Глава 27
В середине февраля бури утихли; установилась ясная, безоблачная погода, было свежо, но солнечно. В укромных, защищенных от ветра местах первые плодовые деревья уже дали почки, а кора ветвей обрела теплый красноватый оттенок – началось движение соков. В холмах звенело блеяние народившихся ягнят, а над болотами эхом разносились трубные крики возвращающихся лебедей.
Эйлан окинула взглядом голубое небо и поняла – настал срок сдержать слово, данное Мацеллию. Она вышла в сад и послала за Сенарой.
– Как нынче распогодилось! – промолвила Сенара, недоумевая, зачем Эйлан оторвала ее от повседневных дел.
– Это верно, – кивнула Эйлан, – день выдался солнечный и ясный – тем легче будет выполнить тягостный долг. Но кроме тебя мне попросить некого.
– А что нужно сделать?
– Дочки Бригитты прожили тут уже год, пора отослать их к римлянам, как я и обещала. Римляне сдержали свое слово в отношении Бригитты, и я верю, что с ее дочерьми они обойдутся по-доброму. Но передать детей надо тайно, без лишнего шума, не то опять воскреснет былая вражда. Ты уже достаточно взрослая, чтобы доставить девочек в Деву, и ты хорошо знаешь латынь, чтобы спросить дорогу к дому Мацеллия Севера. Ты их отведешь?
– Север? – Сенара наморщила лоб. – Кажется, я помню это имя. Мама когда-то мне рассказывала, что у него служит ее брат и что этот Север – человек суровый, но справедливый.
– Вот и мне так кажется, – кивнула Эйлан. – Чем скорее девочки окажутся на его попечении, тем скорее он определит их в новую приемную семью.
– Но ведь они вырастут римлянками! – запротестовала Сенара.
– Разве это так уж плохо? – улыбнулась Эйлан. – В конце концов, твоя мать тоже была римлянкой.
– Верно… – задумчиво проговорила девушка. – Порою я пытаюсь себе представить ее семью и гадаю, каково это – расти в том мире. Хорошо, я пойду, – сказала она наконец.
На то, чтобы собрать детей в дорогу, потребовалось некоторое время: еще не хватало, чтобы в римском городе у кого-либо был повод говорить, будто друиды плохо заботились о девочках! Но наконец даже придирчивая Эйлан осталась довольна, и Сенара, взяв обеих малышек за руки, отправилась в Деву.
День выдался прохладным, но ясным, и Сенара шла довольно быстро, даже при том, что ей то и дело приходилось нести одну из подопечных на руках, а вторая семенила рядом. Сестренки весело щебетали, радуясь прогулке. Когда они подустали, Эйлан увязала младшую девочку в свою накидку, и та вскоре заснула, – а старшую взяла на руки. К тому времени впереди уже показались обособленно стоящие дома на окраине и бревенчатые стены крепости позади них. Дойдя до центрального форума, Сенара присела на скамейку у фонтана – чтобы устроить девочек поудобнее, прежде чем спрашивать дорогу к дому Мацеллия.
Внезапно солнечный свет померк. Сенара подняла взгляд – перед ней возвышался тот самый римлянин, с которым она как-то раз столкнулась в хижине отшельника год назад. Позже, вспоминая, как он заслонил от нее солнце, девушка сочла это знамением, но в тот момент ничего такого не подумала.
– Мы ведь где-то уже встречались, верно? – спросил он.
– В хижине отца Петроса, – промолвила Сенара, вспыхнув до корней волос. Одна из малышек проснулась и круглыми глазами глядела на чужака. На собраниях местной маленькой христианской общины девушка его не видела; но, живя в Лесной обители, она не так уж часто там и бывала. В первый раз Сенара отправилась послушать проповедь из чистого любопытства, потом пришла снова, потому что латынь словно бы связывала ее с покойной матушкой; и, наконец, обрела утешение в христианской вере.
А красавец-римлянин не сводил с нее глаз. Он оказался моложе, нежели ей подумалось поначалу, и так приветливо улыбался.
– И куда же ты путь держишь, девушка?
– К дому Мацеллия Севера, господин; этих девочек надобно передать на его попечение.
– А, так это те самые дети! – Он было нахмурился, но в глазах его тут же снова зажглись смешливые искорки. – Как славно, что мы с тобой встретились! Я и сам туда иду; ты позволишь проводить тебя?
Римлянин протянул руку, старшая девочка вложила в нее свою крохотную ладошку и улыбнулась, глядя на него снизу вверх.
Сенара посматривала на незнакомца с некоторой опаской. Но тот как ни в чем не бывало подхватил малышку, усадил ее к себе на плечо, и, слыша радостный детский смех, Сенара решила про себя, что он не иначе как очень добрый, хороший человек.
