теопасхизм (от греч. θεός – «Бог» и πάσχω – «страдать»). Их активно поддерживал его потенциальный соперник в претензиях на трон генерал Виталиан, и Юстиниан написал папе, чтобы предупредить его об их богословских махинациях [37]. Однако при более детальном рассмотрении их доктрины Юстиниан счел, что в ней может найтись решение. Новая доктрина теопасхитов, которую скифские монахи предложили в качестве дополнения к халкидонской формуле, делала упор на то, что Иисус, страдавший на кресте, был не только Иисусом-человеком, но и Иисусом – Сыном Бога (которого называли также «Божественным Миром», или по-гречески Логосом), который существовал в Святой Троице до воплощения Христа и был единосущным и единовечным с Богом Отцом [38]. В частности, предложенный теопасхитами упор на индивидуальность, личные черты и страдания Христа являлся средством отойти от абстрактного и все более бесплодного рассмотрения его «природ», которое стало преобладать в богословских спорах. Этот подход делал божественность и человечность Христа более осязаемыми, так как сосредоточивался на нем с более эмоциональной и личностной точки зрения. Папу Гормизда не заинтересовало это решение, ему было достаточно халкидонского определения. Но в разум Юстиниана было посеяно важное зерно.

После восшествия на престол Юстиниан предпринял решительные усилия по ослаблению напряженности в отношениях с антихалкидонскими представителями церкви. Есть свидетельства, что антихалкидонским настоятелям и их сторонникам позволили вернуться в свои монастыри, а император постарался инициировать настоящий богословский диалог [39]. Вероятно, в этом его поощряла жена, так как несколько авторов того времени с самыми разными религиозными взглядами описывают Феодору как сочувствующую антихалкидонскому направлению мысли [40]. Прохалкидонский церковный историк Евагрий Схоластик писал: «Юстиниан весьма решительно поддерживал тех, кто собрался в Халкидоне и их толкование веры, в то время как его супруга Феодора была на стороне тех, кто говорил об одной природе» [41]. Евагрий, как и Прокопий, считал, что императорская чета могла занять эти противоположные позиции по политическим причинам: это позволяло режиму сохранять точки соприкосновения и поддержки по обе стороны христологического раскола [42]. Однако религиозные убеждения Феодоры не вызывали сомнений у Иоанна Эфесского или других церковников, связанных с неприятием решений собора. Иоанн пишет, что она дала приют во дворце Гормизда не менее пятистам инакомыслящим священникам и монахам «из всех областей Востока и Запада» [43].

Гостеприимство и покровительство Феодоры распространялись даже на тех, кто вовсе не выказывал почтительности ни ей, ни Юстиниану. Начиная с IV века воображение христиан было захвачено «святыми людьми» – теми, кто выбрал удалиться от общества и проводить жизнь в благочестивых размышлениях, приближаясь к Богу через молитвы, посты и умерщвление плоти. Первым таким человеком был Антоний Великий, удалившийся в пустыню, чтобы следовать своим путем. Его духовный путь был прославлен в биографии (агиографии, или житии), написанной Афанасием, патриархом Александрии IV века. Антония почитали и как первого христианского отшельника, и как основателя монашества, так как другие пытались подражать его набожности, селясь неподалеку от него. С распространением славы Антония (не в последнюю очередь благодаря распространению написанного Афанасием «Жития») все больше набожных христиан отзывались на нее, начиная вести аскетический образ жизни [44]. Это со временем вызвало проблемы: пришлось издать закон, запрещавший рабам или сельским работникам бросать работу без позволения хозяев, чтобы стать «святыми людьми» или монахами. Во время Халкидонского собора 451 года было решено, что епископы должны осуществлять надзор за монастырями и отшельниками, чтобы те не распространяли и не поддерживали ересь.

Подобные «святые люди» со временем стали обладать огромным духовным авторитетом; к ним приходили просители и паломники, чтобы спросить совета или в поисках чуда. К VI веку жизнь в качестве монаха или «святого человека» все чаще считалась предпосылкой для назначения на должность епископа, считалось, что подобный опыт крайне важен для обеспечения уважения со стороны мирян [45].

После восстания «Ника» Юстиниан удвоил усилия по возвращению божественной благосклонности, устранив разлад внутри церкви: он пригласил представителей антихалкидонской партии в Константинополь на личные переговоры с ним и прохалкидонской верхушкой церкви. По подсказке Феодоры император уговаривал Севира присоединиться к этим переговорам, но тот отказался, сославшись на слабое здоровье [46]. Одним из тех, кто все же приехал, был маленький сирийский монах Зоора («коротышка» на сирийском языке), который снискал огромную славу своей набожностью. Прибыв в Константинополь и представ перед Юстинианом, он обрушил на императора поток брани (на который Юстиниан ответил тем же). Тем не менее императрица предоставила праведнику жилье в пригороде Сике (Галата). Когда она принимала во дворце другого праведника, знаменитого сирийского аскета по имени Маре, она предложила ему крупную сумму денег на нужды бедняков и на его личные потребности. Он швырнул деньги на пол и велел Феодоре идти прочь, но она и его разместила в Галате на собственные средства. После чтения источников создается впечатление, что императрицу больше интересовали благотворительные жесты, нежели скрупулезный анализ трудных для понимания богословских концепций, которые так увлекали ее мужа. Однако примерно в это время несколько значимых антихалкидонских богословов и священников сочинили адресованные ей христологические трактаты и наставления – в знак признания ее важности для их сообщества [47].

