В простом, но изящном музее, расположенном на сонной улочке в Султанахмете – старом городе в Стамбуле‚ – находится несколько мозаик, которые некогда покрывали стены в колоннаде двора Большого дворца в Константинополе [1]. Изображенные на них сцены носят по большей части буколический либо спортивный характер, возможно, они предназначались для того, чтобы отвлечь, развлечь и поднять дух тех придворных, чиновников, охранников и посланников, которые регулярно их видели. Мальчик пасет гусей; фермер кормит осла; юноши наслаждаются радостями охоты; животные вступают в схватку друг с другом в природе или на арене цирка. Однако одно изображение выделяется своим политическим посылом. Это орел, символ положения и личности императора, который борется со змеем. Змей обернулся вокруг тела орла в явной попытке задушить и раздавить его. Орел же держит шею змея в своем беспощадном клюве, рвет его извивающееся тело когтями, его глаза пристально смотрят на змея, что означает и явное намерение убить, и близость победы. Ученые спорят по поводу точной даты создания мозаики, однако это изображение идеально передает то, как Юстиниан видел себя, своих врагов и природу своей императорской миссии [2]. Занятый смертельной схваткой со скользким и ядовитым врагом, император не мог себе позволить расслабиться или сдаться.

Возможно, это объясняет, почему в 530 году Юстиниан был занят не только чередой заграничных походов, направленных на восстановление римской мощи за границей, но и масштабными административными реформами. Он пересмотрел управленческие структуры в провинциях, чтобы усилить контроль из центра, и до предела увеличил сборы налогов для финансирования армии, приняв жесткие меры против уклонения от налогов и произвола в рядах провинциальной и сенаторской аристократии – его отношение ко многим представителям этих элит было неприязненным и подозрительным. Законы, изданные им для осуществления этих и других изменений, станут известны как «Новеллы», или «Новые законы» (новыми они были в том смысле, что их публикация состоялась после кодификации законов империи в единый сборник). Содержание этих законов (первый их полный английский перевод с комментариями я опубликовал совместно с моим другом и коллегой Дэвидом Миллером) дают более ясное представление, чем любой другой источник, о личном «голосе» императора и его тревогах [3]. В какой-то момент мы даже ловим императора на шутке, пусть и касающейся серьезной темы – оснований, на которых жене позволялось развестись с мужем. Император заявил, что она может сделать это, если муж, помимо прочего, занялся колдовством, приводит в семейное жилище других женщин, укрывает бандитов или начал грабить могилы и красть скот; «конечно же, – прибавляет Юстиниан, – ей не придется доказывать все эти основания разом!» С женой же можно было развестись по причине ее «занятий ведовством», «ночи, проведенной вне дома вопреки желанию мужа», «наслаждения гонками колесниц против его воли» или просто «посещения театров» [4].

В других случаях законы составлены в цветистом стиле ученого главного юриста Трибониана [5], однако политическая повестка и образ мыслей, несомненно, принадлежат императору. В них Юстиниан представляет себя «бессонным императором», всегда внимательным к нуждам подданных и к делам государства (лейтмотив, который, как мы видели, он уже использовал в надписи, прославляющей возведение церкви Св. Сергия и Вакха) [6]. Законодательство обнаруживает необыкновенную заботу о деталях и одержимость самыми незначительными аспектами управления, вплоть до мельчайших подробностей вроде размера оплаты, назначаемой младшим чинам, которые служат управляющими на дальних окраинах империи в Палестине, Египте и Аравии [7]. В этом отношении многие даже проводили параллели между Юстинианом и Сталиным [8]. В этом законодательстве мы также видим императора, который придает закону новое направление, отказывается от более традиционного образа мыслей, диктовавшего и ограничивавшего юридическую мысль его предшественников [9]. «Новеллы» Юстиниана фактически знаменуют возникновение византийского права.

Император явно понимал, что некоторую часть власти придется передать тем, кто ему служит, и часто жаловался при дворе на количество прошений и жалоб из провинций, которые приходили на его имя [10]. Очевидно, однако, что психологически ему было трудно это сделать. Он впал в особенную ярость, когда обнаружил, что дела и жалобы, которые он передал другим судьям и чиновникам, рассматривались так, словно император при этом присутствовал, и что «стороны, их представители, адвокаты и все прочие использовали одеяния, обувь и язык, которые положены‚ лишь когда чиновники оказываются [в присутствии] государя». Как видно из его законов, Юстиниан был в более чем достаточной мере наделен чувством собственного достоинства. Мы также видим, что императрица Феодора играла активную роль в деле управления империей. Например, в мерах по запрету на покупку государственных должностей Юстиниан сообщает своему главному министру финансов Иоанну Каппадокийцу, что лишь после тщательного обдумывания этого вопроса, а затем обсуждения его с «дарованной Богом и благочестивейшей супругой» Феодорой он поставил его перед Иоанном и принял во внимание некоторые его суждения [11]. Очередность консультаций выглядит весьма красноречиво.

Новые назначения в сенате сразу после восстания «Ника» позволили Юстиниану избавиться от тех сенаторов, которым он меньше всего доверял или чьей популярности и влияния больше всего опасался. Кроме того, он воспользовался слабостью своих противников, а также расположением народа к его правлению, которое возникло после казавшихся легкими побед в Африке, на Сицилии и в Риме, чтобы коренным образом изменить политическую обстановку в Константинополе. Впредь, несмотря на то что статус сенатора останется наследственным, активное членство в сенате будет все больше ограничиваться теми, кто занимал самые высокие посты, а для этого нужно было находиться в должности, монополией на назначение которой обладал Юстиниан. Сыновья сенаторов самого высокого ранга (иллюстриев – illustres) не наследовали этот ранг автоматически (хотя и могли обратиться к императору с прошением даровать им его). Юстиниан также наделил этот преобразованный сенат расширенными законодательными полномочиями, превратив его скорее в ветвь государственной власти, нежели в часть фундамента государственного устройства [12].

