Глава 26

Кейлин проснулась в серых предрассветных сумерках. Ее била дрожь. Это только сон. Но привидевшиеся образы все еще стояли перед ее внутренним взором – даже сейчас еще более живые и яркие, нежели полог ее постели и дыхание спящих рядом женщин. Жрица села на кровати, всунула ноги в тапочки, ежась от холода, сдернула с крюка накидку и закуталась в нее.

Но теплая шерстяная ткань не согрела жрицу. Стоило ей закрыть глаза – и она как наяву видела серебряную гладь воды, над которой клубился и стлался белый туман. Эйлан стояла на другом берегу, и с каждым мгновением расстояние между ними увеличивалось – словно могучее течение уносило ее прочь. Напугало Кейлин не столько само видение, сколько нахлынувшие вместе с ним чувства – неодолимая тоска и боль утраты.

«Во мне говорят мои страхи, только и всего, – внушала себе Кейлин, – этот сон развеется с рассветом». Не все сны – вещие. Она встала и глотнула воды из фляги.

Под конец между нею и Эйлан взвихрилась серая облачная пелена, отрезав Верховную жрицу от мира. «Так приходит смерть…» Прогнать эту мысль никак не удавалось. Обычные ночные фантазии при пробуждении тают словно утренний туман. Но пророческий сон – сон, обладающий великим могуществом, – обретает все бóльшую отчетливость по мере того, как пытаешься разгадать его смысл. Нельзя просто так взять и выбросить его из головы!

Жрицы постепенно просыпались. Кейлин поняла, что не в состоянии сейчас вынести их любопытные взгляды. Может статься, в саду она обретет душевный покой, необходимый, чтобы справиться с наваждением. Ясно одно: нужно рассказать свой сон Эйлан.

В тот год сразу после празднества Белтайн вступило в свои права изобильное, щедрое лето; леса вокруг обители запестрели цветами. Эйлан, поддавшись на уговоры Миэллин, отправилась вместе с нею собирать травы, за ними увязались Лиа и дети. Под сенью деревьев еще синели колокольчики и распускались кремовые примулы, но в полях уже золотились звездочки лютиков, и ветви боярышника гнулись под тяжестью белоснежных соцветий.

Гавен радостно похвалялся своими знаниями о лесе перед дочками Бригитты, а те, не сводя с мальчугана восхищенных глаз, жадно ловили каждое его слово. Эйлан улыбнулась, вспоминая, как в детстве они с Диэдой хвостиком ходили по пятам за Кинриком. Прислушиваясь к веселому детскому смеху, она понимала, насколько Гавену не хватало товарищей по играм. А ведь скоро ее покинут не только девочки. Гавена тоже отдадут на воспитание в чужую семью.

В Вернеметон они возвратились только в полдень, раскрасневшиеся, говорливые, в венках из цветов.

– Кейлин ждет тебя в саду, – сообщила Эйлид Верховной жрице. – Она там все утро просидела. Даже завтракать не пошла, но уверяет нас, что с ней все в порядке.

Нахмурившись, Эйлан поспешила в сад, так и не сняв широкополой соломенной шляпы, ведь день выдался теплым. Кейлин сидела на скамейки у грядки с розмарином – недвижно, словно погрузившись в раздумья. Заслышав шаги Эйлан, она открыла глаза.

– Кейлин, что случилось?

Старшая жрица подняла голову. В темных глазах читалось такое невозмутимое спокойствие, что Эйлан непроизвольно вздрогнула.

– Сколько уже лет мы с тобою знаем друг друга? – спросила Кейлин.

Эйлан попыталась прикинуть в уме: познакомились они, когда на свет появилась младшая дочка Майри. Но молодой женщине казалось, что на самом-то деле они с Кейлин знают друг друга куда дольше: порою в голове всплывали обрывочные воспоминания, и ей думалось, что они с Кейлин были сестрами в прошлых жизнях.

