Глава 28

Минул Белтайн. Дни удлинялись, скот перегнали пастись в холмы, в полях трудились землепашцы. Настал день летнего солнцестояния, и впервые Арданос не пришел наставлять Эйлан накануне ритуала Прорицания. Верховная жрица увидела архидруида только на церемонии: он выглядел совсем хрупким и немощным – в чем душа держится! После ей рассказали, что Великая Богиня предрекла времена бедствий и перемен, но пообещала, что потом наступит мир. Вся страна полнилась слухами, но откуда грядет опасность – не знал никто.

Эйлан собиралась навестить архидруида сразу же после того, как сама оправится после ритуала, но в эту пору в Лесной обители всегда было дел невпроворот. Шли дни, а выкроить время все не удавалось. В разгар лета даже девушки Лесной обители выходили в луга Вернеметона помогать на сенокосе. Эйлан надзирала за женщинами, которые ткали льняное полотно для жрецов и трудились у красильных чанов, готовя материю для новых одежд. Очень не хватало помощи Кейлин – ведь в красильне старшая жрица управлялась лучше всех прочих. Никакой закон не вменял Эйлан в обязанность заниматься тяжелой работой, но ей казалось, что если она отвечает за свое маленькое сообщество, то и трудиться должна наравне со всеми.

Эйлан, закатав рукава, склонилась над красильным чаном; руки ее были по локоть забрызганы синей краской. И тут на порог пала тень. В дверях стоял молодой друид в белом одеянии: лицо его раскраснелось, на лбу поблескивали капельки пота. Женщины возмущенно загомонили. Хоть красильня находилась не на священной земле внутри стен обители, куда допускались только самые высокопоставленные жрецы, видеть мужчин служительницам Богини доводилось не часто.

– Мне нужна Верховная жрица, – задыхаясь, выговорил он. – Здесь ли госпожа Эйлан? – Все женщины обернулись к ней, и юнец покраснел до корней волос: он впервые видел Владычицу Вернеметона без покрывала. Посланец судорожно сглотнул. – Госпожа, молю тебя… архидруид занемог. Поспеши к нему!

Эйлан застыла в дверях. Ее заранее предупредили о том, что больной совсем плох, но жрица все равно была потрясена увиденным. Позади тихонько охнула Миэллин. Эйлан жестом велела ей остаться у порога вместе с Гувом. А сама присела у постели умирающего старика. В том, что дни его сочтены, сомневаться не приходилось. С каждым вдохом в груди у Арданоса что-то клокотало и булькало; землисто-желтая кожа туго обтягивала череп. У Эйлан сжалось сердце: она вспомнила, как архидруид часами просиживал у постели недужной Лианнон. Да, ей случалось ненавидеть Арданоса, но сейчас она желала ему легкой смерти.

– За обедом он рухнул без сознания и пришел в себя лишь недавно, – объяснил Гарик, один из старших жрецов. – Мы послали за Бендейгидом.

Эйлан откинула с лица покрывало и взяла старика за руку.

– Арданос, – тихонько проговорила она, – Арданос, ты меня слышишь?

Тонкие пергаментные веки затрепетали, старик обвел комнату блуждающим взглядом – и сосредоточился на ее лице.

– Диэда, – прошептал он.

– Дедушка, неужели ты даже сейчас не узнаешь меня? Диэда на юге, испытывает девушек, которые хотели бы вступить в обитель и стать жрицами. А я – Эйлан. – Ей было и смешно, и горько, что спустя столько лет Арданос все равно не способен их различить.

Старик устремил взор на украшения Верховной жрицы – Эйлан успела надеть их, выходя из дома, – и вздохнул:

– Выходит, это все-таки ты…

– Арданос, – твердо сказала она, – как Верховная жрица я должна объявить тебе: ты умираешь. Ты не должен уйти, не назвав преемника. Скажи нам, архидруид, кто возьмет в руки золотой серп, когда тебя не станет?

Старик не сводил глаз с ее лица.

– Богиня, я сделал все… что мог… – прошептал он. – Мерлин знает…

– Но должны знать и мы! – воскликнул друид, приставленный ухаживать за недужным. – Кого ты изберешь?

– Мир! – с неожиданной силой проговорил Арданос, словно приказывая всем замолчать. – Мир… – Слово угасло до шепота вместе с предсмертным вздохом, старик захрипел – и вытянулся неподвижно.

Все словно приросли к месту. Затем Гарик потянулся к запястью старика, попытался нащупать пульс, подождал немного, считая про себя, и выронил безжизненную руку.

– Он мертв! – с упреком произнес друид.

– Мне очень жаль, – проговорила Эйлан. – Что будет теперь?

– Нужно созвать всех остальных членов нашего ордена, – заявил один из жрецов, видимо, оставшийся за главного. – Теперь ступай, Владычица. Ты исполнила то, ради чего явилась. Когда боги приведут нас к решению, мы сообщим тебе – раз они не сочли нужным вложить свои слова в уста Арданоса.