Несмотря на то что Юстиниан и Феодора оставались бездетными, император укреплял свою власть, назначая своих родственников на высокие военные посты (например, своего двоюродного брата Германа он отправил в Африку, чтобы помочь усмирить недовольных в войсках). Юстиниан назначил на высокие посты больше родственников, чем любой другой император в VI веке. Единственному племяннику, которого он не сделал генералом, он даровал политически важный пост куропалата («смотрителя дворца») [13]. Это был племянник Юстин, который станет его преемником на троне, хотя нет свидетельств, что Юстиниан готовил его к этой роли. Вероятнее всего, Юстиниан окружал себя членами своей семьи, чтобы обезопасить и защитить себя от врагов и соперников.

После восстания «Ника» Юстиниан был решительно настроен навести порядок на улицах Константинополя и заставить его жителей соблюдать закон. Он также хотел остановить неограниченный приток мигрантов и просителей из провинций, который, по его мнению, мог дестабилизировать политическую обстановку. В 535 году он создал новую должность «народного претора», в обязанности которого входило «подавление публичных беспорядков». Народный претор имел в своем распоряжении большой штат; эти служащие помогали ему «при необходимости задерживать нарушителей и приводить в надлежащий порядок гражданское управление». Сам претор подчинялся не только городскому префекту Константинополя (который по традиции отвечал за закон и порядок в городе), но и самому императору. Юстиниан хотел лично убеждаться в том, что улицы города находятся под контролем. Как он сообщал своим подданным в законе, утверждавшем эту должность, «мы сделаем все, что можно, в ваших интересах. <..> Ваши заботы – это наши заботы. <..> [Мы] по-отечески заботимся о всех вас» [14].

В 539 году Юстиниан также учредил должность квестора. Этот чиновник не только помогал претору в наблюдении и контроле за населением Константинополя, но исполнял также особые обязанности, которые мы могли бы назвать контролем за иммиграцией. Требовалось ускорить рассмотрение дел от просителей из провинций, приезжавших с настоящими юридическими жалобами, которые они имели право изложить императору или его представителям. Экономическим мигрантам нужно было отказывать во въезде, а всех физически крепких попрошаек следовало либо изгнать из города, если они в нем не родились, либо заставить работать, если они были его уроженцами. Снисхождение проявляли лишь к тем нищим, которые описывались как «физически неполноценные, седые или немощные» – их «повелением императора следовало оставить в городе и не преследовать»; они также должны были получать поддержку от благотворительных учреждений. Чиновники также должны были находиться в порту во время прибытия больших судов в столицу, чтобы предотвратить проникновение в город тех, кто прибыл морем [15].

В этом законе Юстиниан проводит новое отличие между уроженцами города («константинопольскими византийцами») как отдельным и особым народом, или этносом, и теми, кто, будучи римлянами, считались чужаками, которым «не следовало покидать родные земли и вести здесь несчастную жизнь и‚ возможно, умереть, лишившись собственности, и даже не иметь возможности быть похороненными на земле предков» [16]. От приемного сына экономического мигранта, который пришел в столицу за лучшей жизнью, можно было ожидать большего сочувствия по отношению к тем, кто желал того же. Однако в должности императора его важнейшим приоритетом стало сохранение общественного порядка. Он также намеревался сохранять экономический порядок – от этого зависел стабильный приток налоговых поступлений в столицу. К примеру, в том же законе сказано, что одной из основных причин, по которым просители являлись в Константинополь, было желание сельскохозяйственных и поместных работников пожаловаться и даже подать в суд на своих нанимателей-землевладельцев, которые, вероятно, были представителями константинопольской аристократии. Группам таких просителей разрешалось присылать лишь одного представителя зараз, и того отправляли домой как можно скорее, поскольку «время, проведенное вдали от работы на земле», по заявлению Юстиниана, «вредно и для них самих, и для их хозяев» [17].

Император всегда рассматривал кодификацию унаследованных законов лишь как первый этап гораздо более обширной программы реформ, нацеленных на то, чтобы закон стал гораздо доступнее для его подданных; «Больше правосудия ближе к дому» – такой лозунг точнее всего описал бы основную цель Юстиниана после публикации «Дигест» в 534 году. Следующим его шагом было обеспечение исполнения судебных предписаний в провинциях. Это и в самом деле было необходимой предпосылкой для ограничения потока просителей в столицу, где, по заявлению императора, они битком набивались в суды.

Возможно, уже в январе 535 года Юстиниан издал закон, возобновлявший действие судов провинциальных губернаторов [18]. В августе того же года он сделал все возможное для усиления должности «гражданского защитника» (defensor civitatis). Это были гражданские чиновники, которым поручалось защищать интересы более бедных слоев провинциального населения против власть имущих и которые ко времени правления Юстиниана были самым низким чином судебной власти [19]. Прежде подобным «защитникам» позволялось лишь выслушивать дела, споры по которым касались сумм не более 50 solidi. Юстиниан увеличил эту сумму до трехсот, сделав гражданский суд под председательством defensor судом первой инстанции для большинства своих подданных [20]. Обжалования решений, вынесенных такими defensores, должны были поступать лично местному губернатору, а defensor в каждом городе имел право пожаловаться на губернатора провинции преторианскому префекту в Константинополе, если считал, что у того плохие намерения. Помимо прочих обязанностей, defensor занимался местными архивами, в которых хранились юридические и финансовые документы. Он также должен был преследовать язычников и еретиков. «Эти предписания, – заявлял Юстиниан, – должны быть в силе вечно, с того момента как мы их разработали, со всей неусыпной серьезностью и рвением во имя Господа, как дар нашим подданным» [21].

