Глава 29

Сенара вихрем ворвалась в комнату и остановилась как вкопанная, вспомнив, что к Верховной жрице Вернеметона подобает приближаться почтительно и чинно. – Эйлан! Император мертв!

Эйлан с улыбкой отложила веретено на столик рядом с собою и пригласила девушку присесть. Теперь, когда Кейлин уехала, у Миэллин то и дело случались приступы тоски, а Эйлид была все время занята с послушницами, Эйлан все больше дорожила обществом Сенары. С тех пор, как погиб Кинрик, Диэда не обменялась с Верховной жрицей ни единым словом. Хорошо хоть, его удалось предать земле без лишнего шума. Ночью явились двое друидов и унесли покойного к древнему кургану на Девичьем холме. Пусть Кинрик умер позорной смертью, но похоронили его как героя.

– Селянин, который приносит нам свежие яйца, только что вернулся из Девы с новостями, – взволнованно тараторила Сенара. – Императора убили неделю назад, в канун равноденствия, и весь мир, от Каледонии до самой Парфии, гудит как растревоженный улей! Одни говорят, что следующим императором станет один из сенаторов, а другие думают, что какой-нибудь из легионов облачит в пурпур своего командующего. Но скорее всего, претендентов будет несколько и вспыхнет гражданская война!

– А в Деве что происходит? – спросила Эйлан, когда сумела наконец вставить хоть слово.

– Солдаты XX легиона обеспокоены, но пока все тихо. Командующий приказал устроить для них праздник, на котором бы рекой лились вино и пиво. Госпожа Эйлан, как думаешь, а что теперь будет?

Эйлан вздохнула.

– Командующий легионом, несомненно, надеется, что все они упьются до беспамятства, а утром проснутся с тяжелым похмельем – им будет не до беспорядков. Если повезет, так оно и выйдет. Но если легионеры под пьяную руку затеют свару, тут уж неизвестно, чем все закончится.

Сенара, хихикнув, покачала головой.

– Да я про императора спрашивала! Как ты считаешь, к власти придут сенаторы и Рим снова станет республикой?

Эйлан окинула Сенару внимательным взглядом: с какой стати это дитя так разволновалось из-за событий в Риме? Ну да, конечно, она наполовину римлянка, как и Гай, но ее вроде бы никогда особо не занимало это ее наследие по материнской линии.

– Меня куда больше тревожит положение дел в Британии, – удрученно проговорила Эйлан. – Кинрик – не единственный, кто захочет воспользоваться этой прекрасной возможностью поднять племена на восстание, и тогда здесь у нас тоже разразится гражданская война!

«Ведь есть еще мой отец», – подумала Эйлан, внутренне содрогнувшись. И как, во имя Великой Богини, ей поступить, если Бендейгид станет требовать от нее послушания, воспользовавшись правом архидруида – и родительской властью? Ей снова отчаянно захотелось поговорить с Кейлин – старшая жрица наверняка помогла бы ей советом.

– Так что же нам делать? – потрясенно спросила Сенара.

– Что до тебя, ты можешь сделать вот что, – задумчиво проговорила Эйлан. – Отнеси в дом друидов штуки недавно сотканного льняного полотна – ты еще не принимала обетов, так что жрецы не удивятся твоему приходу. Простодушно спроси их, слыхали ли они новость, а потом перескажешь мне их слова.

Сенара заговорщически ей улыбнулась, вскочила на ноги и в мгновение ока исчезла за дверью. Эйлан оставалось только позавидовать ее расторопности.

«И вправду, как же мне быть?» – гадала она. Наверное, все-таки следовало воспользоваться предложением Гая, но, похоже, сейчас у него и своих неприятностей невпроворот. Арданос пользовался Гавеном как оружием против нее. Эйлан так надеялась обрести свободу теперь, когда дед ее мертв; но, хотя отец не посвящен в ее тайну, о Гавене известно Диэде. Скоро ли охваченная ненавистью Диэда наделит нового архидруида властью над Верховной жрицей, которой тот без колебаний воспользуется? Если, конечно, не убьет ослушную дочь сразу.

Настанет день, когда вся эта земля будет жить в мире, и не останется ни римлянина, ни бритта – о, вот тогда все поймут, почему Верховная жрица поступала так, а не иначе, и она, верно, обретет прощение! Эйлан горестно покачала головой – помощи ждать было неоткуда!

В этот самый миг висок ей пронзила невыносимая боль – точно удар молнии с небес. Откуда-то издалека пришла мысль: «Но ведь к тому времени я давно умру…» И Эйлан лишилась чувств.