Минуло пятнадцатое лето правления императора Домициана. Погода стояла душная, безветренная, как если бы где-то за горизонтом собиралась гроза. Гай, проезжая по улицам Девы, ловил себя на том, что постоянно прислушивается, не грянет ли гром. Не одному ему было не по себе. Голоса уличных торговцев звучали как-то особенно пронзительно и раздраженно; в казармах и винных лавках то и дело вспыхивали потасовки, ходили слухи о мятежах и бунтах. Даже его коню словно бы передалась всеобщая напряженность: он то нервно приплясывал, то вставал на дыбы.

«Сентябрьские иды… сентябрьские иды…» Слова эти эхом отзывались в сознании всякий раз, как копыта коня ударялись о твердую землю. С тех пор, как Мацеллий назвал сыну назначенную дату восстания, Гай потерял сон и покой. Его отец полагал, что племена поддержат заговорщиков, но Гай не был в этом так уж уверен. Если Орлы Рима передерутся друг с другом, победа останется за Вóронами. И стоит ли поднимать всеобщее восстание даже ради того, чтобы сместить Домициана?

«Когда все закончится, я буду только счастлив до конца жизни возделывать свои сады и пашни, – думал Гай, протирая глаза. – Не создан я для заговоров».

И в такой-то момент архидруид – своего рода сила, поддерживающая хрупкое равновесие в стране – не нашел ничего лучше, как умереть! Если бы Гай верил в христианский ад, о котором твердила ему Юлия, он бы в сердцах пожелал старику сгореть в преисподней – так неудачно тот выбрал время. Одному Митре ведомо, кого друиды выберут ему на смену, но даже если преемник окажется дружественно настроен к римлянам, понадобится какое-то время на то, чтобы достичь понимания, которое установилось между Арданосом и Мацеллием. Как бы то ни было, печальные вести подтолкнули Гая к принятию важного решения. Вопрос усыновления отступил на задний план. Если в стране того гляди случится переворот, необходимо прежде всего позаботиться о безопасности сына. Отцовские осведомители подтвердили, что Эйлан по-прежнему остается Верховной жрицей. Вооружившись посланием легата, в котором тот от имени Рима выражал соболезнования в связи с кончиной архидруида, Гай отправился в Лесную обитель повидаться с бывшей возлюбленной.

Для такого случая он оделся с особым тщанием – на римский лад, но броско и пышно, как принято у кельтов: в льняную тунику шафранного цвета, расшитую листьями аканта по подолу, темно-красные штаны из оленьей кожи и легкий плащ из алой шерсти, скрепленный золотой брошью. Хорошо хоть, никто не ждет, что он выедет верхом, облачившись в тогу! Но, направляя коня по дороге, обсаженной деревьями, к Лесной обители, Гай заметно нервничал – и даже роскошный наряд не спасал положения. Римлянин только что повыдергивал первые седые волоски, обнаруженные на висках. Понравится ли он Эйлан – будет ли он по-прежнему красив в ее глазах?

Гостя проводили в сад. В тенистой беседке, увитой шиповником, его дожидалась женщина, закутанная в синее покрывало. Конечно, это была Верховная жрица, ведь рядом переминался и пепелил чужака взглядом тот же самый олух-телохранитель, который грохнулся в обморок, когда много лет назад, во время Белтайна, в панике разбежалась скотина. Но Гаю с трудом верилось, что прямая, статная фигура с закрытым лицом и есть Эйлан.

– Госпожа… – Гай умолк и, подчиняясь какой-то непонятной ему самому силе, поклонился. – Я приехал выразить тебе соболезнования от имени легата в Деве в связи с кончиной архидруида, твоего деда. Это огромная потеря для всех нас. Он был… – Гай на мгновение задумался, – выдающимся человеком.

– Воистину это тяжкая утрата, – отвечала она бесстрастно, но от ее голоса у Гая учащенно забилось сердце. – Не хочешь ли подкрепиться с дороги?

Не прошло и минуты, как девушка в мешковатом платье послушницы поставила перед гостем поднос с медовыми лепешками и кувшин с каким-то напитком, настоянным на травах и ягодах. Вода для него была взята не иначе как из Священного источника. Гай сделал глоток, пытаясь придумать, что сказать, и, опустив глаза, заметил, что покрывало Верховной жрицы чуть подрагивает.

– Эйлан, – тихо проговорил он. – Позволь мне увидеть твое лицо. Слишком много лет прошло…

Она коротко рассмеялась.

– Глупа я была, что думала, будто у меня достанет присутствия духа снова с тобою увидеться. – Она пожала плечами и откинула покрывало. В глазах ее блестели слезы.

Гай изумленно заморгал. С годами Эйлан не столько состарилась, сколько стала самой собою – как если бы девушка, которую он знавал когда-то, была лишь размытым и нечетким отображением будущей женщины. Слезы туманили ей глаза, шея казалась слишком хрупкой для тяжести золотого торквеса, и однако ж в Эйлан ощущалась скрытая сила. «А почему нет? – подумал Гай. – В своем мире она за последние годы обрела власть ничуть не меньшую, чем любой командующий легионом». Римлянину не верилось, что это и есть Фурия, так напугавшая его когда-то. Перед его внутренним взором замелькали былые воспоминания. Гаю отчаянно хотелось броситься к ногам Эйлан и объявить о своей любви, но он знал – одно неверное движение, и тупоголовый увалень проткнет его своим копьем.