– Шестнадцать лет, если не ошибаюсь, – с сомнением ответила Эйлан. Выходит, они впервые встретились где-то в конце осени… нет, быть того не может, ведь тогда на дорогах разбойничали дикари из Гибернии, а они бы не поплыли в набег, опасаясь зимних штормов. И снег тогда не шел, зато лило ливмя, вспоминала Эйлан. Это было весной, и весна выдалась ненастная. А на следующий год Эйлан пришла послушницей в Лесную обитель.

– Неужто так долго? А ведь ты права. Дочка Майри, считай, заневестилась, а Гавену уже одиннадцать.

Эйлан кивнула, вдруг с неожиданной отчетливостью вспомнив, как Кейлин навещала изгнанницу в лесной хижине и как сжимала ее руки и отирала лоб влажной тряпицей, пока длились роды. Тогда ей мнилось, что такие воспоминания никогда не померкнут и не потускнеют; а теперь они остались где-то далеко в прошлом, словно давний сон. Их с Кейлин труды в Лесной обители казались куда более настоящими и осязаемыми.

– А теперь у нас тут живут две дочки Бригитты, – задумчиво промолвила Кейлин. – Но их еще до конца года отправят к римлянам и отдадут на воспитание в приемные семьи.

– Горько мне думать, что Бригитта потеряет своих детей, – вздохнула Эйлан.

– Вот уж кого мне ни капли не жаль, – отозвалась старшая жрица. – Сомневаюсь, что она так уж переживала за своих детей, когда позволила Кинрику втянуть себя в заговор.

Эйлан понимала, что Кейлин, скорее всего, права. Но ведь и она – мать и слишком живо помнит, как ей было больно, когда Арданос отобрал у нее маленького Гавена.

– Почему ты заговорила об этом сейчас? – спросила она. – Не верю, что ты прождала меня здесь все утро только для того, чтобы перебирать старые воспоминания, как римский ростовщик подсчитывает золото!

Кейлин вздохнула.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, но я не знаю как. Вот я и разболталась о всяких пустяках. Эйлан, мне было знамение – из тех, которые, как говорят, являются каждой жрице перед смертью. Нет, не получается объяснить…

Несмотря на теплый день, сердце Эйлан словно бы покрылось ледяной коркой.

– Что еще за знамение? У тебя что-то болит? Наверняка у Миэллин найдутся нужные травы…

– Я видела сон, и думается мне, он означает, что эта моя жизнь на исходе, – еле слышно ответствовала Кейлин.

«Кейлин умирает?» Эйлан была настолько потрясена, что сумела выговорить только:

– Но почему?..

– Воистину, я не знаю, как тебе рассказать; наверное, такое можно понять, только когда оно случается с тобою, – все так же тихо отозвалась Кейлин.

«О да, – подумала Эйлан. – Это правда: я ведь тоже жрица, пусть и не ахти какая». В присутствии Кейлин она об этом помнила, а вот в другое время частенько в себе сомневалась. После последней встречи с Кинриком она не могла избавиться от ощущения, что стала марионеткой в руках бунтаря, воюющего против римлян; а общаясь с Арданосом, понимала не менее ясно, как именно друид использует ее для того, чтобы поддерживать мир с Римом. За последние пару лет племена поуспокоились, но до Вернеметона доходили слухи о смуте среди римлян. Кинрик не замедлит использовать слабость врагов себе во благо, если римляне восстанут против своего императора. А примкнул бы Гай к такому восстанию? Любил ли он ее когда-нибудь ради нее самой?

Но в глазах Кейлин, с первых же минут их знакомства, Эйлан была прежде всего жрицей – и только жрицей. Благодаря своей подруге и наставнице Эйлан чувствовала, что Богине она все-таки еще нужна. Как бы сильно ни любила она Гая, она не могла забыть о том, что юноша от нее отступился. А вот Кейлин всегда была рядом.

Эйлан беспомощно вскинула глаза на свою сестру-жрицу – и внезапно ее пронзила мысль: «Так уже было когда-то; она умирала в муках на моих глазах».