– Вижу, ты с детьми управляешься умеючи, господин, – промолвила она. И хотя девушка ни о чем его не спрашивала, Гай объяснил:
– Да у меня своих три дочки; я с малышней возиться привычен.
«Выходит, он женат, – подумала Сенара. – Может, он один из нас?» И, спустя мгновение, полюбопытствовала:
– Скажи, господин, ты ведь принадлежишь к пастве отца Петроса?
– Я – нет, – отозвался римлянин, – а вот моя жена приняла его веру.
– Значит, господин, мы с твоей женой сестры во Христе, и потому она мне родня.
Губы его изогнулись в сардонической усмешке. «Он слишком молод, чтобы улыбаться так горько, – подумала Сенара. – Кто же так больно его ранил?»
– Спасибо, что вызвался проводить меня, – сказала девушка вслух.
– Мне это не в тягость. Видишь ли, Мацеллий – мой отец.
За разговором они уже приблизились к великолепному особняку в римском стиле под стенами крепости: стены были побелены, крыша – черепичная. Незнакомец постучал в ворота, раб тут же распахнул створки, и гости прошли по длинному коридору в огороженный садик.
– Отец дома? – спросил молодой римлянин.
– Он у легата, – ответил слуга. – Входи и подожди его, если хочешь; он скоро должен вернуться.
Не прошло и четырех-пяти минут, как появился Мацеллий. Сенара этому только порадовалась: младшая из девочек как раз проснулась и раскапризничалась. Мацеллий поручил дочерей Бригитты заботам добродушной пышногрудой рабыни – до тех пор, пока за ними не прибудут выбранные им приемные родители. Он поблагодарил Сенару и учтиво спросил, нужно ли ей проводить ее обратно в обитель.
Сенара помотала головой. В Вернеметоне все думают, что она повела девочек в гости к родне их матери в Деве. Если она вернется с эскортом римских солдат, это наверняка подольет масла в огонь. Однако было бы куда как славно, если бы домой ее проводил Север-младший… девушка решительно прогнала эту мысль.
– Увижу ли я тебя снова? – спросил Гай, и девушка затрепетала от волнения.
– Может быть, на какой-нибудь службе… – И Сенара выскользнула за дверь – прежде, чем окончательно выставит себя на посмешище.
Юлия Лициния полумер не признавала. Однажды апрельским вечером она попросила Гая сопроводить ее на вечернюю службу в храм Назарянина в Деве. Хотя брак их теперь сводился лишь к вежливому притворству, Юлия по-прежнему оставалась хозяйкой дома, и Гай почитал себя обязанным ее поддерживать. Одно время он подумывал о разводе, но не видел смысла огорчать Лициния и детей того ради, чтобы жениться на какой-то другой римлянке.
Не пользуясь особым благоволением императора, он никак не мог рассчитывать на союз с семьей из числа его сторонников, а породниться с оппозицией было бы небезопасно. И хотя Мацеллий-старший по большей части помалкивал, сын его знал: заговор зреет и ширится. Если император падет, все разом изменится. И Гай решил, что не стоит беспокоиться о будущей карьере, пока не станет ясно, а есть ли у него вообще будущее.
Поскольку здание храма Назарянина было приобретено отчасти на средства от продажи драгоценностей, которые Юлия якобы перестала носить, Гаю было любопытно посмотреть, стоит ли оно потраченных денег. Когда пришло время отправиться в путь, толпа собралась немаленькая: не только Гай с Юлией, но и девочки с их няньками, и едва ли не половина всех домочадцев.
– И зачем мы тащим с собой этакую ораву? – осведомился Гай не без раздражения. Они с семьей собирались заночевать в доме Мацеллия, но всех этих слуг под отцовским кровом разместить негде.
– Потому что все они – члены общины, – отозвалась Юлия примирительно. Гай заморгал. Он никогда не задавался вопросом, как жена ведет хозяйство и дом, но ему и в голову прийти не могло, как далеко заведет Юлию религиозное рвение. – После службы все они возвратятся на виллу, – добавила молодая женщина. – Не могу же я лишить их возможности побывать на службе!
«Не то что не может – скорее, не хочет!» – подумал про себя Гай, но благоразумно смолчал. Новая христианская церковь разместилась в довольно-таки вместительном старом здании на берегу реки, которое прежде принадлежало виноторговцу. Застарелый винный дух перебивало благоухание восковых свечей; алтарь украшали первоцветы. На побеленных стенах были грубо намалеваны картины: пастух с ягненком на руках, рыба, какие-то люди в лодке.
На входе Юлия осенила себя непонятным знаком. Гай с неудовольствием отметил, что Целла, Терция и Квартилла последовали ее примеру. Выходит, Юлия обратила не только слуг, но еще и дочерей? Чего доброго, эти христиане задались целью подорвать устои семьи!