– Послушай, я не знаю, долго ли смогу здесь пробыть, – быстро заговорил Гай. – Грядет война – нет, не из-за смерти твоего деда, но из-за событий в Риме. Готовится восстание против императора: ничего больше я открыть тебе не могу. Мацеллий надеется, что бритты нас поддержат, но никому не ведомо, как все обернется. Эйлан, я должен переправить вас в безопасное место – и тебя, и мальчика.

Эйлан неотрывно глядела на гостя: ее изменчивые глаза были холодны и суровы.

– Правильно ли я тебя поняла? Теперь, когда империя того гляди развалится на куски, ты пришел предложить мне защиту Рима. Спустя столько лет! А не кажется ли тебе, что, если в ближайшие недели вспыхнет смута, здесь я в большей безопасности, – грациозным движением руки она указала на стены обители и на нескладного здоровяка Гува, – нежели ты и твои близкие?

Гай вспыхнул до корней волос.

– Ты так уверена, что твои соплеменники не обратятся против тебя же? Своими Прорицаниями ты поддерживала мир с Римом – но теперь, когда твой дед умер, кого, как ты думаешь, обвинят во всех своих бедах горячие головы вроде Кинрика? Как ты не понимаешь, что просто должна уехать со мною?

– Должна?.. – Глаза ее полыхнули огнем. – А что скажет об этом замечательном плане твоя жена-римлянка? Или ты поднадоел ей за двенадцать лет?

– Юлия приняла христианскую веру и дала обет воздержания. По римским законам это достаточное основание для развода. Эйлан, я могу жениться на тебе, и мы наконец-то будем вместе. А если ты не согласна, я готов официально усыновить нашего сына!

– Как великодушно с твоей стороны! – Еще минуту назад Эйлан была бледна как смерть, а теперь лицо ее пылало. Она резко вскочила на ноги и зашагала по тропе, подметая подолом гравий. Гай и Гув оба вздрогнули от неожиданности – телохранитель явно поразился не меньше гостя – и поспешили следом.

В конце сада зеленела невысокая живая изгородь. За нею Гай увидел ровную площадку между строениями и внешней стеной: несколько ребятишек играли там в кожаный мяч. Спустя несколько мгновений Гаю стало ясно, что верховодит детворой один парнишка, длинноногий, как молодой жеребенок, который только-только начинает выравниваться, утрачивая нескладную угловатость. Его темные кудряшки выгорели на макушке до рыжеватого оттенка. Мальчуган обернулся и прокричал что-то одному из приятелей, и в выражении его лица было столько от Мацеллия, что у Гая перехватило дыхание.

Эйлан заговорила снова, но Гай не сводил глаз с сына. Сердце его колотилось так гулко, что, наверное, слышно было даже в Деве, но мальчик, увлекшись игрой, даже не оглянулся.

– Где ты был, когда я родила его в лесной хижине? – яростно вопрошала она, понизив голос, так, чтобы слышал только Гай. – А когда я билась за то, чтобы мне позволили оставить его при себе? И все эти годы, когда я втайне заботилась о нем, не смея открыто признать своим сыном? Он не знает, что я его мать, но я сберегла его и вырастила. А теперь, когда он почти возмужал, являешься ты, чтобы забрать его? Не будет того, Гай Мацеллий Север Силурик! – прошипела Эйлан. – Гавен ничего знать не знает ни о каком Риме!

– Эйлан! – прошептал Гай. Прежде он думал, что чувства к этому ребенку, захлестнувшие его в тот единственный раз, когда он взял сына на руки, просто игра воображения, не более. Но сейчас он снова испытывал то же самое – его переполняли неизбывная тоска и нежность. – Умоляю тебя…

Эйлан повернулась к нему спиной и направилась по тропе обратно к беседке.

– Благодарю тебя, римлянин, за сочувствие к нашему горю, – громко и четко произнесла она. – С твоей стороны очень любезно было приехать. Как ты верно говоришь, смерть Арданоса – это огромная потеря. Будь добр, засвидетельствуй мое почтение легату и своему отцу.

Гув угрожающе двинулся было к гостю, и Гай, по-прежнему оглядываясь через плечо, поспешил за Верховной жрицей. Гавен на мгновение обернулся в его сторону: запрокинув голову, мальчуган следил за мячом. А в следующий миг он уже умчался – только его и видели. Под бдительным присмотром здоровяка-телохранителя Гай безропотно проследовал к выходу. Ему казалось, будто весь мир погрузился во мрак.

Эйлан снова опустила на лицо покрывало. Последнее, что видел Гай, покидая обитель, – это смутная тень, исчезающая в темном дверном проеме. Отпустив поводья и предоставив лошади самой возвращаться к главной дороге, римлянин мучительно размышлял про себя, почему все пошло не так. Для него было таким облегчением обнаружить, что Эйлан ничуть не изменилась, он хотел сказать ей, что по-прежнему ее любит… Но теперь Гай понял, что Эйлан не просто Фурия, а куда хуже: она такая же, как старая императрица или Боудикка – женщина, отравленная гордыней и жаждой власти.