Придя в себя, она осознала, что полулежит, навалившись на стол. Эйлан ощущала внутреннюю опустошенность – и при этом странное умиротворение. А еще она была твердо убеждена про себя: что-то изменилось. Она всегда знала, что некоторые травы, которые добавляют в священное питье Прорицательницы, опасно разжижают кровь, а порою вызывают помутнение рассудка. Возможно, именно это с нею сейчас и происходит.

«Когда придет твое время, ты сама поймешь», – некогда говорила ей Кейлин. Медленная и мучительная смерть, как в случае Лианнон, была чем-то из ряда вон выходящим. Старуха Латис обмолвилась как-то раз, что большинство Верховных жриц умирали внезапно. Но, как теперь заподозрила Эйлан, все они знали заранее: час их пробил.

«Мне и впрямь было знамение? – гадала она. – Но ведь мои труды еще не окончены».

«Окончены». Это осознание пришло так же неотвратимо ясно, как в трансе, когда с ней говорила сама Великая Богиня.

Но кто заступит ей на смену, кто станет прорицать вместо нее? Нельзя же оставить дела в беспорядке, как Арданос!

«Это уже неважно». Вместе с этим решением пришло спокойствие. Великая Богиня изрекла свое слово. Все, чему суждено случиться, – в Ее руках и Эйлан уже не касается. Если она умрет, смерть станет для нее милостью, а не карой. Кейлин рассуждала верно. Друиды не вправе распоряжаться жизнью жриц. Важно лишь одно: Эйлан должна, не щадя сил своих, попытаться исполнить волю Владычицы.

Над болотами Летней страны стелились густые осенние туманы – и, клубясь, одевали склоны Тора. По утрам Кейлин поднималась на вершину холма, к стоячим камням, чтобы предаться внутренней молитве и размышлениям, и ей казалось, будто Тор – это и в самом деле остров, а она смотрит сверху вниз на серые волны бескрайнего моря. А с приближением Самайна жрица поймала себя на том, что непрестанно думает об Эйлан.

Поначалу она гнала неотвязные мысли, зная, что негоже Эйлан за нее цепляться, да и ей самой отвлекаться не след. Но по мере того, как дни становились все темнее и короче, перед ее внутренним взором то и дело возникало лицо подруги – и Кейлин не находила себе места от тревоги. Эйлан остро нуждалась в ее помощи, и отмахиваться от подобных откровений было опасно.

Однажды утром Кейлин проснулась оттого, что в ушах ее звенели слова:

«Се! Стоим мы под сенью смерти и из тьмы взываем к Тебе, о Матерь, – сестры и больше чем сестры…»

И Кейлин поняла: она должна поспешить в Лесную обитель. Ибо они с Эйлан связаны нерушимыми клятвами – которыми обменялись не только как жрицы Священной рощи, но и в предыдущих своих воплощениях, перерождаясь от одной жизни к другой.

Однако, когда Кейлин удалось наконец устроить все дела так, чтобы самой беспрепятственно отлучиться в Вернеметон, до Самайна оставалось каких-нибудь две недели. Несомненное преимущество ее положения в новом святилище состояло в том, что любое распоряжение Кейлин воспринималось как должное: считалось, что все ее поступки напрямую вдохновлены волей Великой Богини, так же, как деяния Эйлан в Вернеметоне. Но, конечно же, это подразумевало и определенные неудобства: нужно было позаботиться, чтобы в отсутствие Верховной жрицы кто-то взял на себя все ее обязанности.

Какие-нибудь три дня – и она снова окажется в Лесной обители. Кейлин предпочла бы путешествовать попросту, в мужской одежде и пешком, но святилище к такому вопиющему нарушению всех обычаев еще не было готово – во всяком случае, не в этом году. Так что Кейлин смирилась с тем, что поедет, как всегда, на носилках и в полном облачении жрицы. Сопровождали ее двое молодых друидов. Юнцы взирали на нее с таким почтением, как будто приходились ей внуками. Оно и не удивительно, думала Кейлин, – ведь оба совсем еще мальчишки.

Пока они пробирались извилистыми тропами через болота у подножия Тора, хлынул ливень. Кейлин досадливо хмурилась, понимая, что это замедлит ее продвижение, но поделать ничего не могла. Дожди зарядили с самого равноденствия, как будто сами небеса оплакивали покойного императора. Но управлять погодой в Британии до сих пор не удавалось даже самому могущественному магу.

Спустя два дня путники добрались до Акве Сулис, а оттуда римский тракт уводил на север, к Глеву. К немалому удивлению Кейлин, дорога была в очень плохом состоянии: недавние дожди размыли гравий, всюду зияли колдобины и рытвины, булыжник лежал неровно. Жрица порадовалась про себя, что они едут не на колеснице; да и в телеге, запряженной волами, трястись по таким ухабам – удовольствие невеликое.