Во время споров 532 года Юстиниан ясно дал понять противникам собора, что он не считает их еретиками, а лишь верит, что они грешат «чрезмерной щепетильностью в деталях», которая мешает им достичь согласия со сторонниками Халкидона [48]. В качестве примечательной уступки император предложил восстановить инакомыслящих епископов в сане, если они признают дисциплинарные положения Халкидонского собора и при этом откажутся от споров по поводу его христологических положений; он также хотел, чтобы они отменили свое осуждение трудов папы V века Льва и вероучительной формулы (известной как libellus), опубликованной папой Гормиздом в VI веке [49]. Однако тот факт, что Гормизд осудил героев антихалкидонской партии, которые возглавили сопротивление собору, означал, что предложение Юстиниана было обречено на провал.

Однако Юстиниан не сдался. Он попытался пойти другим путем – вновь использовать учение теопасхизма. В марте 533 года он издал указ, объявлявший, что «Иисус Христос, Сын Божий и Господь наш, принявшийся человеческий облик и распятый, является частью святой и единосущной Троицы» [50]. В указе не содержалось явных ссылок на Халкидон, хотя в частной переписке с патриархом Константинополя и с папой император подтвердил, что по-прежнему поддерживает решения собора [51]. Вскоре после этого император сочинил весьма теопасхитский гимн (на самом деле основой для него послужил гимн, написанный антихалкидонцем Севиром) и ввел его в богослужение в соборе Св. Софии. Прославлявший «единородного Сына и Слово Божие», гимн рассказывал о том, как «Господь Христос», «распятый», «смерть смертию поправ» [52]. В следующем, 534 году Юстиниан добился от римского папы Иоанна II признания того, что «Господь страдал во плоти», что в итоге ознаменовало принятие папой учения теопасхизма [53]. Юстиниан стал приверженцем этой точки зрения; казалось, обе стороны смогли договориться, что «распятого Христа» следует называть Богом [54].

В 535 году Севир наконец прибыл в Константинополь, где его и его сторонников приняла императрица Феодора, предоставившая им жилье. Ее влияние на религиозную политику мужа в этот момент было наиболее сильным (возможно, это стало результатом того, что она помогла укрепить его решимость во время восстания «Ника») [55]. Оказавшись в столице, Севир вступил в дискуссию с недавно назначенным патриархом Анфимом (который выступал как сторонник Халкидона на переговорах 532 года). В Египте Юстиниан недавно поддержал назначение последователя Севира, некоего Феодосия, на пост патриарха Александрии. Более поздние источники, симпатизировавшие антихалкидонской позиции, пишут, что в результате тройного обмена мнениями между Анфимом, Севиром и Феодосием было достигнуто соглашение о совместном «исповедании веры». В нем в качестве общей позиции высказывалось мнение, что каждая природа Христа «оставалась в своей сфере проявления, не смешиваясь с другой». По сути, это выглядело как диофизитство. Однако утверждалось также и миафизитское мнение, что «из двух природ» был сформирован «один Сын, один Господь, один Христос и одна природа воплощенного Слова [Логоса]». Анфим не согласился отменить решения Халкидона, но был согласен дополнить их в соответствии с тем, что было приемлемо для Севира [56].

Крайне маловероятно, что Анфим пошел на эту уступку без согласия Юстиниана; однако тот факт, что сам император не вел эти переговоры и не поддерживал их, может говорить о том, что он хотел посмотреть, как будет принята эта договоренность, прежде чем он выразит свою поддержку. По мере распространения новости об этом религиозном соглашении сторонники Халкидона в Константинополе и в провинциях стали выражать бурную реакцию [57]. Противостояние соглашению возглавил и направил недавно избранный папа Агапит, которого король готов Теодахад ранее присылал в Константинополь, чтобы тот от его имени попытался договориться о мире в Италии. После прибытия папы, согласно нашему главному источнику информации о папах (Книге понтификов), «произошел спор между императором и Агапитом. Юстиниан сказал ему: „Либо вы согласитесь с нами, либо я отправлю вас в изгнание“. После чего благословенный папа весело ответил императору: „Я, грешный, давно хотел приехать к самому христианскому императору Юстиниану, а встретился с Диоклетианом!“ Святейший папа Агапит убедил его [Юстиниана] в его заблуждении, и его славили все христиане» [58]. После этого столкновения с папой император отступил.