Внезапно, заслонив в памяти разъяренную Эйлан, перед внутренним взором Гая возник образ Сенары – нежное девичье личико, обращенное к нему, как в их последнюю встречу. Она – сама доброта, сама невинность; такой была и Эйлан, когда они впервые познакомились. Но Эйлан никогда по-настоящему его не понимала, а вот Сенара наполовину римлянка, как и он сам, ее мучает тот же внутренний разлад, те же противоречия. Гаю казалось, если он сможет завоевать эту девушку, то вновь обретет себя.

Нет, он просто так не сдастся! Так или иначе, но он заполучит Сенару, и мальчика тоже, пусть даже между ними встанут все легионы Рима и все воины бриттских племен!

После приезда Гая Эйлан затворилась в уединении. Жрицы думали, что она оплакивает деда, но хотя смерть Арданоса ошеломила и потрясла ее до глубины души, молодая женщина скорее почувствовала облегчение. А вот то, как она повела себя с Гаем, – совсем другое дело. Она никак не ждала от себя подобной вспышки ярости и осталась удивлена не меньше него. Эйлан и не подозревала, как глубоко была разобижена на Гая все эти годы за то, что он ее покинул. Да, она сама на это согласилась, но он мог бы попытаться хотя бы увидеться с нею! Как он смеет думать, что можно в один прекрасный день вот так ворваться в ее жизнь и увезти ее ребенка…

Снова и снова возвращаясь к этой мысли, Эйлан себя одергивала, выходила немного пройтись или предавалась сосредоточению, как научила ее Кейлин, и пыталась восстановить внутреннее равновесие. Прошло несколько дней, прежде чем она начала серьезно задумываться о том, что ей сказал гость. В самом деле, кто теперь получит право указывать ей, что именно говорить от имени Великой Богини? Насколько она знала, друиды все еще судили да рядили. Было уже понятно, что нового архидруида изберут только после праздника Лугнасад, так что беспокоиться о подготовке к церемонии ей не нужно. Но к Самайну новый вождь уже возьмет власть в свои руки. И если это будет кто-то вроде ее отца, он потребует, чтобы Великая Богиня призвала племена к войне.

Когда Диэда вернулась в Лесную обитель и предстала перед Верховной жрицей, Эйлан выразила ей свои соболезнования, но та только отмахнулась.

– Арданос – потеря невеликая, – равнодушно бросила молодая женщина. – Мой отец всегда был игрушкой в руках римлян. Хотелось бы мне знать, кто теперь будет приказывать Прорицательнице?

С тех самых пор, как родился Гавен, Эйлан в присутствии Диэды ощущала себя скованно и неловко. Но не может же быть, чтобы Диэда осталась настолько равнодушна к смерти отца? С каждым днем Эйлан все больше не хватало Кейлин, которая помогла бы ей разобраться в том, что происходит.

Диэда все еще сидела у Верховной жрицы, когда одна из девушек сообщила о приходе Кинрика. «Вороны слетаются», – хмуро подумала Эйлан, однако, когда Гув ввел гостя в ее покои, встретила его по-родственному приветливо. Она удрученно отметила про себя, что Кинрик выглядит старше своих лет, лохмат и всклокочен, как горный пони, а его светлая кожа испещрена старыми шрамами.

– Что ты делаешь в наших краях? Я-то думала, что после неудачи с Бригиттой и деметами ты скрываешься где-то на севере.

– Да я птица вольная, летаю где хочу, хотя бы и под носом у самого легата, – отозвался гость. – Я для них слишком умен. – Его надрывная веселость не на шутку встревожила Эйлан.

– Медведь хвалился, да в ловчую яму свалился, – ехидно подсказала Диэда. Она делала вид, что Кинрик ее нисколько не интересует, но Эйлан догадывалась, что безразличие это напускное.

Кинрик пожал плечами.

– Наверное, мне покровительствуют сами боги; это верно, что я словно бы заговорен от смерти. Сдается мне, я мог бы отправиться в Лондиний и схватить за бороду наместника – и мне бы это сошло с рук.

– Я бы на твоем месте и пробовать не стала, – обронила Диэда, и Кинрик засмеялся заодно с нею.

– Я и не собираюсь, во всяком случае, пока; а вот через месяц-другой – посмотрим. О смерти Арданоса я не скорблю; да и тебе, Эйлан, горевать не след. Уж слишком он был горазд всем распоряжаться самочинно, как считал нужным.

– Воистину так, – не покривив душой, согласилась она. Кровь застыла у нее в жилах, когда она сопоставила слова Гая с тем, что услышала от Кинрика.

– Хорошо; пока что ты со мною честна, – кивнул бритт. – Хотелось бы мне знать, молочная сестрица, как далеко заходит твоя честность.

– Я, по крайней мере, знаю, чего хочу, – осторожно проговорила она.

– В самом деле? И чего же ты хочешь, Эйлан?