Кейлин начала было задремывать, как вдруг из чащи леса, примыкающего к самой дороге, выбежали какие-то проходимцы разбойного вида, грязные, нечесаные, в замызганном, вонючем рванье. Багауды, поняла Кейлин. Этот сброд, состоящий из беглых рабов и преступников, бесчинствовал по всей империи. Кейлин была наслышана о багаудах, но вот встречать их жрице еще не доводилось. Видимо, в нынешние неспокойные времена, последовавшие за смертью императора, лиходеи совсем обнаглели.

– Прочь с дороги, парни, – потребовал один из сопровождающих. – С нами могущественная жрица.

– А нам-то что до того, – глумливо ухмыльнулся один из бандитов. – Что она нам сделает? Может, огнем нас закидает? Тоже мне, напугала – да на такое любой ярмарочный фигляр способен!

Кейлин уже успела пожалеть, что при ней не нашлось жаровни с горящими угольями. Но эти негодяи, похоже, народ бывалый, не чета дикарям-ирландцам, которых она некогда отпугнула таким способом. Жрица вышла из носилок.

– Почему мы стоим? – спросила она у молодого друида. Тот захлебывался от негодования.

– Эти… эти мерзавцы… – начал было он.

Кейлин невозмутимо оглядела оборванцев и пошарила в кошельке у пояса. В тот момент она все еще не вполне понимала, что происходит. Римляне столько лет следили за порядком на дорогах; жрице не верилось, что ей и впрямь угрожает опасность.

– Подавая милостыню, мы угождаем богам, – промолвила она с холодной учтивостью. – Вот, возьми. – И Кейлин протянула бандиту денарий. Тот вытаращился на монету – и загоготал во все горло.

– Нам твоя милостыня без надобности, госпожа, – заявил он с издевательской любезностью. – Но для начала ты можешь отдать нам свой кошель…

И тут наконец Кейлин осознала, чего от нее хотят эти подонки. Изумление сменилось яростью. Внезапно все ее чувства обострились, она ощутила мощь, сокрытую в тучах, и сила бури отозвалась в ней самой. В этот миг жрица обнаружила, что все-таки имеет власть над погодой. Она воздела руки, краем глаза заметив, как бандит, почуяв неладное, размахнулся дубинкой. Полыхнула молния, в глазах потемнело, прогрохотал гром, небо обрушилось ей на голову – и мир исчез.

Прошел не один час, прежде чем Кейлин снова пришла в себя.

Вот уже несколько дней после первого приступа боли Эйлан пыталась примириться с волей богов. И хотя ей верилось, что Великая Богиня приглядит за Вернеметоном и ее народом, Верховная жрица боялась за своего ребенка. Она могла бы поручить Гавена Кейлин. Но Кейлин рядом не было – она не покладая рук трудилась в дальних краях. Диэда приходилась мальчику родней, но после смерти Кинрика Эйлан ни за что не доверила бы ей сына. Лиа, конечно же, жизнь положит за своего питомца, но она всего лишь бедная простолюдинка, идти ей некуда. Майри, верно, согласилась бы взять ребенка к себе, но даже у нее в доме Гавен не будет в безопасности, если Бендейгид проведает, кто его родители.

Знать бы, сколько ей еще отпущено дней… Эйлан задавала свой вопрос снова и снова, перефразируя его так и этак, но силы, предупредившие ее о приближении смерти, упрямо безмолвствовали, и если бы головные боли не повторялись, жрица сочла бы знамение плодом больного воображения. Все, что она могла, это всеми правдами и неправдами побольше времени проводить с сыном.

Гавен как раз убежал ужинать; Сенара пришла зажечь светильники. Гув, как всегда, немо застыл у порога. Столько лет Эйлан считала, что защитник из него – как из невылупившегося цыпленка, а он, не моргнув и глазом, нанес смертельный удар. При виде Гува молодая женщина всегда вспоминала о нелепой смерти молочного брата – эта рана в ее душе так и не затянулась.

– Ты тоже ступай поужинай, – приказала она. – Сенара побудет со мной до твоего возвращения.

Сенара медленно обходила комнату с кремнем и кресалом, и глиняные светильники – даже здесь, в покоях Верховной жрицы, это были лампы римской работы, – вспыхивали и оживали один за другим. Перед последним из них девушка простояла несколько минут, отрешенно глядя на язычок пламени.

– Что такое, дитя? Тебе нездоровится? – спросила Верховная жрица.