Что бы мы ни думали о деталях этой истории, приезд папы в Константинополь сделал Анфима политически уязвимой фигурой, и у Юстиниана не оставалось иного выбора, кроме как сделать его козлом отпущения. Столкнувшись с волной протестов против соглашения и не желая подвергать риску военную кампанию в Италии, настраивая против себя глав католической церкви, Юстиниан согласился лишить Анфима сана и не признавать «Исповедание веры», которого патриарх только что добился от его имени. Новый патриарх Константинополя Мина в срочном порядке созвал синод, который осудил его предшественника вместе с Севиром Антиохийским и другими представителями миафизитства. Лишь личное вмешательство императрицы Феодоры помешало аресту Севира. В 537 году Юстиниан отправил в Александрию войска, чтобы сместить патриарха Феодосия (его отправили в ссылку) и насильно заменить его на сторонника Халкидона [59]. Этот шаг явно был частью более масштабных усилий по смещению всех антихалкидонских епископов с их постов [60]. Юстиниан проявил осмотрительность и не стал объявлять ересью само несогласие с Халкидонским собором [61]. Но теперь он назвал Севира и его последователей еретиками, что делало их объектом тех же мер наказания, которые применялись к арианам, самаритянам и евреям. Юстиниан постановил, что писцам, пойманным за переписыванием трудов Севира, будут отрубать кисти рук [62]. Позже решениям Халкидонского собора придадут статус императорского закона, и с этого момента император будет называть противников собора преступниками [63].

Чего Юстиниан надеялся добиться с помощью этих внезапных агрессивных мер? Как и в случае с язычниками, новое законодательство, направленное против миафизитов, в одних областях исполнялось более тщательно, чем в других. К примеру, в Сирии суровый прохалкидонский патриарх Антиохии Ефрем устроил жестокие гонения, направленные на максимально эффективное применение закона [64]. Воспользовавшись мирной передышкой в римско-персидских отношениях, Ефрем даже обеспечил арест и экстрадицию с персидской территории главного антихалкидонского клирика, бывшего епископа Иоанна Телльского. Епископа уже лишили поста, но он в нарушение церковного права продолжал посвящать в духовный сан антихалкидонских священников. Его привезли в Антиохию, где он умер в тюрьме. Лишь возобновление военных действий между Римом и Персией в 539–540 годах способствовало тому, что «восточные монахи, которых изгнали из их монастырей», смогли перестать скрываться «в различных местах в глуши», куда они бежали [65].

Возможно, антиохийская патриархия была особым случаем. Ефрем был одним из тех, кто организовал сопротивление предложенным Анфимом договоренностям, и явно собирался в полной мере насладиться своим триумфом [66]. Юстиниан мог назвать Севира и его последователей еретиками, чтобы использовать это клеймо как средство наказания и запугивания, в надежде добиться от них большей сговорчивости. Если и так, то это было опасной стратегией: назвав братьев-христиан еретиками, хотя недавно он признавал их правоверность, он рисковал сделать будущие переговоры почти невозможными. Надо полагать, это вызвало и семейные проблемы. Как выразился Евагрий, писавший о религиозных взглядах Юстиниана и Феодоры, «ни один из них не пошел ни на какие уступки» [67].

Несмотря на осуждение Юстинианом Севира и его последователей, Феодора продолжала поддерживать связи с главными представителями антихалкидонских групп и даже тайно предоставила смещенному патриарху Анфиму убежище в своем дворце – там его обнаружат после ее смерти. Она также оказывала покровительство миссионерской деятельности антихалкидонских священников, направленных в Нубию и Аравию в начале 540-х годов [68]. После того как папа Агапит положил конец попыткам Юстиниана восстановить отношения с Севиром и его учениками, Феодора стала покровительствовать и оставшимся последователям Севира, возможно, в надежде на то, что их умеренных представителей еще можно было убедить сотрудничать с Юстинианом, как, разумеется, делала она сама [69]. Важно отметить, что значительная часть императорского покровительства была направлена на Антиохию (где сохранялись сильные антихалкидонские настроения), особенно от имени императрицы, вероятно, это было средством наладить отношения с нонконформистской паствой города, которую опасно было отталкивать окончательно [70].

Есть свидетельства того, что подобная политика приносила некоторые плоды. Уже после того как Юстиниан осудил Севира, антихалкидонский (но явно прагматичный) Иоанн Эфесский согласился принять поддержку Юстиниана в деле обращения в христианство крестьян Малой Азии [71]. В Египте сохранился подробный богословский дискурс в форме письма, написанного Юстинианом около 542–543 годов, в котором он адресуется к монахам из монастыря Эннатон неподалеку от Александрии. Этот монастырь прежде был очагом сопротивления Халкидону. В письме император поздравляет монахов с тем, что они узрели свет и подчинились авторитету глав Халкидона [72]. Среди них явно оставались умеренные противники собора, с которыми еще можно было договориться, и Юстиниан очень хотел работать с ними, чтобы распространять христианство на территории Римского государства и за его пределами. Он не мог отказаться от своих усилий по восстановлению единства церкви и по воплощению своего видения империи. Как в 542 году продемонстрировала масштабная эпидемия чумы в Константинополе, Бог продолжал гневаться, и для обеспечения божественной благосклонности требовались постоянные усилия [73].