– Я хочу мира! – «Чтобы сын мой смог вырасти и возмужать», – мрачно добавила она про себя. Но сказать об этом вслух Кинрику не могла. Арданос загубил ее счастье, разбил надежды Кинрика с Диэдой, но, по крайней мере, в западных областях племена живут в мире вот уже двенадцать лет.

Кинрик поморщился.

– Мир… женщины вечно талдычат о мире, – фыркнул он. – Ты говоришь как глашатай Мацеллия; порой мне казалось, что и старик Арданос играет ему на руку. Но Арданоса больше нет. Глядишь, теперь нам представится возможность выдворить римлян с нашей земли. Бригитта ждет: она знает, чего мы от нее хотим.

– По мне, так Бригитта войнами сыта по горло, – возразила Эйлан.

– Скажи лучше, Бригитта по горло сыта римской справедливостью, – горько возразил Кинрик. – Но нынче ходят странные слухи. Если римляне и впрямь перегрызутся между собою, мы, пожалуй, сумеем-таки освободиться от римских законов! Тогда все до одного римские дома лягут в руинах, как жилище Бендейгида!

– Ты разве позабыл, что вовсе не римляне, а разбойники из Гибернии и дикари с севера сровняли с землей дом моего отца и зарубили мою мать? – перебила Эйлан. – А римляне покарали убийц!

– Кому, кроме нас самих, пристало отвечать за дома наши? – воскликнул Кинрик. – Это нам решать, кого карать, а кого щадить. Или римляне будут нам указывать, с кем сражаться и где, а мы должны все принимать с покорностью, как ручные псы? – Обветренное лицо бритта побагровело от гнева.

– На любых условиях мир – это благо, – упрямо возразила Эйлан.

– Выходит, ты намерена и дальше повторять изменнические речи Арданоса? Или это слова Мацеллия, а не то так его красавчика-сына? – насмешливо осведомился Кинрик.

За спиной у гостя дюжий телохранитель беспокойно переминался с ноги на ногу. Эйлан, не на шутку встревоженная, ничего не замечала.

– По крайней мере, Мацеллий желает добра обоим нашим народам.

– А я, стало быть, не желаю? – Глаза Кинрика сверкнули огнем.

– Я ничего подобного не говорила.

– Но подразумевала, – рявкнул бритт. – Я знаю, что здесь побывал щенок Мацеллия. Что он тебе наговорил? С такой Верховной жрицей, как ты, римляне могут просто сидеть сложа руки – ты сама за них все сделаешь! Довольно уже с нас предательских советов! Архидруидом избран Бендейгид – об этом я и пришел тебе сообщить, – и перед следующим же празднеством он даст тебе совсем иные указания!

Диэда переводила взгляд с Владычицы Вернеметона на гостя; лицо ее пылало. Эйлан пыталась сохранять спокойствие, понимая: Кинрик просто пытается побольнее ее задеть.

– Это правда, что Арданос подсказывал мне, что говорить, и потом перетолковывал ответы Богини. Но я над Прорицаниями не властна – пока я в трансе, Великая Богиня вещает моими устами. Я не свою волю возглашаю, Кинрик, – тихо проговорила Эйлан.

– Ты хочешь сказать, что Богине угодно такое предательство?

– А почему бы и нет? – выкрикнула Эйлан. – Она ведь мать. – «Как и я». Молодая женщина проглотила последние слова и гневно добавила: – Ты не имеешь права так со мной разговаривать!

– Я – орудие мщения Великой Богини, – бросил Кинрик, – и я говорю то, что считаю нужным, и караю…

И, не успела Эйлан понять, что происходит, как Кинрик отвесил ей звонкую пощечину. Жрица коротко вскрикнула.

– Как ты смеешь? – вознегодовала Диэда.

– Катубодва мне свидетельница, я поступлю так же со всеми предателями и римскими прихвостнями!

За его спиною выросла грозная тень. Гневно сверкая глазами, Кинрик полуобернулся – и в этот самый миг дубинка Гува, обрушившись сверху вниз, размозжила ему голову. Во все стороны брызнули мозги и кровь. Завизжала Диэда; Эйлан предостерегающе воздела руку, но было поздно.

Кинрик постоял мгновение-другое, покачиваясь из стороны в сторону; на изувеченном лице застыло изумленное выражение. Но наконец тело осознало собственную смерть – и рухнуло на пол.

Дрожа крупной дрожью, Эйлан коснулась запястья Кинрика, уже понимая, что пульса не нащупает. Алый ток постепенно иссякал. Жрица подняла глаза на телохранителя: тот при виде крови несколько позеленел.

– Гув… зачем ты это сделал? Зачем?

– Госпожа… он поднял на тебя руку!

Эйлан понурила голову. Даже будь ее обидчиком сам Арданос, Гув, не колеблясь, нанес бы смертельный удар. Верховная жрица неприкосновенна – это все, что он знал. Однако гибель Кинрика необходимо было скрыть. Приверженцев у него немного, но все они – народ отчаянный. Если они решат отомстить за вожака, хрупкое, непрочное согласие, поддерживаемое в народе усилиями Верховной жрицы, разлетится вдребезги. В смерти Кинрик, чего доброго, окажется куда опаснее, чем при жизни.