После этого Юстиниан еще больше ограничил поток жалоб, приходящих в столицу (и в итоге оказывавшихся в императорском суде), объединив провинции в группы и назначив в каждой группе высокопоставленного губернатора, который должен был выслушивать жалобы от имени императора. Правда, судьи такого апелляционного суда должны были передавать дело в Константинополь, если оно оказывалось слишком сложным или имело большое юридическое значение. После реформ рассмотрение дел необычайно ускорилось: например, в 543 году важное дело о правах на наследство прошло по ускоренной процедуре от суда первой инстанции в Антиохии до самого императора в Константинополе всего за 18 месяцев [22].

Характерным было настойчивое требование Юстиниана, чтобы гражданские защитники внимательно следили за своими губернаторами и сообщали о любых возникших подозрениях в Константинополь. Подобные указания были даны и епископам, чтобы они действовали как «глаза и уши императора» в провинциях, следя за каждым движением губернатора [23]. Провинциальный губернатор был опорой римской системы управления, и праздность (или‚ того хуже, коррумпированность) человека на этой должности угрожала юридической, политической и финансовой стабильности всего государства. Коррупция на местах приводила к возникновению жалоб и прошений, направленных в столицу, вызывала недовольство и отсутствие субординации в провинциях и могла привести к оттоку важнейших налоговых поступлений, от которых зависело административное единство и военная эффективность государства. То же самое касалось уклонения от уплаты налогов со стороны богатых провинциальных землевладельцев со связями, которым потакали коррумпированные губернаторы. Меньше налогов – меньше солдат, а в разгар боевых действий Юстиниан желал получать больше и того и другого (в одном из своих законов он жаловался на то, что государство со всех сторон окружено «огромными расходами и полномасштабными войнами») [24]. Поэтому с 534 года он издал необыкновенно большое число законов, направленных на решение проблемы коррупции со стороны губернаторов, и одновременно укрепил их власть над подчиненными, а также попытался освободить их от становившихся все более прочными сетей покровительства и контроля со стороны местных аристократов, резко увеличив их жалованье. Этими мерами он надеялся добиться того, что губернаторы будут более преданными императору и его двору.

Главная часть законодательства была опубликована 15 апреля 535 года [25]. В ней император запрещал покупку губернаторских постов, ставшую обычной практикой с конца IV века (ее приемлемость Юстиниан считал чем-то само собой разумеющимся всего годом ранее, когда публиковал вторую версию своего кодекса) [26]. Продажа должности губернатора в провинции изначально могла иметь для правительства определенные преимущества, но Юстиниан решил (посоветовавшись с Феодорой), что в долгосрочной перспективе она приведет к обратным результатам, поскольку такой подход фактически поощрял недавно назначенных губернаторов к тому, чтобы они компенсировали свои затраты, незаконно вымогая деньги у своих новоприобретенных провинциальных подданных [27]. От новоназначенных губернаторов по-прежнему ожидался «вступительный взнос» за должность, но он должен был быть соразмерным и тщательно регулировался.

В оправдание нового законодательства Юстиниан яркими красками рисует картину провинциального беззакония: «Люди покидают свои провинции, и все они – священники, городские советники, гражданские служащие, владельцы собственности, горожане, сельскохозяйственные работники – стекаются со своими бедами сюда, совершенно справедливо жалуясь на воровство и несправедливость чиновников. И это не все: мятежи в городах и гражданские беспорядки в большой мере вызваны от начала и до конца одной причиной: требование денег со стороны чиновников – это начало и конец любого беззакония». Алчность губернаторов и администраторов демонстрирует, продолжал император, «истинность сказанного в Писании: „Любовь к деньгам есть мать всех пороков“. Никто в прошлом не имел смелости открыто порицать их за это» [28]. То есть никто до Юстиниана.

Весьма показательны мелкие детали этого законодательства. Мы видим, как император принимает решительные меры против незаконных платежей и взяток, которые вымогают чиновники; как он упорядочивает процедуру назначения провинциальных губернаторов (которые должны были клясться перед Господом «держать руки чистыми»); как он добивается того, чтобы новые губернаторы понимали и признавали важность сбора налогов; как облегчает жителям провинции судебное преследование или выдвижение обвинений против бывших губернаторов после того‚ как они оставили должность; и как приказывает расквартированным в провинции военным подразделениям помогать губернаторам по их просьбе [29]. В прикрепленном к закону перечне он в мельчайших деталях излагает размер вступительных взносов, которые уплачивали губернаторы по всей империи, и какое довольствие должны были получать его чиновники в качестве оплаты [30].