Юстиниан интерпретировал приход чумы в глубоко религиозных понятиях – как наказание за грехи и призыв к моральному и духовному обновлению. Столкнувшись с эпидемией, он попытался поднять дух подданных и объединить их в молитве. В год чумы Юстиниан перенес дату праздника Hypapante (Сретение) и превратил его в прославление божественной покровительницы Константинополя Девы Марии, считалось, что она может оградить от болезней. Возможно, в этом контексте следует понимать и строительство в Иерусалиме Новой церкви, посвященной Богородице, и формализацию праздника Благовещения [74]. К этому времени публичные религиозные заявления Юстиниана уже были направлены на подчеркивание важности молитв Богородице, как и понимание страданий Христа на кресте, это помогало сосредоточить помыслы сторонников и противников Халкидона на более глубоких истинах и тайнах веры, которую они разделяли. В последующие годы этот упор станет еще более выраженным, и посвященные Деве Марии церкви будут массово строиться по всей империи [75].

Император также старался задействовать священные реликвии и изображения (иконы) Христа, Марии и святых, чтобы сплотить верующих и установить связь с божественным. Священные изображения обнаруживают во всех самых ранних местах христианского поклонения, сохранившихся до наших дней; великолепные образцы икон VI века можно по сей день видеть в основанном Юстинианом монастыре Св. Екатерины в Синае. В 544 году люди сочли, что изображение Христа, считавшееся чудотворным и хранившееся в Эдессе, помогло римлянам одержать победу над персами в произошедшей неподалеку битве; в тот же год император отправил знаменитую икону Христа в путешествие по всему востоку, чтобы собрать деньги на благочестивые цели и заставить людей сосредоточиться на молитве [76]. Подобные изображения стали играть все более важную и заметную роль в официальном церемониале как на улицах столицы, так и при дворе, где, что характерно, портреты императора располагались рядом с изображениями Христа [77]. Все различия между небесным двором Бога и земным двором императора стали все больше размываться по мере того, как императорский церемониал, по словам одного из первых историков византийской культуры, «все более замысловатым образом переплетался с религиозным календарем» [78]. К примеру, когда в 559 году Юстиниан устроил триумфальный вход (adventus) в Константинополь, чтобы отметить недавнее поражение, нанесенное кочевникам-кутригурам, он не провел при этом традиционную церемонию, которая уходила корнями в дни Римской республики и которой он отметил победу Велизария над вандалами в 534 году. Вместо этого он въехал в город на коне, спешился у церкви Святых Апостолов и зажег свечи и помолился у могилы своей любимой жены Феодоры, которая умерла несколькими годами ранее [79].

В 540-х годах Юстиниан продолжал предпринимать усилия по поиску богословского разрешения споров внутри церкви. В общении с Севиром и его последователями тон императора постоянно был суровым: к примеру, в письме к александрийским монахам, принявшим противоположную сторону, он то и дело называет сторонников Севира «еретиками» и «врагами истины»; в одном пассаже он даже сравнивает их с «демонами» [80]. Подобная риторика должна была понравиться самым энергичным сторонникам Халкидона внутри церкви, чью поддержку он чуть было не потерял в 535 году. В 543-м Юстиниан также санкционировал чистку высокоинтеллектуальных (а потому опасно свободомыслящих) представителей монастырских общин Палестины – этого требовали тамошние его сторонники [81]. Обеспечение и укрепление своего авторитета среди самых решительных сторонников Халкидона было для него крайне важным, ибо император собирался внедрить еще одну инициативу, которая могла спровоцировать в их среде мощную обратную реакцию.

Юстиниан по-прежнему поддерживал теопасхизм, так как считал, что через него можно разъяснить халкидонскую ортодоксальность и сделать ее более осязаемой, а значит, и более привлекательной. В своем «Эдикте об истинной вере», который он опубликует в 551 году, он описал это учение в его наиболее чистой и неотразимой форме: «Признавая, что он [Христос] есть Бог, мы не отрицаем того, что он также и человек, а когда мы говорим, что он человек, мы не отрицаем того, что он также и Бог. Ибо если бы он был только Богом, как мог он страдать, как мог он быть распят и как он мог умереть, если все это несвойственно Богу? Но если бы он был простым человеком, как мог он победить через страдания, как мог он спасать, как мог он даровать жизнь? <..> Значит, он страдал, и он же спасает и побеждает через свои страдания; он есть Бог, и он есть человек, и две природы существуют как одна» [82].

Однако для прояснения халкидонского православия еще многое нужно было сделать. Юстиниан считал, что учения Кирилла Александрийского, который возглавил сопротивление собору в 451 году, полностью соответствовали определению веры, принятому в Халкидоне, несмотря на упорное сопротивление патриарха. Император и его придворные богословы верили, что возникшая проблема частично была вопросом семантики. Кирилл с прискорбной неточностью употреблял греческое слово «природа» (physis), иногда используя его в контекстах, где другие употребили бы слово «субстанция» или «сущность» (hypostasis). Когда в постановлениях Халкидонского собора говорилось о Христе, обладавшем одной hypostasis, или субстанцией, объединявшей в себе человеческое и божественное, это на самом деле означало то же самое, что имел в виду Кирилл, когда настаивал на том, что у Христа была одна «природа» [83]. Именно это Юстиниан и пытался донести в своем «Эдикте об истинной вере», осуждая в нем тех, кто упорно требовал использования особых слов, не понимая при этом их истинного значения. Как гневно заявил император в финальном пассаже этого труда, «если после этого ортодоксального исповедания веры, которое осуждает еретиков, человек отделится от святой церкви спорами из-за имен, слогов или предложений, вместо того чтобы сохранять благочестивое понимание, то его набожность существует лишь на словах, а не на деле, и такой человек находит радость в расколе. Ему придется отвечать за себя и за тех, кого он обманул или обманет, перед нашим великим Господом и Спасителем Иисусом Христом в Судный день» [84].