Диэда, рыдая, отвернулась. Глаза Эйлан были сухи: плакать она не могла.

– Ступай прочь, Гув, – устало сказала она. – Иди расскажи Миэллин о том, что случилось, и попроси ее известить нового архидруида. «Моего отца…», – оцепенело подумала она, но осмыслить возможные последствия времени не было. – Никому больше ни слова, – приказала она, – а как только передашь мое послание, забудь о том, что произошло.

Эйлан поднялась на ноги. Ей казалось, она внезапно постарела на сто лет.

– Диэда, пойдем в сад. Ему ты уже ничем не поможешь. – Она попыталась утешить рыдающую жрицу, но Диэда отшатнулась от нее, как от зачумленной.

– Вот, значит, как ты вознаграждаешь преданность нашему народу? Тогда прикажи своему ручному медведю убить и меня.

Эйлан поморщилась.

– Я пыталась его спасти. Я охотно пожертвовала бы собственной жизнью…

– Ах, конечно, говорить-то легко… – обрушилась на нее Диэда. – Но ты только отбираешь чужие жизни, а не своей жертвуешь! Ты питалась мудростью Кейлин – и, выжав из нее все до капли, отправила ее в изгнание. Ты украла мое доброе имя, а свою честь сохранила незапятнанной – вся такая чистая и непорочная, как новорожденный младенец! А теперь ты отняла жизнь того единственного, кого я любила! Повезло твоему римлянину, что он вовремя от тебя избавился! Эйлан Неприкосновенная! Владычица великая и могущественная! Да знали бы люди только, какова ты на самом деле!

– Диэда, никто из нас не приставлял тебе меч к горлу, вынуждая принять обеты. Когда стало ясно, что выбор Великой Богини пал на меня, ты вполне могла покинуть обитель, а когда ты уехала на Эриу, тебя ведь не силой притащили обратно! Я тебе уже сколько раз это втолковывала, но ты, видимо, не вслушивалась. – Эйлан пыталась говорить спокойно, но слова Диэды били по ней больнее, чем пощечина Кинрика.

– Когда-то я предупреждала тебя: если ты однажды предашь наш народ – берегись! Выходит, Кинрик был прав? Ты все эти годы служила Риму?

Эйлан вскинула голову и, вся дрожа, пристально вгляделась в лицо Диэды, так похожее на ее собственное.

– Я клянусь… что служу Великой Богине изо всех моих сил, – хрипло произнесла она, – и да обрушится небо на мою голову и погребет меня под собою, и да разверзнется земля и поглотит меня, если я лгу. – Эйлан глубоко вздохнула. – Я все еще Верховная жрица Вернеметона. Но ты можешь уехать к Кейлин или куда захочешь, если считаешь, что не можешь больше служить Богине под моим началом!

Диэда медленно покачала головой. Глаза ее хитро сощурились – их недобрый блеск встревожил Эйлан куда сильнее, чем недавняя вспышка ярости.

– Я тебя не оставлю, – прошептала Диэда. – Ни за что на свете не оставлю. Я хочу быть рядом, когда Богиня нанесет свой удар!

Когда появился Гай, Сенара уже ждала его у лесной хижины. Ее янтарные волосы ярко пламенели на фоне темных деревьев.

– Ты пришла, – тихо произнес он.

Сенара обернулась на голос. Несмотря на то, что она надеялась на встречу с Гаем, римлянин застал ее врасплох.

– Это ты? – испуганно вскрикнула она.

– Ну, а кто ж еще? – почти весело откликнулся он. – Я собственной персоной, несмотря на мерзкую погоду. Того гляди, дождь польет. – Гай посмотрел на небо. – Как думаешь, согласится ли отец Петрос приютить под своим кровом пару путников?

– Новообращенным он бы только порадовался. А вот язычникам – вряд ли, – укоризненно промолвила девушка.

Вдвоем они вошли в хижину отшельника. Вся ее обстановка состояла из нескольких полуразвалившихся скамеек и неуклюжей складной кровати у стены. Но куда подевался сам отец Петрос? А снаружи и впрямь налетела гроза – загудел ветер и хлынул проливной ливень. Гай поморщился, прислушиваясь к раскатам грома.

– Как мы вовремя, – промолвил Гай и, не удержавшись, добавил: – Bellissima!

– Тебе не следует так меня называть, – смущенно пролепетала она.

– Нет? – переспросил он, не сводя с девушки глаз. – А мне казалось, правдивость – одна из ваших христианских добродетелей. Честность ценят и стоики; я слыхал, что даже среди друидов правдивое слово в цене. Или ты хочешь, чтобы я тебе лгал?

– Хватит играть словами, – рассердилась Сенара. – Мы сюда пришли поговорить о твоей душе.

– Ах, да, о душе! Я, впрочем, до сих пор не уверен, что она у меня есть.

– Я не философ, – промолвила Сенара. – Но ведь даже стоики, о которых ты упоминал, говорят о некоей части человеческого существа, которая имеет дело с проявлениями всего того, что невозможно ни увидеть, ни потрогать?