Внезапно Эйлан захлестнул гнев. Если она ничем тут не может помочь, зачем же Кейлин ранит ее чувства, рассказав про знамение? Эйлан поглядела на старшую жрицу едва ли не с враждебностью. В темных глазах Кейлин мелькнул живой отблеск – точно подводное течение в глубине омута. И тут молодую женщину осенило. «Да ведь она тоже напугана!»

Эйлан вдохнула поглубже, чувствуя, как в душе всколыхнулась и нарастает сила – Кейлин умела пробуждать в ней дух Великой Богини.

– Я, Верховная жрица Вернеметона, повелеваю тебе – расскажи мне свой сон!

Глаза Кейлин изумленно расширились – а в следующий миг слова без удержу полились из ее уст. Эйлан слушала, прикрыв глаза: перед ее внутренним взором, словно наяву, вставали описываемые старшей жрицей картины. Очень скоро ей стало казаться, что она все это видит еще до того, как Кейлин заговорит, как будто подруга пересказывает ей ее же собственный сон. А когда Кейлин умолкла, Эйлан в свой черед поведала ей про белых лебедиц.

– Нам суждено расстаться, – объявила она наконец, открывая глаза. – Что нас разлучит, смерть или иная сила, я не знаю, но потерять тебя, Кейлин, – для меня смерти подобно.

– Но если не смерть, то что же? – спросила старшая жрица.

Эйлан нахмурилась, вспоминая серебристый отблеск на озерной глади под облаками.

– Летняя страна! – внезапно воскликнула она. – Наверняка это и есть то самое место, которое нам снилось! Ты должна туда отправиться, Кейлин, и взять с собою с десяток послушниц. Не знаю, исполним ли мы тем самым волю Богини или бросим ей вызов, но, даже если мы и поступаем неверно, уж всяко лучше делать хоть что-нибудь, нежели просто сидеть здесь сложа руки и ждать, пока смерть заберет тебя!

Кейлин все еще сомневалась, но в глазах ее снова зажегся живой огонек.

– Арданос ни за что этого не допустит. Он – архидруид, и он хочет, чтобы все жрицы находились здесь, в Вернеметоне, под его надзором!

Эйлан с улыбкой посмотрела на подругу.

– А я – жрица-Прорицательница. Предоставь Арданоса мне!

В день середины лета девы Лесной обители вышли на заре собрать росу с летних цветов. Такая роса обладала великой силой – она приумножала красоту и наделяла магией. Говорилось, что, если девушка умоется утренней росой в день летнего солнцестояния и потом посмотрит в прозрачный ручей, она увидит лицо того, кто ее больше всех любит.

Эйлан поневоле задавалась вопросом, зачем это знать жрицам – ведь, в конце концов, все они приняли обеты целомудрия или готовились это сделать. Или почти все они хранили воспоминания о возлюбленных из своей прежней, мирской жизни? Ну да сама она согрешила не только в мыслях! Эйлан от души надеялась, что прочие служительницы Великой Богини способны на бóльшую стойкость.

Послышался девичий смех: жрицы возвращались из леса. Но Эйлан не вышла к ним навстречу. С течением времени она все острее испытывала потребность в ритуальном затворничестве перед большими празднествами. Когда-то она надеялась, что прорицания раз от раза будут даваться легче, но теперь ей казалось, что сохранять равновесие между всеми силами, взыскующими могущества Великой Богини, с каждым годом все труднее.

Перед каждой церемонией, слушая нашептывания Арданоса, Эйлан вспоминала, что, сохраняя и поддерживая мир, она, как и сам архидруид, служит целям римлян. И Эйлан спрашивала себя, насколько оправдан такой союз – даже если оба они полагают, что трудятся на благо Британии.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Кейлин. И она тоже украсила себя венком из алых маков в честь праздничного дня. Щеки ее раскраснелись от солнца; впервые за много дней она словно поздоровела и воспряла духом.