Попытка доказать последователям Кирилла Александрийского, что его учения, будучи правильно понятыми, на самом деле согласуются с халкидонским православием, столкнулась еще с одним серьезным препятствием. Во время обсуждений, организованных императором в 532 году, партия миафизитов возражала против того, что Халкидонский собор не осудил труды трех богословов V века, которые в разной степени симпатизировали ненавистному Несторию: Ивы Эдесского, Феодора Мопсуестийского и Феодорита Кирского. Наоборот, собор открыто принял Иву и Феодорита обратно в лоно церкви, откуда они ранее были изгнаны, но они оставались противоречивыми фигурами даже для сторонников Халкидона. При Юстиниане в Кир были отправлены военные, чтобы уничтожить икону Феодорита, которой начали поклоняться местные жители. Юстиниан явно считал, что миафизиты были правы, и в 544–545 годах решил, что для искоренения влияния несторианства труды этих трех покойных клириков следует осудить. «Истинная вера» империи должна быть безупречной. Поэтому он опубликовал осуждение «Трех глав» и повторил его и в своем «Эдикте об истинной вере» в 551 году [85].

Среди самых бескомпромиссных сторонников Халкидонского собора на Востоке осуждение «Трех глав» Юстинианом было встречено с глубоким беспокойством. Патриарх Константинополя Мина вначале заявил, что не может подписаться под ним, не узнав прежде мнения недавно избранного папы Вигилия. Когда Юстиниан вынудил его встать на свою сторону, патриарх сообщил находившемуся в городе папскому послу, что изменит свое решение, если папа будет возражать. Прохалкидонские патриархи Ефрем Антиохийский, Зоил Александрийский и Петр Иерусалимский приняли указ императора, но дали понять своему окружению, что сделали это по принуждению [86].

Самое сильное сопротивление ожидаемо возникло в западных частях империи. Папа Вигилий после совещаний с представителями западных церквей в Сиракузах на Сицилии в 546 году (куда он сбежал, чтобы не попасть в плен к готам) ясно дал понять, что он выступает против [87]. Он и другие критики императора заявили, что Юстиниан, признавая ошибочность отношения к Иве, Феодориту и Феодору и называя еретиками тех, кого собор признал православными, открывает возможности для тех, кто считает неверным и суждение собора относительно Иисуса Христа. Решения собора следует принимать в полной мере, иначе у него не будет легитимности; вновь начнется противостояние по всем основным вопросам, включая примат римского епископа. Юстиниан ответил на это, вызвав папу в Константинополь.

Юстиниан явно ожидал, что Вигилий, оказавшись в столице, подчинится его воле, как это уже сделали патриархи Константинополя, Антиохии, Иерусалима и Александрии. Этот визит не должен был повторить приезд папы Агапита десятью годами ранее: тогда папа был нужен Юстиниану больше, чем Юстиниан папе, чтобы армия Восточной Римской империи могла продолжать начальную стадию завоевания Италии. Теперь же обстановка на полях сражений была совершенно иной, и новый папа был обязан своим назначением исключительно покровительству Юстиниана [88]. Казалось, все сложилось так, чтобы Юстиниан получил последнюю необходимую подпись: как только новый епископ Рима присоединится к остальным, его новая политика сможет похвастаться поддержкой всех пяти патриархов церкви – тех, к кому, как считалось, перешел духовный и религиозный авторитет апостолов Христа.

Вигилий прибыл в Константинополь 25 января 547 года, но по приезде оказался куда менее сговорчивым, чем ожидал Юстиниан. Вместо того чтобы прислушаться к императору, папа отлучил от церкви всех епископов, которые подписали составленное Юстинианом осуждение «Трех глав», включая и патриарха Константинополя, и приказал им отозвать свои подписи. Во время нескольких крайне напряженных встреч с императором папа подвергался все более сильному давлению. Позже его союзники утверждали, что он заявил Юстиниану: «Я клянусь, что даже если вы посадите меня в тюрьму, вы не сделаете узником благословенного апостола Петра!» К июню он начал уступать и согласился отменить отлучение патриарха Мины. Он также вручил личные письменные заверения Юстиниану и Феодоре, в которых осуждал «Три главы». В апреле 548 года Вигилий отправил патриарху Мине «Суждение» (Judicatum), в котором вновь осуждал «Три главы», но на этот раз делал это открыто [89].