– Ох, Эйлан! – прерывисто всхлипнула Сенара.

Эйлан присела на одну из скамеек.

– Иди сюда, девочка, – мягко проговорила она. Сенара подошла ближе; лицо ее было мокро от слез. – Что с тобой, родная? Ну, успокойся и расскажи мне все как есть – ты ведь знаешь, что меня тебе бояться нечего!

На щеках у Сенары блестели яркие капли.

– Ты так добра ко мне, ты всегда была так добра… я этого не заслуживаю, – задыхаясь, выговорила она и, безутешно рыдая, рухнула к ногам Эйлан.

– Ох, милая моя, хорошая, ну, будет тебе, не надо так плакать, я этого не вынесу, – утешала ее Эйлан. – Наверняка не все так страшно! – Она ласково подняла девушку на ноги. – Иди сюда, посиди со мною.

Рыдания Сенары поутихли, но вместо того, чтобы присесть рядом с Эйлан, она принялась расхаживать по комнате взад и вперед. И, наконец, захлебываясь слезами, проговорила:

– Не знаю, как и сказать тебе…

Эйлан внезапно догадалась, что мучает девушку.

– Ты пришла сказать мне, что не хочешь быть жрицей.

Сенара подняла глаза. В пламени светильников на щеках ее все еще блестели влажные дорожки слез.

– Это еще не все, – прошептала она. – Далеко не все. – Она мучительно подбирала слова. – Я не достойна здесь находиться; таким, как я, здесь не место; да ты бы сама вышвырнула меня за ворота…

«Это ты-то недостойна! – подумала про себя Эйлан. – Ох, если бы ты только знала!» А вслух повторила то, что когда-то сказала ей Кейлин. – Возможно, в глазах Великой Богини все мы – недостойные Ее служительницы. Ну, успокойся, родная, и расскажи мне, что тебя гнетет.

Сенара немного успокоилась, однако ж она по-прежнему не смела встретиться глазами с Эйлан. Жрица вспомнила, как сама она много лет назад вот так стояла перед Лианнон в ожидании сурового приговора. Впрочем, наверняка она несправедлива к девушке; Сенара столько времени проводит с христианами, а они придают еще большее значение целомудрию, нежели даже женщины Вернеметона.

– Я… я повстречала мужчину… и он хочет, чтобы я уехала с ним, – призналась Сенара наконец.

Эйлан порывисто прижала девушку к груди.

– Ох, бедное мое дитя, – прошептала она. – Ты же свободна покинуть нас и даже выйти замуж, ежели пожелаешь. Тебя ведь привезли сюда совсем малышкой. В ту пору никто и не предполагал, что ты однажды принесешь обеты и станешь одной из нас; но с тех пор минуло много лет, и никто уже и не помнит, как ты к нам попала. Ну, рассказывай! Где ты познакомилась с этим своим ухажером? Кто он таков? Если ты хочешь замуж, я возражать не стану, но я люблю тебя как родную дочь и должна убедиться, что ты сделала достойный выбор.

Сенара глядела на Верховную жрицу во все глаза: неужто Эйлан ни капельки не сердится, более того – готова даровать ей свободу?

– Я с ним повстречалась в хижине отца Петроса. Он римлянин, друг моего дяди Валерия…

Снаружи послышался мужской голос, и девушка умолкла на полуслове.

– Сенара? – переспросила одна из новых послушниц по ту сторону двери. – Думается, она здесь, с Верховной жрицей.

«Надо будет серьезно поговорить с девочкой, – взяла себе на заметку Эйлан. – Нельзя вот так просто впускать посетителей, тем более если гость – мужчина». Сенара, вспомнив, что в отсутствие Гува ее обязанность – оберегать Верховную жрицу, встала между нею и порогом. Вошедший мужчина прикрыл за собою дверь, и девушка вдруг побледнела как полотно – а в следующий миг снова жарко вспыхнула до корней волос.

– Вот этот человек… – пролепетала она. – Он пришел за мною…

Сенара отступила в сторону, и в неверном, мерцающем отблеске светильников Эйлан разглядела лицо гостя.

– Гай… – прошептала она. Нет, не может быть: это, верно, кошмар, игра воспаленного воображения! Эйлан зажмурилась и снова открыла глаза – но Гай никуда не делся: он по-прежнему стоял у порога, потрясенно переводя взгляд с нее на Сенару. Девушка шагнула к нему.

– Гай! – воскликнула она. – Я не ждала тебя так скоро! Мой дядя разрешил тебе на мне жениться?

Гай дико озирался по сторонам.

– Глупая девчонка, что ты тут делаешь?