– Ты одна?

– А кому со мною быть-то – в день середины лета? Все девушки ушли собирать цветы, а Лиа увезла Гавена в гости к Майри, – отвечала Эйлан.

– Вот и славно. – Кейлин присела на трехногий табурет. – Нам надо поговорить о сегодняшнем Прорицании.

– Да я с тех пор, как проснулась, только об этом и думаю! – с горечью отозвалась Эйлан. – Лучше б ты тут вместо меня сидела в темноте, готовясь к обряду. Из тебя Верховная жрица получилась бы не в пример лучшая!

– Храни меня боги! Я не такова, чтобы безропотно подчиняться велениям Арданоса.

– Если я всего лишь марионетка в руках жрецов, кому, как не тебе, знать, кто меня такой сделал! – вспылила Эйлан.

– Я не упрекаю тебя, mo chridhe, – вздохнула Кейлин, и от ласкового обращения гнев Эйлан тут же остыл. – Мы все в Ее руках и исполняем Ее волю по мере сил своих: я ничуть не меньше, чем ты. Не сердись на меня.

– Я не сержусь, – отозвалась Эйлан, не вполне искренне. Ей совсем не хотелось ссориться с подругой и наставницей, которой она стольким обязана. Порою ей казалось, ее долг перед Кейлин так велик, что это бремя того гляди ее раздавит. – Мне страшно, – продолжала она, – но я открою тебе тайну, о которой не знает больше ни одна живая душа. Священное зелье, которое должно меня одурманивать, уже не то, каким было во времена Лианнон. Я кое-что изменила в его составе – так что, даже погружаясь в транс, я отчасти сохраняю ясность сознания. Я понимаю все, что внушает мне Арданос…

– Но он же вроде бы всегда доволен твоими речами, – нахмурилась Кейлин. – Ты что, до сих пор так любишь своего Гая, что намеренно служишь Риму?

– Я служу миру! – воскликнула Эйлан. – Арданосу и в голову не приходит, что я могу его ослушаться, и когда мои ответы слегка расходятся с теми словами, что он мне подсказывает, он полагает, что я просто несовершенный сосуд. Но слова мира – это не мое решение. Когда я вручила себя Великой Богине, я не лгала! Или ты думаешь, что обряды, которые мы совершаем здесь, в Лесной обители, – это все обман и притворство?

Кейлин покачала головой.

– Я тоже ощущаю присутствие Богини всем своим существом… но…

– Помнишь день летнего солнцестояния семь лет назад, когда внезапно появился Кинрик?

– Такое не забывается! – удрученно откликнулась Кейлин. – Я напугалась до смерти! – Старшая жрица помолчала минуту-другую. – Я знаю, это была не ты, но тот из ликов Великой Богини, который я надеюсь никогда больше не видеть! Так происходит всякий раз, да?

Эйлан пожала плечами.

– Иногда Она является, иногда нет – и мне приходится решать самой. Но всякий раз, как я восседаю на возвышении, готовясь предаться Великой Богине, я жду, что Она поразит меня смертью!

– Понимаю, – осторожно произнесла Кейлин. – Прости, если я неверно истолковала твои слова, когда ты сказала, что принудишь Арданоса отослать меня на юг. Но как ты этого добьешься?

– Это будет испытание, – Эйлан подалась вперед. – Испытание для нас обеих. Дабы доказать, что все созданное нами здесь – не ложь, мне придется теперь подвергнуть опасности и тебя, и себя. Нынче вечером я сварю зелье по старому рецепту. Когда дух Великой Богини снизойдет на меня, ты спросишь про свой сон. Все услышат ответ Богини, и все мы – ты, Арданос и я – подчинимся Ее воле, какой бы она ни была.

Свет дня померк – солнце клонилось к закату. Входная дверь распахнулась, и вошел один из учеников Арданоса, совсем еще юнец: на подбородке у него только-только пробился редкий пушок.