Юстиниан также уверил своих подданных, что если налоги будут уплачиваться полностью, а налоговые поступления в должное время и в полном объеме отправляться в Константинополь, то увеличивать уровень провинциального налогообложения не потребуется. Он опасался, что увеличение налогов «уничтожит все средства к существованию у наших подданных». Сохранение разумного уровня налогов требовало, чтобы все играли по правилам: «Мы считаем, что достаточным доходом для государя будет просто внесение государственных налогов в полной мере». «Следовательно, – заключал Юстиниан, – пусть все люди воздают хвалу Господу и Спасителю нашему Иисусу Христу за этот самый закон, который дарует им безопасное проживание на родной земле и владение собственностью и возможность пользоваться правосудием их правителей». Он очень хотел донести до подданных мысль, что он не допустит «никакого несправедливого обращения с народом, доверенным ему Богом». Таким образом, язык императорского закона трансформировался в язык божественной литургии, которую служили в церквях империи. Более того, этот закон следовало обнародовать не только в Константинополе, но и во всех городах империи [31].

Важно отметить, что законодательство Юстиниана 535 года предписывало, чтобы при вступлении в должность все губернаторы клялись «Всемогущим Богом и его единородным сыном Господом нашим Иисусом Христом, Святым Духом, святой славной Матерью Божией Девой Марией, четырьмя Евангелиями… и святыми архангелами Михаилом и Гавриилом» «бдительно следить за сбором налогов» и «верой и правдой служить нашим божественным и благочестивым правителям Юстиниану и Феодоре, столь же величественной его супруге». Ярко выраженная христианская тональность клятвы неудивительна: нехристиан уже несколько лет как отстранили от государственных должностей, а новые губернаторы должны были также клясться в том, что они «принадлежат к святой католической и апостольской церкви» и «никоим образом и никогда не станут ей противостоять». Однако удивительной была обязанность клясться в верности и преданности и Юстиниану, и его жене, императрице Феодоре – в сущности, это представляло ее как соправительницу. Подобный долг абсолютной верности не государству, но скорее личности государя как своему персональному господину был характерен для обществ, становившихся все более сконцентрированными на правителях и королях; эти общества возникли при правлении варваров на Западе V–VI веков [32], однако многие люди более консервативных взглядов сочли бы их совершенно не римскими.

В то же самое время Юстиниан издал ряд указаний, повторявших то, что он считал ключевыми причинами беспорядка на провинциальном уровне, которыми, как он ожидал, должны были заняться его губернаторы. С учетом военной обстановки (она, по мнению императора и его преторианского префекта Иоанна Каппадокийца, могла вызвать финансовые проблемы) объяснимо, что особое внимание уделялось уклонению от налогов и тому, чтобы губернаторы не прикарманивали налоговые поступления. Также требовалось пресечь мятежи цирковых партий и прочих групп в городах империи. Судебные разбирательства должны были проходить быстро, а количество обращений в Константинополь следовало свести к минимуму. Чиновники не должны были предъявлять подданным запрещенные или ненужные требования, и‚ даже «преследуя ересь», они должны были сохранять порядок и соблюдать право собственности [33].

Губернаторы должны были особенно пристально следить за представителями провинциальной (и по большей части сенаторской) элиты из числа землевладельцев. Таким людям и их семьям не дозволялось заниматься «несправедливым покровительством» путем утаивания налогов или попыток заявить право на земли, которые им не принадлежат, в том числе на собственность, принадлежавшую императору и властям империи. Они не должны были заставлять крестьян работать в своих поместьях в качестве привязанных к земле работников-колонов (coloni adscripticii) или незаконно присваивать принадлежавших другим колонов. Гражданским лицам запрещалось носить оружие. Условия назначения губернаторов следовало довести до широкого круга лиц; Юстиниан заявлял: «Как только вы ступаете на землю провинции, вы должны созвать на собрание всех, кто занимает должности в главном городе (мы подразумеваем возлюбленного Господом епископа, священство и гражданские власти). Вы должны сообщить им наши божественные приказы с внесением в публичные записи и опубликовать их не только в главном городе [metropolis], но и в других городах провинции… чтобы все знали условия, на которых вы заняли свою должность, и видели, что вы соблюдаете их и доказываете, что достойны нашего выбора» [34]. И вновь Юстиниан поощряет взаимную слежку и наблюдение со стороны своих подданных, убеждая их доносить друг на друга. В результате этой стратегии (а возможно, высмеивая ее) Прокопий позже будет сетовать, что во время правления Юстиниана «невозможно было спастись от бдительных шпионов или же, попав под подозрение, избежать жестокой смерти». «Более того, – добавляет он, – я не мог довериться даже самым близким своим родственникам» [35].

За общей озабоченностью, которую выразил Юстиниан в своих указаниях губернаторам, вскоре последует череда самых разных, но связанных между собой законов, касавшихся отдельных провинций. С 535 по 539 год император занимался пересмотром финансовых и административных структур не менее 19 провинций, стараясь усовершенствовать финансовое и административное единство Восточного Римского государства. На то, что эти усилия в первую очередь были результатом ожидаемых финансовых проблем из-за соперничества с Персией, очевидным образом указывает тот факт, что сасанидский шах Хосров одновременно занялся серией весьма похожих реформ [36].