Эйлан казалось, будто пламя светильников пылает в ее груди. Она медленно поднялась на ноги.

– А ты что здесь делаешь? – Она обернулась к Сенаре. – Так, значит, тот, кого ты любишь, – Гай Мацеллий Север?

– Ну да. А что не так? – Сенара растерянно глядела на Эйлан. Жрица обернулась к Гаю.

– Объясни ей, что не так, – приказала она. – Расскажи ей всю правду – если ты на это еще способен.

– Какую такую правду? – срывающимся голосом потребовала Сенара. – Я знаю, что он женат на римлянке и жена его отказывается соблюдать брачные обеты. Конечно, он с ней разведется, прежде чем жениться на мне…

– Всенепременно разведется, – подтвердила Эйлан. От ее голоса кровь стыла в жилах. – Что ж, Гай, значит, ей известно, что ты бросаешь своих маленьких дочек. А про нашего с тобой сына она тоже знает?

– Про вашего сына? – Потрясенная до глубины души, Сенара переводила взгляд с Гая на Эйлан. – Скажи мне, что это ложь, – умоляюще воззвала она к римлянину. В горле у нее стеснилось.

– Ты не понимаешь… – пробормотал Гай.

– Не понимаю, – убито повторила Сенара. – Мне хотелось спасти тебя, а ты меня едва не погубил! Я понимаю одно – какой же я была дурой!

Она отвернулась от римлянина – и тут дверь распахнулась настежь и в комнату, размахивая дубиной, ворвался великан Гув. После гибели Кинрика его сурово наказали, и теперь телохранителю меньше всего хотелось повторить свою ошибку.

– Госпожа, – пробубнил он, – говорят, сюда вошел чужой мужчина. Я слышал крики. Что мне должно сделать?

Эйлан не сводила глаз с Гая, думая про себя, что, если бы не угрожающая ему опасность, смотрелся бы он на диво нелепо и жалко. А ведь для гордого римлянина нет большего унижения, чем выставить себя на посмешище. Выждав долгую паузу, Эйлан вскинула руку, подавая знак Гуву оставаться на месте.

– Уходи, – свирепо приказала она Гаю. – Уходи, или он размозжит тебе голову. – И добавила, обращаясь к Сенаре: – Ступай с ним, если хочешь, – пока я еще могу защитить тебя.

Мгновение Сенара глядела на Гая, а затем порывисто обняла Эйлан.

– Ох, нет, не хочу, теперь я ни за что на свете с ним не уйду!

Ошеломленная Эйлан крепче прижала к себе девушку и обернулась к римлянину.

– Убирайся отсюда, – глухо проговорила она. – Убирайся, или Гув из тебя душу вышибет! – И, уже не владея собою, закричала: – Пошел вон, или я убью тебя своими руками!

Римлянин спорить не стал. Он шагнул за порог, и дверной полог упал за его спиной.

Гай, обосновавшись в «Синем орле», крикнул трактирщику, чтоб тащил еще кувшин кислого галльского вина. Он пил не просыхая вот уже три дня, перебираясь из одной таверны в другую, по мере того, как терпение хозяев истощалось. Ну да трактирщики знали, кто он таков и кто его отец. Со временем им всем заплатят с лихвой.

Время от времени Гай задавался вопросом, а не хватились ли его родные. Но Мацеллий наверняка думает, что сын уехал к себе домой, на виллу, а Юлия, конечно же, полагает, что он все еще в городе, у отца. Сейчас Гая занимало совсем другое: сколько еще вина надо выпить, чтобы заглушить боль.

Сперва Гай оставался в Деве из-за политической обстановки, а потом задержался в городе, оттягивая неприятный разговор с Лицинием: он совсем не горел желанием сообщить тестю, что намерен расстаться с Юлией и никчемными дочками, которых она ему нарожала. С запоздалой дальновидностью Гай предполагал, что Лициний, хоть и души не чает в дочери, вероятно, попытается ее урезонить. Ведь у него самого сыновей нет, и Лициний не захочет, чтобы Юлия по той же самой причине лишилась мужа. Но если тесть уговорит ее вернуться к исполнению супружеского долга, Гай не сможет жениться на Сенаре. А ведь мысли об этой девушке согревали ему душу и заглушали страхи о будущем.

Впрочем, теперь это все не имеет значения, думал Гай, чувствуя, как вино хладным огнем растекается по жилам. Сенара его не любит. И Юлия не любит. И Эйлан – особенно Эйлан! – его не любит и никогда не любила. Он содрогнулся, снова вспомнив жуткий лик Фурии, которая прогнала его прочь.