– Именно так; она-то и убеждает меня, что ты – самая желанная из всех женщин.

Гай понимал, что слишком торопит события, но гроза, вместо того, чтобы разрядить напряженность, словно бы наполнила его новой силой. После встречи с Эйлан римлянин не находил себе места: он то бушевал и ярился, то впадал в отчаяние. Он готов был увезти Эйлан с собой и выполнить свой долг перед ней, но она его отвергла! И Юлия тоже отказалась от всех притязаний на него. Стало быть, он волен искать утешения, где ему заблагорассудится! Когда он сказал Сенаре, что она прекрасна, он не солгал ни словом!

– Дурно с твоей стороны так со мною говорить, – робко проговорила она, вспыхнув до корней волос.

– Напротив, очень даже хорошо – ты ведь хочешь услышать от меня правду! Так я скажу – а зачем бы еще тебя создали женщиной?

Вот теперь девушка оказалась в своей стихии – она наслушалась стольких катехуменов, что теперь не задержалась с ответом:

– Святое Писание учит: мы сотворены того ради, чтобы поклоняться Творцу.

– Как же ему, должно быть, скучно! – отозвался Гай. – Будь я богом, я бы не требовал от людей непрестанного поклонения – они ведь способны на куда большее!

– Не должно твари оспаривать пути Творца!

– Почему нет? – не отступался Гай.

– Есть ли радость бóльшая, нежели поклоняться Господу? – вопросила Сенара, поднимая на него глаза. Щеки ее раскраснелись – румянец несказанно ее красил.

«Еще как есть, – подумал про себя Гай, – и как охотно предался бы я этой радости вместе с тобою!» Если бог и впрямь существует, если он создал женскую красоту – не может же он осуждать мужчину за то, что тот не остался равнодушен к его творению! Но римлянин понимал: для таких слов время еще не настало.

– Хорошо же, расскажи мне об этом своем Творце.

– Почти в каждой религии – за исключением разве что религии римлян, которые поклоняются только императору, воплощению зла, – есть Бог-Творец. Это Он создал все сущее в мире – и нас, дабы мы почитали Его.

– Строго говоря, мы поклоняемся гению императора – той божественной искре, которая направляет его самого, а через него – всю империю. Вот почему тех, кто отказывается воскурять фимиам императору, преследуют как предателей и изменников.

– Возможно, бывали и хорошие императоры, пусть некоторые священники и отказываются в это поверить, – нехотя признала Сенара. – Но даже ты не станешь отрицать, что Нерон, который предал стольких христиан огню на арене, был злым человеком.

– Насчет Нерона соглашусь, – кивнул Гай, – и насчет Калигулы тоже. А в Риме кое-кто считает, что Домициан в своей гордыне зашел слишком далеко. Ведь хюбрис – нарушение божественной воли. Когда такое случается, те, кто возвел человека в сан императора, имеют право сместить его. «И сместят очень скоро», – подумал Гай, поежившись. Сентябрь уже на исходе.

– Ты так гордишься тем, что ты римлянин, – промолвила девушка, помолчав. – Я мало что знаю о семье матери и часто задумываюсь про себя, каково это – расти и воспитываться среди римлян. Ты родился в Риме, да?

– Ничуть не бывало, – усмехнулся Гай. – Я наполовину бритт, как и ты. Моя мать происходила из племени силуров; в ее жилах текла королевская кровь. Она умерла в родах, когда на свет появилась моя сестренка. Я тогда был совсем маленьким.

– Ох, бедный… – Глаза девушки внезапно наполнились слезами. Гай только сейчас осознал, как глубока их ясная синева. – И как же ты жил?

– Я остался с отцом, – пожал плечами он. – Я его единственный сын, так что отец позаботился о том, чтобы я получил хорошее образование: нанял для меня наставников, научил читать на латыни и греческом. А потом я вступил в легион. Вот, в сущности, и все.

– И в твоей жизни не было женщин?

Гай видел: девушка пытается побороть в себе самое что ни на есть суетное любопытство, – и счел это добрым знаком. Выходит, он ей небезразличен!

– Мой отец сговорил меня с Юлией, когда я был еще ребенком, – тщательно подбирая слова, объяснил римлянин. Когда-нибудь Сенаре придется узнать и про Эйлан, и про их сына, но сейчас еще не время. – И как ты, верно, и сама знаешь, моя жена дала обет воздержания – так что я теперь, можно сказать, холостяк, – удрученно докончил он. Снаружи загрохотал гром.

– Мне не следовало бы так говорить, и отец Петрос меня наверняка не одобрит, – воскликнула девушка, – но мне кажется, это нечестно. Я знаю, что целомудрие угодно в глазах Господа, но если Юлия обменялась с тобой брачными клятвами…

– А будь ты моей женой, дала бы ты такой обет?..

Сенара снова жарко покраснела.

– Нет, – очень серьезно произнесла она. – Высокоученый Павел писал, что вступившим в брак должно жить в браке, а безбрачным лучше оставаться как есть.

– Вижу, для тебя, в отличие от Юлии, брачные клятвы не пустой звук, – тихо проговорил Гай.