Юлия высмотрела свободное место на жесткой скамье неподалеку от двери и уселась в окружении прислужниц и дочерей. Гай, стоя за ее спиной, оглянулся по сторонам – не увидит ли среди прихожан кого-нибудь знакомого? Собрались здесь, похоже, по большей части нищие работяги: неужто заносчивой Юлии приятно находиться среди подобного отребья? И тут Гай заметил в толпе ту самую девушку, которая привела в город дочерей Бригитты. Она ведь говорила, что приходит на собрания христианской общины, когда ей удается выбраться из обители! Гай с запозданием осознал, что согласился сопровождать Юлию еще и потому, что питал слабую надежду снова встретиться с Сенарой.
Вошел священник, гладко выбритый, в длинной далматике. Его сопровождали двое мальчиков – первый держал в руках массивный деревянный крест, второй – свечу, – и еще двое мужчин постарше. Юлия рассказывала, что это диаконы. Один из них, серьезный и сдержанный человек средних лет, нес тяжелую книгу в кожаном переплете. Водружая книгу на широкий аналой, он вдруг споткнулся о четырехлетнего мальчугана, выскочившего в проход. Но ребенок не испугался и не убежал; напротив, весело рассмеялся, глядя на диакона снизу вверх. Диакон нагнулся, обнял малыша, улыбнулся, отчего лицо его преобразилось как по волшебству, и передал ребенка родителю – по всей видимости, кузнецу, закопченному, с загрубевшими, мускулистыми руками.
Люди принялись молиться и взывать к Богу; над прихожанами совершили обряд очищения, окропив их водою и окурив благовониями. Все это очень походило на церемонию в римском храме, так что Гай особой неловкости не испытывал, хотя на латыни здесь изъяснялись не слишком грамотно. Затем священники и диаконы сели, и толпа заволновалась – вперед вышел еще один служитель Божий.
Гай не особо удивился, узнав отца Петроса – со своей нечесаной бородой он в сравнении с прочими выглядел особенно неряшливо. Отшельник впился в прихожан таким пристальным взглядом, что Гай ехидно подумал, уж не страдает ли тот близорукостью.
– Господь однажды сказал: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное». Многие из вас, пришедшие сюда сегодня, потеряли детей своих, и вас терзает горе. Но я говорю вам – ваши дети спасены и пребывают с Иисусом в Небесах; вы же, скорбящие отцы и матери, куда счастливее, нежели те родители, что отдали здравствующих детей своих на служение идолам. Говорю вам, лучше бы тем детям умереть, не запятнав себя грехом, нежели остаться в живых и служить ложным богам! – Отец Петрос перевел дух; над толпою пронесся вздох.
«Да они же пришли сюда, чтобы испытать страх! – цинично размышлял Гай. – Они просто упиваются мыслью о собственной непревзойденной добродетели!»
– Ибо первая из великих заповедей такова: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею; а вторая из великих заповедей гласит: почитай отца твоего и мать твою, – гудел отец Петрос. – Спрашивается, несет ли ответственность юный отрок, ежели попечители приставили его служить языческому идолу? Иные из отцов нашей Церкви говорят, что все, и даже грудные младенцы, подлежат осуждению, ежели присутствуют на церемонии поклонения идолу; но другие утверждают, что ежели ребенка до достижения им сознательного возраста попечитель принуждает служить идолу, то вины на ребенке нет. Сам же я убежден…
Но Гая ничуть не занимало, в чем там убежден отец Петрос. К тому времени взгляд его был прикован к картине куда более отрадной: к девушке по имени Сенара. А та, подавшись вперед, жадно впивала слова проповедника. Гай давно и бесповоротно потерял нить рассуждений отца Петроса, но он уже решил про себя, что христианские церемонии на его вкус слишком скучны: ни тебе жертвоприношений, ни громогласных увещаний, ни даже зрелищности обрядов в честь Исиды и Митры. Если на то пошло, эти христианские проповеди – тоска смертная; зануднее разве что философствования друидов.
Даже любуясь сияющим личиком девушки, Гай успел соскучиться, прежде чем бессвязные рассуждения отца Петроса наконец-то подошли к концу. Гаю не терпелось уйти; но тут он с ужасом услышал, что он и прочие некрещеные участники собрания теперь должны подождать снаружи, пока посвященные поучаствуют в какой-то там «вечере любви». Он так громко протестовал и жаловался, что Юлия в конце концов согласилась отправиться домой, хотя пообещала нянькам и прислужницам, что они могут остаться.