Дверь таверны распахнулась, и внутрь вломилась шумная толпа легионеров. Командующий легионом наверняка уже задается вопросом, не просчитался ли он, мрачно думал Гай. Затеянный им праздник только ослабил воинскую дисциплину и ничего больше. Если бы дело происходило в Риме, император уже опустошал бы казну, чтобы отвлечь народ цирковыми играми, но в этой богами забытой провинции со зрелищами негусто: жалкая медвежья травля – вот и все, на что можно рассчитывать. Такой малостью беспокойные умы надолго не займешь, и солдаты с каждым днем все больше отбивались от рук.

Никто не обращал внимания на одинокого пьянчугу в углу, который молча заливал вином свое горе, и Гая это вполне устраивало. Он вздохнул и снова потянулся к кувшину.

Чьи-то пальцы стиснули ему запястье. Гай уставился мутным взглядом прямо перед собою – и удивленно заморгал при виде Валерия.

– Клянусь Меркурием, ты заставил за собой побегать! – Валерий отступил на шаг, пригляделся к Гаю повнимательнее и поморщился. – Хвала богам, что тебя сейчас не видит отец!

– А он знает?.. – начал было Гай.

– Ты что, спятил? Тебе, может, и плевать на его чувства, но я его расстраивать не собираюсь! Один из солдат сказал мне, что тебя видел. И что на тебя нашло – напиваться в такое время? Ладно, пустое, – отмахнулся Валерий, не слушая возражений собеседника. – Для начала, парень, пойдем-ка отсюда!

Гай попытался было запротестовать, но Валерий решительно выволок его на улицу и повел через весь город к бане. Но лишь окунувшись в бассейн с холодной водой, Гай протрезвел настолько, чтобы понять, что ему втолковывают.

– Скажи, – промолвил Валерий, когда Гай, отплевываясь, выбрался из воды, – моя племянница Валерия все еще в Лесной обители?

Гай кивнул.

– Я туда съездил, но она… передумала и отказалась уехать со мною. – В памяти Гая постепенно воскресали недавние события. Он поведал Валерию свою историю, опустив нежелательные подробности, и получил от него разрешение жениться на Сенаре. Конечно, Валерий вправе потребовать от него отчета – но с какой стати он вдруг так забеспокоился?

– Послушай, – быстро заговорил Валерий, – не ты один напиваешься допьяна. Вчера вечером я сидел в компании нескольких легионеров, служащих при квесторе, – неважно, как их звать, – и разговор зашел о жрицах Вернеметона. Один заявил: «Да эти женщины – не настоящие весталки; они просто варварки, как и все прочие». Я заспорил; но в конце концов солдаты побились об заклад, что сумеют выкрасть из обители одну из девственных жриц – и это не будет святотатством.

Гай схватил полотенце и принялся яростно растираться, пытаясь понять, к чему клонит Валерий.

– Идем в парильню, – позвал Валерий, протягивая ему руку. – Хмель быстрее выйдет вместе с пóтом. – Когда же они, хватая ртом воздух, окунулись в клубы горячего пара, секретарь продолжил. – Я думал, это просто глупая похвальба под пьяную руку и тревожиться не о чем, – ну, перепились солдаты, ну, болтают сами не знают что, – но сегодня утром троих не досчитались на утренней перекличке. Один из моих вчерашних собутыльников сказал мне, что они с рассветом ушли из Девы, рассчитывая выиграть заклад.

– Но центурион… – У Гая раскалывалась голова, однако он снова обрел способность соображать.

– У центуриона и без того дел по горло, и у трибунов тоже. После убийства императора дисциплина пошла псу под хвост. Вы с отцом знаете бриттов как никто другой. Что, как ты думаешь, произойдет, если обнаружится, что наши люди совершили насилие над местной жрицей? В сравнении с этим восстание Боудикки покажется детской забавой, а мы сейчас не в том состоянии, чтобы дать достойный отпор!

– Да… конечно, – согласился Гай. – Я пойду их искать. Ты знаешь точно, в каком часу они ушли? И в какую сторону направились?

– Увы, понятия не имею, – отвечал Валерий. – Наверное, можно поспрашивать…

– Времени нет. Мне нужно сбегать домой за дорожным платьем. – Гай протер глаза.

– У меня все с собой, – отозвался Валерий. – Я так и решил, что ты захочешь переодеться.

– Отец был прав, – пробормотал себе под нос Гай, – у тебя всегда все продумано до последней мелочи.