Юстиниан старался укрепить авторитет губернаторов, объединив в их руках военные и гражданские обязанности (и ликвидировав таким образом систему, которую ввел Диоклетиан и которая основывалась на их разделении). Разделение сохранилось лишь в приграничных провинциях, которые больше всего страдали от военной нестабильности или внутренних волнений (Армения, Палестина и Аравия). К примеру, 18 мая 535 года Юстиниан издал закон, реформировавший управление Писидией в Южной Анатолии – она была известна беззакониями своих жителей, до которых имперская власть не могла в полной мере добраться из-за сложного гористого ландшафта этого региона. Юстиниан заявил, что этой территории «требуется более могущественный и высокопоставленный губернатор, поскольку на ней имеются очень большие и многолюдные поселения, часто бунтующие против государственных налогов. Мы также обнаружили, что под началом здешнего губернатора находится кишащий разбойниками и убийцами регион, расположенный на горном хребте под названием Волчья голова и известный как родина „волчьих голов“, и что они воюют против этой области, но не как положено военным, а набегами». Новоназначенный губернатор этой провинции, называемый «претором Юстиниана» (praetor Justinianus), должен был искоренить в ней «убийства, прелюбодеяния, похищения девственниц и все преступления» и «поддерживать правосудие на всей территории согласно нашим законам и рассматривать дела в соответствии с ними». Он должен был также предотвращать дальнейший приток просителей («приходящих сюда и беспокоящих нас малозначительными делами») в Константинополь и «не позволять городам бунтовать, а населению за их пределами игнорировать платежи в государственную казну» [37].

Это законодательство для Писидии было лишь одним из большого количества законов, касавшихся реформ в провинциях и опубликованных в тот же день. Юстиниан также издал законы для Ликаонии и Исаврии (расположенных на обширной территории в глубине Малой Азии) – император осудил тамошних жителей как неплательщиков налогов и жестоких людей, и для Фракии (региона вблизи от Константинополя с европейской стороны). Два месяца спустя, 16 июля, были приняты законы, пересматривавшие провинции Еленопонта на черноморском побережье и прилегавшей к ним территории Пафлагонии. В отношении первого Юстиниан заявил: «Мы полагаем, что милостью Божией нам было суждено даровать свободу не только Африке и живущим там народам, но и освободить тех, кто проживает в самом сердце нашего государства», положив конец коррупции среди губернаторов и сборщиков налогов. Губернатор должен был «сохранять руки чистыми» (эту фразу император то и дело использует), при этом обеспечивая «пополнение государственной казны, всячески заботиться о ее интересах и воздерживаться от личных приобретений» [38].

В законах для Пафлагонии Юстиниан вновь постарался красноречиво связать свои западные завоевательные походы с усилиями по восстановлению императорской власти в провинциях: «Мы, освободившие от варваров тех, кто был нашими налогоплательщиками, и вернувшие им прежнюю свободу, не позволим тем, кто принадлежит нам, быть рабами других». В нескольких из этих законов он тоже переименовал должность губернатора в свою честь: были назначены praetores Justiniani в Ликаонии, Фракии и Пафлагонии и moderator Justinianus в Еленопонте [39]. Он также назвал в свою честь новые военные подразделения, как правило, они состояли из рекрутов с недавно занятых территорий (например, Vandali Justiniani – «вандалы Юстиниана») [40]. Возможно, у Прокопия были причины, чтобы позднее критиковать Юстиниана за мегаломанию и бранить его за то, что «все должно было быть новым и носить его имя» [41].

Еще один большой перечень законов был опубликован в марте 536 года и касался управления Каппадокией в сердце Анатолийского плато. Этот регион был крайне важным по ряду причин, не в последнюю очередь потому, что в нем находились многочисленные поместья, принадлежавшие императорскому дому. Они считались личной собственностью императора и‚ похоже, были центрами текстильного производства, приносившего крупные прибыли. Из закона можно сделать вывод, что Юстиниан передал значительную часть денежных поступлений от этих поместий императрице Феодоре, обеспечив ей‚ таким образом‚ существенный личный доход – около 3600 solidi в год. Разумеется, это была лишь небольшая часть ее богатства, поскольку нам известно, что Юстиниан подарил жене поместья и в других частях империи, например в Египте [42]. Кроме того, Каппадокия была главным регионом по разведению лошадей, и‚ вероятно, императорские поместья обеспечивали кавалерию конями [43]. Таким образом, император был весьма заинтересован в управлении провинцией, где он переименовал пост губернатора в гордый титул proconsul Justinianus Cappadociae («проконсул Юстиниана в Каппадокии») [44].

Обстановка в регионе, описанная в законе, выглядит не слишком привлекательно: «Собственность государственной казны [то есть императорские поместья] впала в ужасную ветхость и распродается куда попало, так что она практически утратила ценность», в то время как «управляющие земельных владений облеченных властью лиц… имеют телохранителей для защиты… и все неприкрыто разбойничают». В результате, продолжает император, «ежедневно, и когда мы молимся, и когда заняты государственными делами, к нам обращаются толпы пострадавших каппадокийцев – многие из них священники, и женщины в огромных количествах – все со слезными жалобами на то, что у них отняли собственность, потому что рядом нет никого, кто положил бы этому конец». Далее он сетует, что «практически каждый участок земли, принадлежащий государству, оказался в частных руках, его раздробили и захватили вместе с поголовьем коней, и ни один человек не возвысил голос в знак протеста, потому что рты им заткнули золотом». «Лицо наше краснеет, – гневается Юстиниан, – когда мы слышим о подобных беззакониях». Новый губернатор должен был вернуть императорские поместья их владельцам, в полной мере собрать государственные налоги, от которых многие уклонялись, мобилизовать армию на «подавление тех, кто охраняет власть имущих», и «не позволять грабить и насильственно присваивать себе деревни». Он также должен был расследовать «прелюбодеяния, похищение девственниц, ограбления с применением силы, убийства и прочие преступления». Проконсула поощряли жестоко наказывать преступников и быть «суровым гонителем правонарушителей». Такая жестокость, считал Юстиниан, «не является бесчеловечной; скорее это высшая форма гуманности, ибо в результате многие будут спасены через наказание немногих» [45].