Гай взял на руки уснувшую Квартиллу, и все зашагали к дому Мацеллия. Но не сделав и нескольких шагов, Терция заныла, что тоже хочет на ручки. Гай коротко приказал дочери уняться: она, мол, уже большая девочка, так пусть идет сама. Здоровье Юлии поправилось, но она еще не вполне окрепла, чтобы нести ребенка, да и Целла была слишком мала для такой тяжести. Терция захныкала, и тут позади прозвучал нежный голосок:
– Давай я понесу твою малышку.
Гай хотел было отказаться, но юная бриттка уже подхватила с земли сонную девочку, и та тотчас же задремала, прижавшись к ее плечу.
– Да она легкая как пушинка, – промолвила девушка, – мне и к более тяжелой работе не привыкать!
– Воистину ты сестра моя во Христе! – воскликнула Юлия. Гаю нечего было к этому добавить, и все тронулись в путь. Женщины вполголоса обменивались какими-то банальностями; Гай почувствовал смутное облегчение от того, что его жена и Сенара явно знают друг друга не так уж и близко. Полнолуние было лишь несколько ночей назад; мощеная улица под ногами просматривалась как на ладони. Деревья, одетые облаком белых цветов, смутно сияли в темноте.
Ворота дома Мацеллия распахнулись, пропуская гостей; домоправитель вышел к ним навстречу с фонарем. Терция, заворочавшись, проснулась; юная бриттка спустила ее с рук на землю. Неожиданно оказавшись в ярком свете, все с интересом разглядывали друг друга.
– Останься и поужинай с нами, ведь ты тоже пропустила агапу, – предложила Юлия.
– Ох, нет, не могу, – застенчиво отвечала девушка. – Ты очень добра, госпожа, но я ушла без разрешения; мне нужно поскорее вернуться домой, или меня хватятся: наказать, может, и не накажут, но снова выбраться на вечернюю службу мне вряд ли удастся.
– Тогда не стану тебя задерживать; это означало бы отплатить неблагодарностью за твою доброту, – тут же откликнулась Юлия. – Гай тебя проводит. В нашей части города довольно спокойно, но по пути к воротам всякие люди встречаются, в том числе и такие, с которыми честной и порядочной юной девушке лучше не сталкиваться.
– В этом нет нужды, Domina, – начала было Сенара, но Гай быстро перебил ее:
– Я охотно провожу тебя; мне как раз хотелось пройтись перед сном, так что я доставлю тебя домой в целости и сохранности.
По крайней мере, он сможет наконец спросить Сенару, что девушка из Лесной обители делает среди христиан. Ответ, вероятно, многое ему объяснит. Сенара поплотнее закуталась в плащ, простой и темный, как у служанок из богатых домов, – не для того ли, чтобы скрыть под ним платье жрицы? Гай взял факел; в небе светила луна, но римлянин понимал, что не стоит искушать судьбу на городских улицах; кроме того, ему казалось, что в ярком свете девушка почувствует себя спокойнее. Сенара расцеловала на прощанье всех его дочек, в том числе и сонную малютку на руках у Юлии, и спустилась по ступеням вместе с Гаем. Так, вдвоем, они прошли по безмолвным улицам, не привлекая ничьего внимания, но даже когда последние дома остались позади, девушка не попыталась откинуть капюшон, хотя ночь выдалась теплая.
Тягостное молчание грозило затянуться до бесконечности.
– А ты давно ходишь на службы в новом храме? – спросил Гай наконец.
– С тех самых пор, как его построили.
– А до того куда ходила?
– Когда я была совсем маленькой, мама водила меня на молитвенные собрания в помещении для слуг в доме одного из отцов города: его домоправитель был христианином.
– Но живешь ты в Лесной обители, – недоуменно нахмурился Гай.
– Это так, – тихо подтвердила девушка. – Верховная жрица приютила меня в святилище – я ведь сирота. Но я не связана обетами. Отец мой – бритт, сейчас он в изгнании, но мама была римлянкой. Она меня окрестила, и когда я узнала, что неподалеку от Вернеметона поселился отец Петрос, мне захотелось узнать больше о вере матери.
– А зовут тебя Валерия! – улыбнулся Гай.
Девушка изумленно заморгала. Этого имени она не слышала давным-давно.
– Так нарекла меня мать, но я слишком долго пробыла Сенарой и прежнее свое имя почти позабыла. Отец Петрос говорит, что мой долг – во всем слушаться моих покровителей, даже если они и язычники. По крайней мере, в Лесной обители ничего дурного со мной не случится. Отец Петрос утверждает, что друиды числятся среди добродетельных язычников и в один прекрасный день обретут спасение; но я не должна принимать их обетов. Вот и апостол Павел наказывал, чтобы рабы повиновались господам своим. Истинная свобода – в душе, но права собственности распространяются на тело, и ничто не отменяет законности обещаний и клятв.