После того как рабы вытерли его досуха и побрили, Гай заставил себя проглотить кусок-другой. «Ну и дурень же я, – размышлял он с горечью, – топить горе в вине, когда мир вокруг рушится!» Постепенно приходя в себя, Гай вдруг осознал, что завтра вроде бы Самайн. На празднество в Вернеметон съедется едва ли не половина жителей западных областей. И неважно, что там думают про него Эйлан и Сенара. При мысли о том, в какой опасности они окажутся, если вдруг начнется побоище, у римлянина кровь застыла в жилах.

– Я увезу твою племянницу в безопасное место, – пообещал он Валерию, садясь в седло. «И Эйлан с мальчиком… а если они до сих пор меня ненавидят, они смогут высказать все, что обо мне думают, по пути домой». Он откинул за спину плащ, высвобождая руки, и поправил меч – последнее, что он одолжил у Валерия.

Следующие два дня тянулись для Эйлан немыслимо долго – дольше, чем все годы, вместе взятые, со времен прихода римлян, дольше, чем века, минувшие с той поры, как на равнине был возведен великий Храм Солнца. Ночь накануне Самайна длилась никак не меньше тысячи лет. Сенару Эйлан отослала от себя давным-давно. Светильники догорали, и жрице казалось, что сгущающиеся тени постепенно поглощают и ее душу.

Выходит, вот что предвещало знамение; смерть затаилась в ее сердце и в ее душе, как брошенное в землю семя; а теперь разрасталась в ее теле, словно распускающийся цветок. Сердце колотилось так гулко, словно пыталось прорваться сквозь заслон из костей. Даже при родах Эйлан не испытывала такой боли. Но мучилось ли тело, разум или дух, она не понимала.

Когда ей удалось наконец задремать, сны ей снились бессвязные и путаные; она видела Кейлин в окружении каких-то разбойников. Но вот жрица воздела руки к небесам, полыхнула молния; когда же перед глазами Эйлан возникло новое видение, злодеи лежали на земле бездыханными. Но и Кейлин распростерлась недвижно; жива она или нет, Эйлан не знала.

Эйлан пришла в себя, вся дрожа; щеки ее были влажны от слез. Истинное ли это откровение? Ведь Кейлин сейчас на священном Торе вместе со своими жрицами, она в безопасности! Но если это не так, значит, в мире не осталось больше надежды?

Под утро Эйлан прокралась в комнату, где Лиа уложила Гавена спать. Гув босиком тихонько прошлепал следом за нею. Едва ли не впервые с тех пор, как Эйлан стала Верховной жрицей, она почувствовала к здоровяку острую неприязнь: в присутствии Гува ей словно бы не хватало воздуха.

Ей вспомнилась душераздирающая история, которую шепотом пересказывали в Доме дев: когда-то давным-давно на Верховную жрицу напал ее собственный телохранитель – и друиды предали его смерти. Только теперь Эйлан поняла, как такое могло случиться: бедная женщина, которой отчаянно не хватало человеческого тепла, вероятно, обратилась за поддержкой к тому единственному, кто случился поблизости, а телохранитель не иначе как понял ее превратно. Содрогнувшись, Эйлан велела Гуву ждать у двери.

«О боги, – думала она, – если бы только здесь была Кейлин – или Лианнон – или моя матушка, или хоть кто-нибудь – лишь бы не это отчаянное одиночество!» Но рядом никого не было. Даже в Сенаре, сколько бы та ни рыдала и ни отпиралась, Эйлан видела недруга. А отец? Он для нее – самый страшный враг.

Эйлан долго любовалась лицом спящего Гавена. Просто невероятно, что он так и не проснулся – так громко колотилось ее сердце. Неужто этот мальчик-подросток когда-то был таким крохотным, что умещался в отцовских ладонях? Вырос из малой частички, меньше цветочного семечка… зачатый под сенью леса, когда последние заслоны Эйлан пали перед всесокрушающей страстью Гая. И однако ж в тот миг ее переполняло торжество – она твердо знала, что это было священнодействие.

До чего красив ее сын! Как из горя и скорби могла родиться подобная красота? Эйлан до боли в глазах вглядывалась в детские черты. Надо же, как вытянулся… а кисти и ступни чуть крупноваты для его возраста: не иначе, вымахает рослым и статным. Ей казалось, на Гая он похож мало. Прежде это ее огорчало, но по крайней мере сейчас ей не надо гасить в себе искру ненависти всякий раз, как во взгляде мальчика промелькнет совершенно отцовское выражение.

Но он – сын Гая; только ради него она согласилась, чтобы Гай женился на дочери высокопоставленного римского чиновника. Вот только теперь Гай, похоже, собирается развестись с Юлией и отречься от всех своих обещаний ради Сенары – которая могла бы быть ее собственной младшей сестренкой. Сенара моложе – и, видимо, на взгляд Гая, куда красивее.