Весть о том, что папа поддался Юстиниану, была встречена на Западе с яростью. Столкнувшись с тем, что папский авторитет рушится, Юстиниан позволил папе отозвать свое заявление. Он сделал это лишь в обмен на согласие Вигилия торжественно поклясться на Евангелиях и священной реликвии (одном из гвоздей с креста, на котором распяли Христа), что он приложит все усилия, чтобы обеспечить осуждение «Трех глав». Вигилий дал клятву 15 августа 550 года. Кроме того, было решено, что вопрос следует уладить раз и навсегда, созвав еще один Вселенский собор, который пройдет в Константинополе и на который приедут многочисленные западные епископы. Впервые в истории все патриархи церкви будут лично присутствовать в столице империи, чтобы усовершенствовать веру с побуждения императора [90].

Западная реакция оказалась предсказуемо невосторженной, а вызов в Константинополь епископы встретили решительным отказом, умышленными проволочками или отговорками разной степени правдоподобия. Юстиниан никогда не отличался терпением, и именно в этих обстоятельствах в июле 551 года он издал свой «Эдикт об истинной вере», в котором развивал теопасхитскую доктрину и осуждал «Три главы». Папе передали копию эдикта в резиденции папских послов в столице (во дворце Плацидии), где он проживал после приезда. Позже он будет говорить, будто ответил на это: «Попросите самого благочестивого государя забрать свой эдикт, который он приказал издать, и напомните ему, что он обязан дождаться общего решения». Папа настаивал, что вопрос не может быть решен без согласия Вселенского собора со значительным западным представительством. Тех, кто признавал эдикт, отлучали от церкви, включая главного советника Юстиниана по богословским вопросам епископа Феодора Аскиду (который к этому моменту, возможно, сыграл в богословских трудах императора роль, сравнимую с ролью Трибониана в его законотворчестве). Через месяц Вигилий открыто отказался от общения с патриархом Константинополя и приказал лишить Феодора духовного сана. Опасаясь ареста, папа нашел убежище в церкви Святого Петра, которую Юстиниан воздвиг в честь апостола более 30 лет назад [91].

Вскоре за понтификом послали солдат; позже он будет рассказывать, как в недостойной и унизительной для обеих сторон ситуации, когда солдаты схватили его, он чуть было не свалил на пол весь главный алтарь церкви, так как хватался за него изо всех сил. В конце концов отправленные за папой солдаты, возглавлял которых племянник Юстиниана, высокопоставленный придворный Юстин, пообещали обеспечить ему физическую безопасность, и его вернули в посольскую резиденцию, где он фактически находился под домашним арестом. Вся его корреспонденция проверялась; рассказывали даже, будто поддельные, якобы написанные папой письма распространялись в Италии агентами императора, чтобы дискредитировать Вигилия. На этом драма не закончилась; 23 декабря 551 года папа и его ближайшие советники воспользовались строительными работами во дворце, сбежали через дыру в стене и на лодке уплыли в Халкидон, укрывшись там в церкви Св. Евфимии. Вигилий сообщил Юстиниану, что останется там до тех пор, пока император не примет его осуждение Феодора Аскиды и тех епископов, которые подписали «Эдикт об истинной вере»; епископ Рима проявил осторожность и возложил вину за это на главного советника Юстиниана, а не на самого императора [92].

За свою жизнь Юстиниан имел дело с несколькими папами, однако ни один из них не раздражал его так, как Вигилий. 31 января 552 года император ответил на позерство понтифика в столь оскорбительных выражениях, что папа почел за лучшее предположить, что это письмо написал кто-то другой, «ибо оно было полно слов, настолько далеких от истины, и таких оскорблений, что невозможно поверить, будто их продиктовали спокойные уста императора» [93].

После нескольких месяцев дальнейших перепалок был достигнут шаткий компромисс: Вигилий согласился отказаться от осуждения патриарха и богословского советника Юстиниана, а в обмен на это Феодор, Мина и другие восточные епископы, с которыми папа разорвал отношения, опубликовали письменное заявление, в котором говорили, что поддержат Халкидон и другие Вселенские соборы «безо всяких дополнений или изменений» и не станут больше публиковать заявлений по поводу «Трех глав», не получив на то одобрения папы. Папе также принесли извинения за бесцеремонное обращение с ним. На Западе сообщали, что император («наш благочестивый владыка») раскаялся [94]. И все же факт оставался фактом: «Эдикт об истинной вере» не был отменен, а потому оставался законом. Император намеревался настаивать на осуждении «Трех глав» на Вселенском соборе, созыв которого был согласован.

Теперь Вигилию оставалась лишь одна стратегия – найти оправдания для того, чтобы отложить созыв собора. Однако Юстиниан был не из тех, кто теряет время без дела, и он дал понять, что собор должен состояться. В августе 552 года умер патриарх Мина. В январе 553-го его преемник Евтихий написал Вигилию с просьбой занять руководящую позицию на грядущем собрании. Папа неохотно согласился, пообещав составить список западных епископов, которым, по его мнению, следовало приехать на собор. Когда собор наконец открылся 5 мая 553 года, на нем появились всего 16 западных епископов (из общего числа 160 участников), и что самое важное, на собор не явился сам Вигилий. Вместо этого он обустроился во дворце Плацидии в компании еще 15 епископов из Италии, Африки и Иллирии, а также двух высокопоставленных епископов западного происхождения из Малой Азии [95]. Несомненно, открытие собора должно было стать демонстрацией религиозного и имперского единства, но Вигилий испортил Юстиниану праздник; по этой причине император передал честь руководить собором своему патриарху Евтихию.