– Мы готовы и ждем тебя, госпожа, – почтительно промолвил молодой друид. Эйлан, что уже погружалась в отрешенную задумчивость, предшествующую трансу, поднялась с кресла. Эйлид и Сенара опустили ей на плечи тяжелый церемониальный плащ и скрепили его у горла массивной золотой цепью.

Вечер выдался прохладным, несмотря на лето; жрицу-Прорицательницу даже под плотным плащом пробирала дрожь. Она уселась на носилки. Из темноты появились две бледные фигуры – жрецы в белоснежных одеждах – и размеренной поступью зашагали рядом. Эйлан знала – они призваны ограждать ее от натиска толпы и оберегать от любых случайностей, но жрице никак не удавалось избавиться от ощущения, что к ней приставлена стража.

В голове промелькнула мысль, точно удирающий в кусты перепуганный кролик: «Каждая жрица – пленница своих богов…»

Эйлан смутно сознавала, что ее несут по длинной, обсаженной деревьями дороге к холму. Перед курганом пылал громадный костер – один из многих костров этой ночи. Алый отблеск играл в листве древнего дуба, что рос рядом с курганом. Над толпой пронесся взволнованный гул – точно тихий вздох. Молодая женщина невольно вспомнила, как впервые услышала этот звук – когда народ приветствовал Лианнон. А теперь на месте Лианнон стояла она, Эйлан, а собравшиеся люди столь же мало понимали смысл происходящего, как некогда она сама.

Двое учеников бардов – мальчики лет восьми-десяти от роду, избранные за свою красоту и невинность, внесли золотую чашу. На шее у каждого поблескивал золотой торквес, белые одеяния перехватывал расшитый золотом пояс. Едва дубовую крону пронзил лунный луч, вниз, закружившись в воздухе, упала веточка омелы, срезанная жрецом, сокрытым в густой листве. Эйлан подхватила ее и положила в чашу.

Она прошептала слова благословения и, вдохнув поглубже, выпила горькое зелье. Зазвучали молитвенные песнопения друидов; Эйлан всем своим существом ощущала нарастающее нетерпение толпы. Отвар огнем обжигал желудок; она задумалась, а правильно ли рассчитала состав, но потом вспомнила, что так же чувствовала себя и прежде. Молодая женщина вдруг поняла, что священный напиток с каждым разом понемногу ее отравляет и что она умрет так же, как Лианнон, хотя, наверное, не так скоро.

Но мир уже померк перед ее глазами. Эйлан едва ли сознавала, как опустилась на табурет, предназначенный для провидицы, и почти не ощущала тряски, пока ее несли на вершину кургана.

Кейлин не спускала глаз с фигуры, обмякшей на высоком табурете, и волновалась больше обычного. Как всегда, исступленный речитатив друидов одурманивал и ее, постепенно погружая в транс. Но сейчас вокруг нее напряженно пульсировала сила, которой она не понимала. Старшая жрица обернулась – и в кругу облаченных в белое друидов заметила отца Эйлан. Арданос ни о чем таком не предупреждал. А знал ли он, что на праздник явится Бендейгид?

Эйлан вздрогнула всем телом; Кейлин схватилась за табурет сзади и поддержала его. Прикасаться к погруженной в транс Верховной жрице строго воспрещалось, но помощницам полагалось ждать наготове, чтобы подхватить ее, если она упадет.

– О Великая Богиня, – взмолилась Кейлин, – позаботься о ней… и неважно, что станется со мною! – А Эйлан словно оцепенела; старшая жрица краем глаза заметила, что с края табурета безжизненно свисает рука, нежная и тонкая, как у ребенка. И при этом обладает столь великой властью… как такое возможно?

– Владычица Волшебного Котла! – восклицали люди. – Серебряное Колесо! Великая королева! Приди к нам! Великая Богиня, говори с нами!