Злоупотребления, которые Юстиниан пытался искоренить в приграничных провинциях (а также в тех, где он почел за лучшее сохранить разделение между гражданским и военным управлением, например в Палестине), были почти везде одинаковы и отражали социальную и экономическую обстановку во всей империи. Среди них стоит отметить возникновение и обогащение имперской аристократии, ведущие представители которой прежде преобладали в константинопольском сенате [46]. К примеру, в мае 536 года император в законе, касавшемся провинции Аравия в южной Сирии, постановил, что «владетельные дома» (то есть дома аристократов), а также чиновники не должны «причинять никакого вреда нашим налогоплательщикам». Проблемой здесь были и мятежи цирковых партий: «Ни в Бостре, ни в каких иных местах люди не должны предаваться мятежам и общественным беспорядкам или превращать то, что в прежние времена было поводом для отдыха и развлечений, во вспышки убийственного безумия». В Палестине власти должны были обеспечить «должный порядок в городах и среди обитателей сельской местности, а также взимание налогов», одновременно борясь с «религиозными распрями» [47]. В провинции Финикия Ливанская, управлявшейся из города Эмеса (современный Хомс), новый moderator также должен был удостовериться, что «владетельные дома», а также чиновники и прочие должностные лица не причиняют «нашим налогоплательщикам никакого ущерба». Ему полагалась собственная военная свита, которая должна была помогать ему «в сборе налогов и в ведении финансовых дел, а также в охране городов от бедствий» [48].

Эти реформы, связанные‚ помимо прочего‚ со значительными изменениями географических границ упомянутых провинций, были изданы менее чем за два года. В 539 году Юстиниан обратил свое внимание на Египет. Константинополь, многие другие города на востоке и даже императорская армия в походе зависели от египетского зерна, составлявшего большую часть продовольственного снабжения. По выражению Юстиниана в предисловии к закону, которое он адресовал своему преторианскому префекту Иоанну Каппадокийцу, «налогоплательщики настаивают, что с них взимают полную сумму налогов согласно оцененному имуществу, в то время как пагархи [представители элиты из числа землевладельцев, занятые организацией сбора налогов и со своих поместий, и с соседних общин], городские советники и сборщики налогов, а в особенности губернаторы устроили все таким образом, что никто ничего не может выяснить, и лишь они одни получают прибыль». «Нас удивил этот непорядок, – отметил император, но добавил, возвращаясь к теме собственной божественной миссии: – Господь судил так, что и он сохранился до наших времен и дождался исполнения служебных обязанностей вашим превосходительством» [49].

Для противостояния этим проблемам Египет разделили еще на несколько провинций, где гражданское и военное управление было объединено, чтобы обеспечить более тесное взаимодействие между двумя ветвями местного правительства. Не только государственным, но и церковным чиновникам (таким как представители патриарха Александрии) было запрещено получать лицензии на взимание налогов, эта практика превратилась в настоящее злоупотребление. Губернаторы, сборщики налогов, пагархи и их наследники должны были нести полную персональную ответственность за налоги в денежном или натуральном выражении, которые они не сумели собрать. Пагархи, не собравшие положенные налоги, рисковали конфискацией поместий. Необеспечение поставок зерна в Константинополь каралось особенно сурово. Солдатам же, получившим приказ помогать при сборе налогов и не исполнившим его, грозил перевод в другое войско и служба на опасной и неприветливой границе вдоль Дуная. Их могли подвергнуть даже высшей мере наказания [50].

Постоянные угрозы Юстиниана в адрес пагархов и других чиновников ясно показывали, что он считал попустительство уклонению от налогов и жульничество со стороны таких людей главной проблемой в управлении Египтом. Это была неизбежная особенность общества, в котором те, кто больше всего был заинтересован в уклонении от налогов (например, крупные землевладельцы), были одновременно теми, кому часто доверяли управленческие обязанности. Юстиниан попытался разорвать этот порочный круг, сделав упор на личную ответственность таких чиновников за любые долги и увеличив жалованье губернаторам, чтобы сделать их более преданными императору и менее подверженными соблазнам со стороны влиятельной местной аристократии [51]. Он также постарался напомнить подданным об их моральном долге перед империей, императором, а в его лице – перед Богом.

Как явно демонстрирует именование новых должностей и воинских подразделений в честь императора, Юстиниан стремился донести до подданных, до какой степени его царствование стало новой эрой необыкновенно деятельного правления, движимого его личным представлением о дарованной ему Богом миссии. Главной идеей было не только укрепление и возрождение империи после многих лет оцепенения, но и то, что он (при содействии жены) был тем человеком, который укреплял и возрождал ее. Поражает риторика самовосхваления в большинстве императорских законов этого периода; и она явно раздражала подобных Прокопию людей. В законах Юстиниана мы видим сознательные и продуманные усилия по построению того, что мы сегодня назвали бы «культом личности».