– Хорошо, хоть на это у них ума хватает, – пробормотал Гай себе под нос. – Жаль, что их доводы не распространяются на долг перед императором!
Сенара продолжала весело щебетать, словно не расслышав его замечания. Не пытается ли она скрыть за беспечной болтовней страх? – подумал Гай. Но его слишком чаровала музыка ее голоса, так что в слова он не особо вдумывался. Девушка дышала простодушием и невинностью, как Эйлан на заре юности.
– Конечно, в Лесной обители меня грешить не заставляют, там живут добрые, хорошие люди, но я хочу быть истинной христианкой и попасть на Небеса. А вот судьба мученицы меня пугает! Я раньше ужасно боялась, что мне прикажут умереть за веру, как какая-нибудь из святых, о которых рассказывала матушка; я тогда была совсем крошкой, но кое-что помню – хоть и смутно. Ну да власти больше не преследуют христиан… – Сенара замялась. Гай пытался подобрать слова для ответа, но девушка уже продолжила: – На самом-то деле сегодня вечером отец Петрос говорил обо мне. Некоторые из прихожан знают, что я служу в языческом храме, и презирают меня за то, что я не ухожу оттуда, – но отец Петрос считает, мне можно там оставаться до совершеннолетия.
– А что будет потом? – спросил Гай. – Валерий подыщет тебе хорошего мужа?
– Ой, нет. Я скорее всего вступлю в общину святых сестер. Священники говорят, что в Царствии небесном не женятся, не выходят замуж.
– Какая жалость! – фыркнул Гай. Эту песню он уже слышал. – Я уверен, что святые отцы заблуждаются.
– Нет, что ты! Ведь когда наступит конец света, не след, чтобы душа была запятнана грехом!
– Мне никогда и в голову не приходило побеспокоиться о своей душе – я даже не задавался вопросом, а есть ли она у меня, – с подкупающей искренностью заявил Гай.
Девушка резко остановилась и обернулась к нему в темноте.
– Как это ужасно, – серьезно проговорила она. – Ты же не хочешь попасть в преисподнюю, правда?
– По мне, так странная это религия, если осуждает людей за то, что у них рождаются дети, да и за само действо, детей зачинающее! А что до вашей преисподней, так это наверняка такая же выдумка, как Тартар или Аид! Здравомыслящего человека ею не запугаешь. Неужто ты в самом деле веришь, будто все те, кто нарушает правила отца Петроса, непременно попадут в ад?
Сенара снова застыла на месте. Ее запрокинутое личико белело точно лилия в лунном свете.
– Конечно, верю, – промолвила она. – Подумай же о душе своей, пока не поздно!
Услышь Гай подобную чушь не из уст такой прелестной девушки, а от кого-то еще, он бы просто расхохотался в глаза собеседнику. Богословские рассуждения Юлии вгоняли его в тоску смертную. Но Сенаре он ответил куда мягче:
– Раз уж тебя так заботит моя душа, помоги мне спасти ее.
– Думается, отец Петрос справился бы куда лучше меня, – с сомнением протянула Сенара. Они уже приблизились к началу обсаженной дубами дороги, уводящей к Лесной обители. Девушка остановилась и нахмурилась. – Отсюда я уже сама дойду; тебе дальше нельзя. Тебя того гляди заметят, и тогда меня точно накажут.
Гай схватил ее за плечи и не то шутливо, не то умоляюще проговорил:
– И ты позволишь мне уйти, так и не попытавшись спасти мою душу? Нам обязательно нужно увидеться снова!
Сенара явно встревожилась.
– Не след мне это говорить, – быстро шепнула она. – Но я каждый день в полдень отношу еду отцу Петросу. Если тебе случится оказаться в хижине… наверное… мы могли бы побеседовать.
– Тогда ты всенепременно спасешь мою душу, если ее еще можно спасти, – отозвался Гай. До так называемой души ему дела не было, но ему отчаянно хотелось еще раз встретиться с Сенарой.
– Я тебя никогда больше не увижу… – Эйлан резко отвернулась от Кейлин и устремила отрешенный взор на сад.
– Что за глупости! – воскликнула Кейлин. Слова Верховной жрицы отозвались в ее сердце страхом, но страх обратился в гнев. – Теперь и тебя одолевают вздорные предчувствия… Ты же сама хотела, чтобы я поехала в Летнюю страну!
Хрупкие плечи Эйлан дрогнули.
– Не я, не я. Это Богиня вещала моими устами, и я знаю, что нам должно исполнить Ее волю. Но ох, Кейлин, теперь, когда время пришло, как же мне тяжко!
– Еще бы не тяжко! – раздраженно бросила Кейлин. – Только вот покинуть тебя и все, что я люблю, выпало мне. Ты уверена, что это вещала Богиня, а не Арданос нашептывал тебе на ухо? Он только и мечтал о том, чтобы разлучить нас, с тех самых пор, как я принудила его вернуть тебе сына!