И вновь Вигилий попытался выиграть время. Он попросил у Юстиниана отсрочку на 20 дней, чтобы собраться с мыслями по поводу «Трех глав». Юстиниан, похоже, не ответил на эту просьбу, и собравшиеся епископы согласились продолжить работу без папы. Собор начался с череды заседаний, которые явно были тщательно спланированы советниками Юстиниана и на которых произносились долгие, заранее заготовленные речи. Событие получилось таким же спонтанным, как какой-нибудь партийный съезд в одном из современных тоталитарных государств. Юстиниан разослал епископам указания, в которых в характерной для него манере приказывал им поторапливаться и не тянуть [96].

Тем временем Вигилий в резиденции папских послов руководил своим собственным мини-собором. 14 мая понтифик издал «Конститут» (Constitutum), который должен был стать его последним словом по поводу разногласий, вызванных «Тремя главами». Это было прямое опровержение и Юстиниана, и созванного им собрания [97]. В ответ император публично унизил и дискредитировал папу самым драматическим образом, и то, что началось как «партийный съезд лоялистов», должно было вот-вот превратиться в показательный суд над злополучным Вигилием.

Седьмое заседание Вселенского собора было внезапно прервано чиновниками, посланными Юстинианом. Они предоставили собравшимся патриархам и епископам документы, датированные 547–550 годами, которые доказывали, что папа – лжец, клятвопреступник и предатель даже по отношению к своим сторонникам. В качестве доказательств приводились копии его частных писем к Юстиниану и Феодоре, в которых он обещал осудить «Три главы»; детали его клятвы на Евангелиях, в которой он обещал убедить остальных последовать его примеру‚ и заявление, в котором он обещал тайно доносить на всех, кто станет защищать «Три главы» или их авторов, и сообщать о таких людях императору [98]. Пока присутствующие переваривали это невероятное разоблачение и высказывали свою реакцию, из императорского дворца прибыла вторая делегация с указом от Юстиниана: он приказывал отстранить Вигилия от должности. 2 июня восьмое и последнее заседание Константинопольского собора поддержало усовершенствованное (или «новохалкидонское») определение веры – то, над которым последние 20 лет работал Юстиниан и его придворные богословы, и осудило «Три главы». Собор завершился, но удастся ли убедить Вигилия поставить подпись под его решениями?

В конце концов, после нескольких месяцев сильного психологического и физического давления, папа сломался. Он подписал письмо к патриарху Евтихию, сводившееся к малодушному и унизительному самообличению. Сломленный папа Вигилий вновь согласился осудить «Три главы» и подписался под решениями Константинопольского собора. Он даже объявил, что его прежнее неприятие было вызвано кознями дьявола. По приказу Юстиниана папа затем опубликовал более подробную критику трудов, которые осудил собор. Этот труд производит впечатление отчаянной и многословной неискренности, но Вигилий предоставил императору то, чего тот желал, и ему наконец позволили покинуть Константинополь и вернуться в Италию. Несчастный понтифик умер, не успев добраться до дома. Как отметил один из современных авторов, «Вигилий пострадал и от посмертного унижения – это единственный папа VI века, которого не похоронили в соборе Св. Петра, и с тех пор он вызывает больше презрения у потомков, чем все его предшественники на папском престоле. Более сдержанный и милосердный взгляд может признать в нем человека, который по природе своей не был двуличным и беспринципным, но оказался в обстоятельствах, требовавших качеств, которыми он не был одарен: уверенности в себе, толстокожести и железной воли» [99]. Поскольку никто не счел бы Юстиниана толстокожим, самое большое несчастье Вигилия, возможно, заключается в том, что он был вынужден вступить в единоборство с императором, чья уверенность в себе и железная воля редко подвергались сомнению.

В последующие годы недовольство осуждением «Трех глав» со стороны Юстиниана будет то и дело вспыхивать с новой силой, но к концу VI века самый почитаемый из раннесредневековых епископов Рима, папа Григорий I Великий, будет твердым сторонником неохалкидонского учения Юстиниана. Решения собора тоже будут приняты большинством представителей государственной церкви на Востоке, хотя некоторые жесткие противники Халкидона, такие как блестящий миафизитский богослов и философ из Александрии Иоанн Филопон, утверждали, что, осуждая «Три главы», сторонники Халкидона просто-напросто осудили сами себя [100].

Юстиниан считал, что добился своей цели – сделал халкидонскую традицию безупречной с богословской точки зрения. При помощи мер, предпринятых им и его дядей Юстином против Севира и его сторонников, он сумел фактически очистить епископат империи от ненадежных элементов. Это касалось даже Египта, где сопротивление Халкидону было самым сильным [101].