Эти усилия находят свое отражение в одной интересной мере, принятой Юстинианом в 537 году и касавшейся датировки официальных документов и судебных заседаний. Восточное римское общество начала VI века любило сутяжничать и потому погрязло в канцелярской работе. Римский закон этого периода придавал все большее значение необходимости письменно подтверждать договоры, осуществление и получение платежей, и в результате датировка и удостоверение подлинности документов становились все более важной частью юридических процедур. Следовательно, внимание Юстиниана привлекла проблема подделки документов. 15 августа 537 года он постановил, что для государственных или юридических целей можно использовать лишь папирус, полученный из официальных запасов, и приказал сохранять на листах папируса официальный удостоверяющий «протокол», или печать. В этот период большинство документов писали на папирусе, который в основном производился из тростника в египетских мастерских, откуда его отправляли в Константинополь. Две недели спустя, 31 августа, Юстиниан издал важный закон о том, как следует датировать эти документы. До этого использовались разные системы датирования, и выбор их был почти случаен: многие города имели свою систему датировки, которая часто сохранялась еще с доримских времен; в некоторых случаях люди датировали документы или события в соответствии с тем, кто на тот момент был консулом, или по отношению к 15-летнему финансовому циклу, известному как «индикт»: например, «правление Анастасия, первый индикт, год четвертый». Эти разночтения порой приводили к настоящей путанице и неясности в юридических процедурах. Поэтому Юстиниан постановил, что впредь все документы должны датироваться в соответствии с периодом царствования правящего императора и писаться четким почерком. Другими словами, его имя должно было упоминаться первым и быть видимым для всех [52].

В 541 году Юстиниан принял еще одну меру, которая, похоже, была задумана для усиления положения императора: для этого нужно было лишить всех прочих возможности заниматься саморекламой, и Юстиниан законсервировал институт консульства (от которого сам он получил значительные политические выгоды до своего восшествия на престол) [53]. Этот шаг глубоко оскорбил более консервативных представителей политических классов. Прокопий, к примеру, сетовал в связи с пышностью и щедростью, ассоциировавшимися с консульством и консульскими увеселениями: «В итоге люди никогда больше не видели эту должность даже во сне; следовательно, народ был крайне жестоко стеснен некоторой бедностью, поскольку император больше не обеспечивал своих подданных тем, что они привыкли получать» [54]. Иоанн Лид считал конец консульства признаком окончательной отмены «последних остатков римской свободы» [55].

Однако Юстиниан и его придворные понимали необходимость обращения к консервативно настроенным гражданам (особенно из числа имперской бюрократии). Это, в частности, касалось его ученого главного юриста, квестора Трибониана, который по завершении работы над кодексом приложил большие усилия для создания замысловатых предисловий к законам Юстиниана, направленных, в частности, на обоснование реформ в провинциях с точки зрения древних прецедентов [56]. В «Дигестах» Юстиниан говорил о своем «почтении к древности» (reverentia antiquitatis), и в этих предисловиях дело было представлено так, будто его реформы не были новшествами, напротив, он восстанавливал институты и мероприятия, которые существовали в далеком прошлом.

К примеру, в законе для Писидии Юстиниан заявлял: «Мы убеждены, что даже древние римляне никогда не могли бы создать столь великое государство с малых, даже ничтожных начал и потом завоевать весь мир и навести в нем порядок, если бы они не сделали свое величие более очевидным, отправляя достаточно высокопоставленных губернаторов в провинции и предоставляя им власть над армией и законами». Делая то же самое в Писидии и других местах, продолжал император, и присваивая им древнеримский титул претора, «мы восстанавливаем древние обычаи в нашем государстве к его большему процветанию и укрепляем величие римского имени». «Мы желаем начать с провинции Писидия, – продолжал он, подчеркивая свои собственные деятельные старания, – поскольку обнаружили, что более ранние историки утверждали, будто вся эта область ранее управлялась народом писидов, и мы уверены, что этой провинции нужен более высокопоставленный и могущественный губернатор». Реформы в управлении близлежащей Ликаонией, по заявлению императора, были оправданы мифом о ее происхождении: «Описанные историками древности… эти события, на которые мы ссылаемся, древнее‚ чем даже дни Энея и Ромула [мифологического основателя Рима]» [57].

Юстиниан отлично понимал пропагандистскую ценность закона. Его новое законодательство восхвалялось по всей империи: как правило, его в сокращенной форме доносили до населения чиновники и губернаторы, зачитывали вслух глашатаи, вывешивали в портиках церквей и в виде публичных надписей (некоторые из них дошли до наших дней). С учетом самой разной аудитории, которой были адресованы эти законы, сила императорского слова не обязательно зависела от точности излагаемых заявлений. Многие связанные с древностью обоснования провинциальных реформ были по большей части ложными, но звучали убедительно, и число тех, кто подвергал их сомнению, оставалось относительно небольшим [58]. Порой в «Новеллах» Юстиниана мы находим более ранние законы, приписанные не тому императору, или путаницу с императорами. К примеру, в одном месте Юстиниан ссылается на императора Антония Пия (138–161), имея в виду Каракаллу (188–217) [59]. Основывались ли эти ошибки на подлинном недоразумении? Неужели современники Юстиниана совершенно не интересовались такими историческими подробностями? Или Юстиниан и его окружение слишком торопились, чтобы все проверять? Эти объяснения вполне убедительны, но, вероятно, важнее всего была видимость знания.