– Да, наверное, Арданос остался доволен, – прошептала Эйлан, – но ты вправду веришь, что это его рук дело? Неужто все, что я здесь созидала, это ложь?
В словах ее звучала такая боль, что гнев Кейлин разом угас.
– Родная моя, хорошая… девочка моя! – Она погладила Эйлан по плечу, и та порывисто кинулась ей в объятия – не проронив ни слова, хотя щеки ее были влажны от слез. – Ну что мы ссоримся точно дети, когда времени у нас в обрез! Бывают минуты, когда могущество богов пылает ярко, как солнце, а потом сгущается тьма, и кажется, что свет – это только сон. Так повелось от века. Но я верю в тебя, любовь моя.
– Твоя вера придает мне сил, – прошептала Эйлан.
– Послушай, – промолвила старшая жрица. – Мы же расстаемся не навсегда. Когда-нибудь в старости мы еще посмеемся над нашими страхами.
– Я знаю, мы будем вместе, – медленно проговорила Эйлан. – Но в этой или в иной жизни, я не вижу.
– Госпожа, – крикнул от ворот Гув. – Носильщики ждут.
– Тебе пора. – Эйлан выпрямилась, снова преобразившись в Верховную жрицу. – Мы обе призваны служить Владычице там, куда Она нас направляет, хотим мы того или нет.
– Все в порядке. Я вернусь, вот увидишь, – грубовато проговорила Кейлин, быстро обняла подругу напоследок и тут же разомкнула руки.
И Кейлин пошла к носилкам, зная, что если оглянется на Эйлан, то разрыдается на глазах у младших жриц и мужчин, а этого ни в коем случае допустить нельзя. Только укрывшись за занавесями, она дала волю слезам.
Почти всю дорогу до Летней страны Кейлин предавалась мрачным раздумьям. Непогодилось, дождь лил не переставая. Настроение старшей жрицы отнюдь не улучшилось от того, что ехать пришлось на носилках, а такой способ передвижения она терпеть не могла.
Ее сопровождали жрицы, отобранные для служения в новой обители, – в большинстве своем совсем юные девушки: все они поселились в Вернеметоне лишь недавно. Они так благоговели перед Кейлин, что осмеливались обращаться к ней разве что с самыми общими, пустыми фразами. Кейлин только и оставалось, что внутренне кипеть от гнева.
Уже завечерело, когда маленькая процессия нырнула в проход между холмами, и жрицы пересели на баркасы, ведь Тор со всех сторон окружали заболоченные озера. Вершина, увенчанная кругом камней, резко выделялась на фоне догорающего заката, и даже на расстоянии Кейлин ощущала исходящую от Тора силу. На его нижних склонах теснились круглые домики друидов. А в лощине за холмом Кейлин смутно различала разбросанные тут и там маленькие хижины-ульи – должно быть, жилища христиан, поселившихся тут с дозволения Арданоса. В воздухе разливалось благоухание какой-то ароматной древесины – наверное, яблонь.
Новоприбывших встретили у подножия холма молодые жрецы, поставленные там на страже. Они отнеслись к Кейлин со всем возможным почтением и доброжелательностью, хотя, кажется, не вполне понимали, зачем она приехала. Жрицу позабавило их замешательство, и она, совладав с досадой, поневоле начала примиряться с неизбежным. К добру или к худу, но ее прислал сюда орден друидов, а ведь даже они – не более чем орудия Великой Богини, которая предельно ясно и однозначно повелела ей быть здесь.
Когда женщины добрались до самого святилища, уже совсем стемнело. Жрецы поприветствовали их вежливо, хотя и без особой сердечности – ну да Кейлин и не ждала доброго приема. Если это ссылка, то, во всяком случае, ссылка почетная, и поскольку она ничего не могла изменить, ей оставалось только примириться с неизбежным.
После церемонии приветствия растерянные женщины сбились в кучку у костра. Один из молодых жрецов проводил их к приземистому, крытому соломой домику. Друиды сконфуженно оправдывались, что такое жилье никоим образом не подходит для жрицы, тем более столь высокопоставленной, – но ведь до сих пор им не приходилось задумываться, где бы разместить женщин. А поскольку так повелел архидруид, жрецы поспешили заверить Кейлин, что для новоприбывших выстроят подходящий дом, как только она объяснит, что им требуется, и приставят к женщинам необходимую прислугу.