На поясе у Эйлан висел изогнутый кинжал: она получила его при посвящении в жрицы. Эйлан тронула острие пальцем. Сколько раз во время ритуалов она с его помощью выпускала каплю крови в чашу пророчеств! На запястье билась жилка – один резкий, глубокий удар положит конец всем ее горестям, во всяком случае, в этой жизни. Зачем дожидаться участи, уготованной для нее Богиней? Но если она убьет себя, что станется с Гавеном?

Эйлан решительно убрала серп в маленькие ножны у пояса. Должно быть, неверный отблеск лампы высветил в ее лице все то, что она пыталась скрыть, потому что Гув опрометью бросился к ней.

– Госпожа?

– Проводи меня к себе, а потом позови ко мне Сенару.

Очень скоро Гув возвратился с девушкой. Платье Сенары было измято; глаза покраснели, на щеках – мокрые разводы; она, конечно же, плакала. Едва завидев Эйлан, девушка воскликнула:

– Госпожа, прости меня; я ни за что на свете…

– Тише, – приказала Эйлан. – У меня почти не осталось сил. Мне было знамение смерти; таков дар Великой Богини, что все Верховные жрицы знают, когда пробьет их час. – Она перевела дыхание, и Сенара, заметив, что маленький изогнутый кинжал неплотно вложен в ножны у пояса, побледнела как полотно.

– Нет, это неправда, не может быть! – отчаянно запротестовала она. – В священных книгах написано: не дано человеку знать, что сулит грядущий день!

– Помолчи, – устало одернула ее Эйлан. – Я должна сказать тебе нечто очень важное. Если я заблуждаюсь, то не имеет значения, поверишь ты мне или нет; но если я права, мне нужно кое о чем попросить.

– Меня? Я сделаю все, что ты скажешь, – смиренно заверила Сенара. Эйлан глубоко вздохнула.

– Ты теперь знаешь, что у нас с Гаем есть сын. Это Гавен. Я хочу, чтобы ты вышла замуж за Гая и забрала с собой его дитя. Пообещай мне, – голос Верховной жрицы, звучавший спокойно и ровно, когда она говорила о своей смерти, неожиданно дрогнул, – пообещай мне только, что будешь добра к нему.

– Ох, нет, – вскричала Сенара. – Я теперь не пойду замуж за Гая Севера, даже будь он единственным мужчиной на всем белом свете.

– Ты пообещала выполнить мою просьбу, – тихо напомнила Эйлан. – Вот как ты держишь свое слово?

Сенара подняла голову, и глаза ее снова наполнились слезами.

– Я просто хочу поступить как должно. Если ты думаешь… – Девушка умолкла, тяжело дыша. – Если Господь решил призвать тебя к себе, полагаю, это в Его воле. Но, Эйлан, ты не можешь, ты не вправе наложить на себя руки!

Эйлан, призвав на помощь все свое достоинство и задрапировавшись в него словно в плащ, произнесла:

– Мне дела нет до того, во что ты веришь или не веришь. Но если ты не готова мне помочь, Сенара, то уходи.

– Я не оставлю тебя одну в таком состоянии, – дрожа всем телом, промолвила девушка.

– Тогда, ради Гая, позаботься о его сыне.

– А я скажу тебе: ты должна жить ради сына, – увещевала Сенара. – У тебя ребенок – как так вышло, неважно, – и твоя жизнь больше тебе не принадлежит. Гавен – славный мальчуган. Ты его вырастишь, на твоих глазах он превратится в мужчину. А Гай…

– О, не говори о нем, умоляю…

– Госпожа, – трепеща, продолжала Сенара. – Уверяю, Гай все еще любит тебя и своего сына.

– Он позабыл меня.

– Быть того не может! – настаивала Сенара. – Позволь мне напомнить ему об обязательствах перед матерью его сына. Позволь мне поговорить с ним об отцовском долге – и о долге римлянина. И я не сомневаюсь, в нем возобладают лучшие чувства – даже если ничто другое не заставит его одуматься.

Возможно ли? Неужто Сенара и впрямь сумеет совершить такое чудо? Да захочет ли она?..

– Я верю в знамение, посланное мне Великой богиней, – проговорила Эйлан наконец. – Но если я переживу Самайн, ты можешь попытаться. Однако прежде ты переправишь Гавена в безопасное место. Я боюсь, как бы чего не случилось на празднестве. Завтра – нет, уже сегодня вечером, – поправилась жрица, потому что уже светало, – уходи из Лесной обители. Отведи Гавена в лесную хижину, к этому своему отцу Петросу. Никому и в голову не придет искать вас там.