Интенсивность, размах и разнообразие законотворчества Юстиниана в годы между публикацией «Дигест» в 534 году и приостановкой института консульства в 541-м потрясают воображение. «Бессонный император» работал без остановки. К примеру, готовясь к реструктуризации управления провинциями и посылая войска на Запад, Юстиниан нашел время кодифицировать и христианизировать весь унаследованный им свод римских законов о браке [60]. Это необычайно подробное и исчерпывающее законодательство (в котором можно различить влияние императрицы Феодоры) было опубликовано в один день с его первыми провинциальными реформами – 18 марта 536 года. Существуют также важные законы, касающиеся наследования и завещаний; монастырей, церковного управления и собственности; проституции; долговой кабалы; организации публичных похорон в Константинополе; регулирования юридических процедур; статуса сельскохозяйственных рабочих, привязанных к поместьям; ереси; садоводства и огородничества; условий выдачи кредитов и морских займов; городских советов; разводов [61]. Города и деревни, богачи и бедняки, высокопоставленные и низкого происхождения люди, вряд ли был хоть какой-то аспект жизни восточного римского общества, по поводу которого Юстиниан не издал бы закон в этот период или в отношении которого он не отвечал бы на прошения (несмотря на все свое недовольство).

Помимо одержимости деталями, Юстиниан и его окружение обладали поразительно комплексным видением того, как функционирует империя как единое целое и как можно заставить ее функционировать еще более слаженно. Например, прилагались большие усилия для распространения действия римских законов на армянских территориях империи, где прежде преобладали местные обычаи [62]. В 536 году налоговые поступления с богатого острова Кипр и прибрежных территорий Киклад и Карии (в Малой Азии) были направлены на поддержку проблемных балканских регионов – Скифии и Мёзии [63]. Подобным же образом налоговые поступления из Египта использовались для поддержки военных гарнизонов на дальней границе империи с ливанской пустыней, примерно в 290 км к западу от Александрии [6]. Эти законы подтверждают также, что Юстиниан воспользовался возможностями, возникшими после завоеваний на западе, чтобы обогатить императорский дом и значительно расширить объемы ресурсов, находившихся в его непосредственном распоряжении. К примеру, в 537 году он объявил, что всю Сицилию следует считать «личной житницей» (peculium) императора, хотя изо всех сил постарался убедить папские власти в Риме, что их обширные поместья на этом острове будут в безопасности [65].

Законодательство представляло собой лишь половину дела; закон еще нужно было применять и использовать. Насколько же глубоко знания о законах Юстиниана проникли в мир за пределами императорского двора и бюрократии? Если кратко, то гораздо глубже, чем принято думать. Закон Юстиниана о датировке договоров стал применяться на практике почти сразу: новая система датировки по царствованию зафиксирована в сохранившихся до наших дней частных документах из Палестины, которые по времени практически совпадают с принятием закона. Ее даже можно найти на больших публичных надписях, вывешенных вблизи Константинополя, в Вифинии, Малой Азии и Фракии – монументальный контекст, использования которого Юстиниан на самом деле не требовал. Конечно же, некоторые из подданных императора очень хотели, чтобы он видел, как они выражают ему свою преданность, выходя далеко за рамки буквального толкования закона [66].

Юстиниан верил, что о законах нужно широко оповещать население, однако вряд ли он ожидал, что люди вне бюрократического аппарата или круга землевладельцев будут знать их в мельчайших деталях. Закон 538 года, запрещавший представителям высшего ранга сенаторов брать в жены женщин без приданого, служит яркой картиной разных ступеней тогдашнего общества и того, какой реакции и отношения к закону император ожидал от каждой из этих групп. Он говорит о «мужах высшего ранга, уровня сенаторов», о тех, «кто получил назначение на высокие должности, или занимается торговлей, или имеет уважаемую профессию», и о тех, «кто имеет наименее почтенное положение в обществе, владеет малой собственностью и находится на самом низком уровне общества… таких как сельскохозяйственные работники и обычные солдаты на службе». О последних Юстиниан пишет: «Их невежество в сфере общественных вопросов и нежелание заниматься чем-либо иным, кроме обработки земли или войны‚ – это весьма желательное и достойное похвалы качество» [67]. Очевидно, от таких людей не ждали большого интереса к императорским законам.

Однако ясно, что некоторые из этих людей проявляли гораздо больше любопытства в отношении законодательства, чем ожидал Юстиниан и чем это могло ему понравиться, особенно когда это законодательство касалось их социального круга. Сельскохозяйственные работники, привязанные к поместьям (известные на латыни как колоны, coloni adscripticii, а на греческом как энапографы), были важной частью сельской экономики, и к VI веку такие работники встречались повсюду от Иллирии до Палестины и от Египта до Фракии. Колоны, а также их дети и наследники должны были служить своему землевладельцу [68]. Но что случалось, если у колона из одного поместья рождались дети от супруги из другого поместья? Который из землевладельцев мог предъявить права на этих детей? А что, если «свободная» женщина, чей труд не принадлежал землевладельцу, рожала ребенка от отца-колона? Мог ли работодатель отца заявить права собственности на младенца, или ребенок наследовал свободный статус матери? Юстиниан бился над этими важными вопросами, поскольку просители приносили ему на рассмотрение подобные дела.

В 533 году он издал закон, который постановлял, что дети от отцов-колонов и свободной матери должны были наследовать свободный статус материнского «чрева», а следовательно, их нельзя было принудить стать adscripticii, привязанными к поместью, на котором трудился их отец. В законе 537 года император сообщает, что поместные работники, чьи матери были свободными женщинами, узнав об этом законе, просто покинули свои поместья, не понимая, что закон не имеет обратной силы. Такие крестьяне, гневно писал Юстиниан, интерпретировали его закон «глупым и преступным образом» и были замешаны в «преступных планах… в ущерб владельцам поместий» [69]. Однако поражает то, что они вообще знали о его законах и действовали по ним – это служит ярким доказательством распространения и важности законов в империи Юстиниана. Это был мир, в котором закон действительно имел значение.