Для жриц спешно освободили спальное помещение, где прежде размещались младшие послушники. К тому времени, как Кейлин убедилась, что все девушки благополучно устроились, и смогла наконец-то прилечь сама, она с ног валилась от усталости. К своему удивлению, она крепко проспала всю ночь в чужом месте и на непривычной постели, и проснулась на рассвете. Она потихоньку оделась, не потревожив своих спутниц, и вышла одна в раннее утро. В небе только-только разливались розовые прожилки зари. Вверх по холму уводила тропа.
С каждой минутой становилось все светлее. Кейлин внимательно рассматривала окрестности. Куда же привела ее судьба, что ожидает ее в этом далеком, диком краю?
Вставало солнце. Тор возвышался над окрестными просторами, а повсюду вокруг клубились густые туманы, наплывая от бескрайней глади воды. Накануне вечером жрицы прибыли поздно, и смертельно уставшая Кейлин едва заметила, что последнюю часть пути они проделали на баркасах. Тут и там над туманом выступали темно-зеленые, поросшие лесом верхушки окрестных островков. Кругом царило безмолвие. Солнце поднималось все выше, Кейлин разглядывала незнакомую местность, и вдруг откуда-то неподалеку послышалось тихое пение.
Кейлин обернулась: звук доносился от небольшого строения на самой вершине холма. Жрица зашагала по тропе вверх, чтобы лучше слышать. Лилась медленная, негромкая музыка, гулкое эхо мужских голосов звучало странно и непривычно для слуха после стольких лет, проведенных среди женщин. Скоро она различила и слова: похоже, пели на греческом.
«Kyrie eleison, Criste eleison». Кейлин слыхала, что христиане так обращаются к своему Богу; должно быть, это и есть община тех самых беженцев, которым архидруид дозволил здесь поселиться. В нынешние времена во всех уголках империи множились всевозможные странные культы и религии.
Наконец пение смолкло, и тут Кейлин заметила, что ее внимательно рассматривает маленький старичок, согбенный под бременем лет. Она заморгала: она не видела, как тот приблизился, что для обученной жрицы куда как странно. Поймав взгляд Кейлин, старик уставился в землю. Верно, это один из христианских священников: по слухам, многие из них не позволяют себе поднимать глаза на незнакомых женщин.
Но говорить с женщинами ему, по всей видимости, не запрещалось.
– Доброго тебе дня, сестра моя, – произнес он на вульгарной латыни, которая служила языком общения по всей империи. – Могу ли я узнать твое имя? Я вижу, что ты не из числа наших катехуменов, ведь в общине живут только женщины почтенного возраста, приехавшие сюда вместе с нами много лет назад, а ты молода.
Кейлин улыбнулась краем губ при мысли о том, что кто-то назвал ее молодой. Ну да священник был сед и хрупок как сухой лист, он годился ей в дедушки – во всяком случае, годами.
– Нет, я не из ваших новообращенных, – подтвердила она. – Я из тех, кто поклоняется лесному богу. Меня зовут Кейлин.
– Вот как? – учтиво откликнулся он. – Я немного знаю братьев-друидов, но ведать не ведал, что среди них есть женщины.
– Среди тех друидов, которые живут здесь, женщин нет, – отозвалась Кейлин, – или, во всяком случае, не было до сих пор. Меня прислали сюда из северной Лесной обители, дабы я основала тут Дом дев. Я поднялась вверх по холму поглядеть, в какие такие места привели меня боги.
– Судя по твоим словам, тебе ведома истина, сестра моя. Выходит, ты знаешь, что все боги суть воплощение единого Бога… – Он помолчал, и Кейлин докончила за него:
– …И все богини суть воплощение единой Богини.
В старческом лице светилась неизъяснимая доброта.
– Это так. Те, к кому Господь наш явился в образе Сына Божия, отказываются видеть божественную природу в женщинах, потому с ними мы говорим не о Богине, но о Софии, Премудрости Божией. Но мы понимаем про себя, что Истина – Едина. Посему, сестра моя, думается мне, хорошо весьма, что ты возведешь здесь святилище Премудрости Божией по обычаям своего народа.
Кейлин поклонилась. Лицо старика избороздили глубокие морщины, но оно уже не казалось безобразным – оно просто-таки лучилось благожелательностью.
– Сколь благородны труды твои, сестра моя, – они достойны того, чтоб посвятить им остаток нынешнего твоего воплощения. – Старик улыбнулся и словно бы обратил взгляд свой внутрь себя. – Здесь – твое истинное место, ибо сдается мне, что прежде мы с тобой служили у одних алтарей…
Уже не в первый раз за эту странную встречу слова старика поразили Кейлин до глубины души.
– Я слыхала, что твои братья по вере отрицают перевоплощения, – отважилась напомнить она. Но старик сказал правду. Жрица и в самом деле его узнала – узнала с той же безошибочной уверенностью, что испытала, впервые увидев Эйлан.