– Я никогда не нарушила бы клятву, данную тебе.

– А в Лесной обители ты не принимала никаких обетов? – Сенара по-прежнему глядела в пол. Гай шагнул ближе; сердце его учащенно забилось.

– Нет, не принимала, – промолвила девушка. – Там все ко мне очень добры и почти ничего от меня не требуют, но я не могу служить их Богине, не отказавшись от своего римского наследия. И очень скоро мне предстоит сделать выбор.

– Есть и другой выход. – Гай вдохнул аромат ее волос и внезапно охрипшим голосом тихо проговорил: – Юлия, дав обет воздержания, отказалась от своих супружеских прав, а ведь мы женаты по римскому обряду, а не по христианскому. Я бы хотел жениться на тебе, Сенара – или Валерия, как звала тебя мать. Твой дядя Валерий хороший и добрый человек; он был бы счастлив, если бы я увез тебя отсюда.

У Сенары перехватило дыхание. Она походила на яркую пташку, что трепещет крылышками совсем рядом – протяни руку и схватишь! Такой предстала перед ним Эйлан на празднике Белтайн много лет назад. Но и Эйлан, и Юлия его отвергли; они только тени, канувшие в небытие, – а эта девушка, замершая подле него, живая и настоящая.

– А будь это возможно, куда бы мы отправились? – прошептала она.

– В Лондиний, а может, даже и в Рим. Грядут великие перемены. Большего я тебе открыть не могу, но вместе мы с тобой достигнем любых высот, лишь согласись уехать со мною!

Гая неодолимо влекло к девушке, но ценой нечеловеческих усилий он удержал дерзновенную руку. Неопределенность и желание сводили его с ума. Но он знал: одно неверное движение, и он потеряет любимую навсегда. Сенара подняла голову, и Гай посмотрел ей в лицо, не отводя взгляда: глаза его пылали огнем страсти.

Сенара не обратилась в бегство.

– Я не знаю, что делать, – трепеща, тихо вымолвила она.

«Будь моей, – безмолвно умолял Гай. – Помоги мне растить сына!» Она ведь наверняка примет Гавена как своего. Ведь, в конце концов, именно затем она ему и нужна – она, а не какая-нибудь богатая римлянка, которая станет презирать Гавена за то, что в жилах его течет бриттская кровь. Это все ради мальчика…

Только теперь Гай наконец осмелился нежно привлечь ее к себе. Девушка не отстранилась, но задрожала от его прикосновения. Боясь испугать ее, римлянин поспешно разомкнул руки.

– Ох, как же мне быть? Господи, помоги, – прошептала Сенара, отворачиваясь и прижимаясь щекой к его ладони.

– Думается мне, это твой Господь, не иначе, привел нас друг к другу, – тихо подсказал ей на ухо Гай.

– Дай Боже, чтоб ты был прав.

– Я сейчас же отправлюсь к твоему дяде и испрошу у него дозволения забрать тебя из Лесной обители. Будь готова уехать, как только я за тобой явлюсь, – велел римлянин. – Когда следующая луна пойдет на убыль, мы с тобою будем уже на пути в Лондиний.

И снова Гай с превеликим трудом удержался, чтобы не прикоснуться к девушке. И был тут же вознагражден за свою деликатность: Сенара робко приподнялась на цыпочки и шепнула:

– Брат мой, давай же обменяемся поцелуем мира.

– Ах, Валерия, не такой поцелуй мне от тебя нужен, – прошептал он, уткнувшись в ее шелковистые волосы. – И однажды ты поймешь разницу.

Девушка высвободилась; новообретенная мудрость – или, может, хитрость – подсказали Гаю, что не следует пытаться ее удерживать. И очень вовремя: в следующий миг снаружи послышались шаги и в дом вошел отец Петрос. К немалому удивлению Гая, Сенара поприветствовала отшельника, даже не переменившись в лице. Неужто все женщины владеют искусством мгновенно прятать свои чувства? Гаю вспомнилось, что и Эйлан тоже мастерски умела, не моргнув и глазом, скрыть обуревающее ее волнение.

– Возрадуйся, отец мой, – промолвила девушка. – Гай Мацеллий пообещал забрать меня из святилища друидов и подыскать мне новый дом, возможно, даже в Риме.

Отец Петрос пристально воззрился на Гая: в отличие от девушки, он не был столь наивен.

– Сенара пытается объяснить мне, достойный отче, почему я должен присоединиться к твоей пастве, – проговорил римлянин.

– И ты согласен? – Священник буравил его подозрительным взглядом.

– Воистину, Сенара владеет даром убеждения, – тихо произнес Гай. Отец Петрос просиял.

– Добро пожаловать в нашу общину, сын мой, – неискренне воскликнул он. – Ты подашь замечательный пример всему своему сословию.

«Да уж, конечно, – подумал Гай, – знатный римлянин с такими обширными связями, как у меня, для этого ловца человеков добыча завидная!» А еще говорят, будто христиане нелицеприятны! Но должно же быть в их вере хоть что-то хорошее, раз уж она привлекла такую девушку, как Сенара.