Однако Юстиниану не удалось другое: он не сумел установить сколько-нибудь соизмеримый контроль над мирянами – тем широким слоем его христианских подданных, чьи молитвы нужны были империи, чтобы обеспечить божественное расположение и процветание. Севир и его сторонники были фактически изгнаны из структуры церкви, но в ответ на это в сельских районах Сирии и Египта стала возникать отдельная миафизитская церковь. Основываясь на примере Иоанна Телльского, противники Халкидонского собора стали назначать собственных епископов и священников, свободных от имперского контроля, и конкурировать за паству с представителями официальной имперской церкви [102].

Молитвы и души этих скромных верующих имели значение для Юстиниана, и он никогда не переставал придумывать новые способы убедить противников признанной государством религии вернуться в лоно церкви. К примеру, Иоанн Эфесский рассказывает, как в 559–560 годах император приказал, чтобы «юристы, учителя, монахи и судовладельцы в Александрии, Верхнем и Нижнем Египте собрались в столице для обсуждения, касающегося веры. Теперь, поскольку все судовладельцы, перевозившие пшеницу для государства, были (истинными) верующими [то есть противниками Халкидона], они все вместе явились к императору Юстиниану, который, зная, что они выступают против решений собора, обсуждал с ними веру» [103].

Подобным же образом в 561 году Юстиниан пригласил представителей восточной церкви, твердо стоявшей на позиции «двух природ» (христианской церкви в Персии), приехать в Константинополь и поучаствовать в богословских дебатах, записи о которых дошли до наших дней [104]. Во время дипломатических переговоров с персами он потребовал религиозных свобод для христиан, живущих под властью шаха‚ – свобод, которых он не предоставлял им на территории Римской империи, с учетом того, что он счел бы богословские взгляды многих из них «несторианскими», а следовательно, еретическими [105]. Юстиниан, очевидно, ожидал большего религиозного конформизма от тех христиан, которым повезло жить в его «православной республике», чем от обитавших за ее пределами. Несмотря на свою растущую нетерпимость к инакомыслию, он по-прежнему был готов поддерживать связь с не принимавшими Халкидон христианами в таких стратегически сложных регионах, как Кавказ, Восточная Африка и Аравия, и даже предоставлять им военную помощь. Похоже, он понимал: несмотря на то, что имперская православная традиция представляет христианство в самой чистой его форме, все те, кто принимает христианскую веру в том определении, которое ей дал при императоре Константине Никейский собор 325 года, в каком-то смысле являются частью большой христианской семьи. К примеру, если позволяли обстоятельства, их можно было задействовать в борьбе против нехристианских соперников, таких как зороастрийская Персидская империя. Для членов того, что было названо позднеантичным «христианским содружеством», путь к спасению оставался открытым [106]. В 564 году Юстиниан все еще исследовал богословские средства, которые, по его мнению, могли предложить интересные и созидательные способы разрешить противоречия, сохранявшиеся внутри церкви. Его интерес к одному такому учению, известному как афтартодокетизм, вызвал недовольство патриарха Антиохии, а позже будет объявлено, что неприятие этого учения привело к тому, что Юстиниан уволил константинопольского патриарха Евтихия, несмотря на то что епископ был твердым сторонником императора во время Константинопольского собора 553 года [107]. Эти непрекращающиеся усилия указывают на глубокий личный интерес Юстиниана к вопросам богословия; это могло быть крайне утомительным и опасным даже для тех, кто больше всех склонен был с ним соглашаться.

Взгляды современников Юстиниана на его правление неизбежно во многом складывались исходя из того, как его политика влияла на жизнь подданных. Когда дело касалось религии, для тех, кто не подчинялся, «эпоха Юстиниана» была временем усугублявшихся гонений, нетерпимости и страха. Можно не сомневаться в том, что для многих «православная республика» императора становилась все более опасным местом для жизни. Юстиниан продолжал внедрять свою программу, подрывавшую юридический и социальный статус евреев, самаритян и все более широкие слои христианского общества, которые он считал еретическими. Одновременно он пытался уничтожить империю язычников и самым жестоким образом боролся с теми, чьи сексуальные склонности он полагал аморальными. Определенные исключения, которые Юстиниан даровал таким группам, как евреи Тира или самаритяне Кесарии, выглядят понятными лишь на более широком фоне активных гонений.

Однако же, если сосредоточиваться лишь на тех, кто пострадал в результате становившегося все более ограниченным представления Юстиниана об империи, это дает неверное и одностороннее понимание всей сложности императорского законотворчества и развития политической и религиозной культуры под его наблюдением. Император был ответственен за множество законов, которые преследовали религиозный и моральный нонконформизм, однако он также издавал законы, облегчавшие удел уязвимых женщин, рабов, сирот и обездоленных [108]. Юстиниана глубоко волновала жизнь его подданных и спасение их души, пускай он и не особенно заботился о том, какими способами он обеспечит им это спасение. Кажется, он твердо верил, что цель оправдывает средства. Его религиозные и вдохновленные религией меры часто представляли собой запутанное сочетание жестокости и милосердия, света и тени. По выражению Прокопия, политика императора словно выражала утверждения философов VI века о том, что «прямо противоположные качества могут сочетаться в природе человека точно так же, как при смешении цветов» [109]. Жить при таком противоречивом императоре было совсем нелегко.