– В Писании сказано, что в перевоплощения верил сам Господь, – промолвил старый священник, – не говорил ли Он о Предтече, коего люди звали Иоанном, что тот – возродившийся Илия? А еще в Писании сказано, что рек Он: млеко питает младенцев, а сильным мужам потребна твердая пища. Многие из нас – еще дети малые, сиречь новообращенные, им дают ту пищу, которая годится для духовных младенцев, иначе они не станут и пытаться жить по совести, полагая, что Земле стоять вечно. Но рек Учитель, что еще при жизни нынешнего поколения явится Сын Человеческий. Вот затем я и здесь – чтобы даже на краю света люди услышали и узнали Истину.
– Да восторжествует истина, – тихо проговорила Кейлин.
– Пусть увенчается успехом твое начинание, сестра, – отозвался старик. – Многие здесь охотно приветят благочестивую сестринскую общину. – И он повернулся уходить.
– Дозволено ли будет узнать твое имя, брат мой?
– Меня звать Иосиф, я был торговцем в Аримафее. Среди нас еще живы святые женщины, которым довелось лицезреть Учителя при жизни. Они весьма порадуются обществу просвещенных сестер.
Кейлин снова поклонилась. Как странно, что у христиан, которые обычно чуждаются женщин, она нашла более теплый прием, нежели у братства друидов, – но жрица сочла это добрым знаком. «Служитель Света…» Звучное именование возникло в ее голове откуда-то из незапамятного прошлого. Престарелый священник зашагал вниз по тропинке, а руки Кейлин сами собою сложились в почтительном жесте, куда более древнем, нежели даже друиды. Если такая душа вступила в союз с христианами, значит, им есть на что надеяться.
Старик скрылся в маленькой, похожей на улей церквушке. Кейлин не сдержала улыбки. Теперь она твердо знала: ее сюда послали не без причины, и Богиня благоволит к ее трудам. Жрица решила взяться за дело не откладывая.
Завтракая вместе со своими спутницами, Кейлин осознала, что здесь, на новом месте, вдали от привычного уклада, она не сможет держаться так же отчужденно и замкнуто, как в Лесной обители – Лианнон, а затем и Эйлан. Она приняла первое решение: слуг со стороны им не надобно. Тем самым она ограничила общение со жрецами-мужчинами. Куда проще дался ей следующий шаг. Она поручила одной из самых рослых и крепких молодых послушниц подыскать место для огорода и как можно скорее посеять овощи – причем побольше, в нужном количестве. Конечно, местные жители тоже поделятся с ними едой, но Кейлин хотелось дать понять с самого начала, что жрицы не намерены хоть в чем-либо зависеть от друидов. Она не собиралась давать жрецам ни малейшего повода распоряжаться жизнью здешних женщин.
Еще одной из своих подопечных – той, что особым умом не блистала, – Кейлин поручила стряпать и подавать на стол, пообещав ей любую необходимую помощь. Позже в тот же день она переговорила с одним из жрецов и постановила: новое здание должно быть отстроено еще до того, как лягут зимние снега, причем с расчетом на то, что первоначальное число жриц увеличится в четыре-пять раз. Старик-друид предположил, что нынешнее жилье сгодилось бы жрицам по крайней мере до весны, но Кейлин вежливо, но непреклонно отмела его доводы.
Когда она наконец отпустила жреца, вид у него был просто ошарашенный: как будто беднягу сбила с ног и переехала упряжка лошадей. Кейлин чувствовала, что впервые в жизни может настоять на своем. И сознавать это было весьма приятно. Здесь, конечно же, ощущалась незримая рука Великой Богини, ведь теперь Владычица могла использовать ее способности и дарования в полной мере, чего никогда не случалось прежде.
Кейлин очень не хватало Диэды; вот кто помог бы ей обучать девушек пению! Но, с другой стороны, размышляла про себя старшая жрица, недоброжелательности в таком тесном кругу лучше бы избежать, а Диэда славилась своей неуживчивостью. Здесь, на новом месте, некому было возражать против устанавливаемых Кейлин правил. Она решила, что выберет ту из жриц, которая владеет искусством пения лучше прочих, и выучит ее играть на своей собственной арфе, а может, даже покажет, как мастерить такие инструменты.
Когда Кейлин наконец-то улеглась спать, – после того, как поделила девушек на группы для первого занятия по заучиванию неписаного учения Великой Богини, – из отдаленной церкви снова донесся напевный речитатив. Под молитву Kyrie eleison она и уснула. Прежде она и предположить не могла, что будет так счастлива здесь, на новом месте, куда привела ее Великая Богиня. Той ночью Кейлин снилось святилище, где служат девы; а еще – сады, дворы и чертоги, которые в один прекрасный день воздвигнутся на священном Торе. Может, она сама до этого и не доживет; но сон ее непременно сбудется.