Кейлин почувствовала, как под ее ладонью табурет мелко задрожал. Эйлан стиснула пальцы. Под завороженным взглядом старшей жрицы бледная плоть словно засияла внутренним светом. «Так это правда, – подумала Кейлин, – Богиня и в самом деле здесь». Фигура на высоком табурете медленно выпрямилась, потянулась, раздалась вширь и ввысь, как будто пытаясь вместить в себя нечто исполинское, далеко превосходящее хрупкую телесную оболочку сидящей женщины. По спине Кейлин пробежал холодок.

– Узрите же, о люди, Владычица Жизни грядет! Пусть говорит Прорицательница! Пусть Великая Богиня провозгласит волю Бессмертных! – воскликнул Арданос.

– Великая Богиня! Освободи нас от ига поработителей! – раздался новый голос. Бендейгид выступил вперед. – Веди нас к победе!

Слова его отозвались карканьем воронов, алчущих крови и смерти. Эйлан одна стояла между Лесной обителью и одержимыми безумцами, призывающими к войне. Да представляют ли они, что содеют с этой страной римляне и наемники-ауксиларии, если дело дойдет до кровопролития? Невзирая на всю свою ненависть к римлянам, Кейлин не могла взять в толк, как здравомыслящий человек, будь то мужчина или женщина – или даже Богиня, если на то пошло! – может развязать войну в этих землях. Или Бендейгид так скоро позабыл о пожаре, уничтожившем его дом, о гибели жены и маленькой дочки?

«О Богиня, – думала она. – Ты вручила судьбу этой страны в руки Эйлан, Ты доверила ей сохранить мир; да исполнит она Твою волю, даже если может показаться, что такова же и воля римлян…»

Та, что восседала на высоком табурете, дрогнула, резко отбросила покрывало и оглядела толпу. Лицо ее было холодным и бесстрастным, как у римских статуй.

– Сегодня самая короткая ночь в году, – тихо произнесла она, и гул над толпой смолк: все напряженно прислушивались. – Но с этого мгновения и далее силы света пойдут на убыль. О вы, те, кто в гордыне своей мнит, будто познал все тайны земли и неба, – она пренебрежительным жестом обвела круг друидов, – вы разве не можете прочесть знаки повсюду в мире вокруг вас? Племена пережили пору расцвета и теперь слабеют с каждым днем; та же участь однажды постигнет и Римскую империю. Все сущее достигает своей высшей точки и после того приходит в упадок.

– Ужели надежды нет? – спросил Бендейгид. – Ведь со временем возрождается даже солнце!

– Воистину так, – прозвучал сверху ровный, невозмутимый голос. – Но не раньше, чем минует самый темный день. Уберите мечи в ножны и повесьте на стены щиты, дети Дон. Пусть римские орлы рвут и терзают друг друга, пока вы возделываете свои пашни! Запаситесь терпением, ибо Время всенепременно отомстит за ваши обиды! Я прочла сокровенные свитки Небес и говорю вам: имени Рима там не начертано.

Над толпой пронесся вздох облегчения и разочарования.

Арданос перешептывался с одним из жрецов. Кейлин поняла, что другой возможности выполнить веление Эйлан ей не представится.

– А как же древняя мудрость? Как поклоняться и молиться Тебе в изменчивом мире?

Арданос с Бендейгидом негодующе воззрились на нее, но вопрос был уже задан, Богиня обернулась к вопрошающей, и Кейлин затрепетала: она ни минуты не сомневалась, что с возвышения на нее смотрит не Эйлан.

– Ты ли, о дочь древнего народа, Меня вопрошаешь? – прозвучал негромкий голос. Повисло молчание: Богиня словно бы заглянула в себя – а затем рассмеялась. – А, значит, вот еще кто присоединяет свой голос к твоему! Она могла бы спросить Меня о куда большем, да только боится. Глупое дитя не понимает: Мне угодно, чтобы все вы обрели свободу. – Она мягко пожала плечами. – Ну да все вы дети… – Богиня подняла взгляд на Арданоса, тот вспыхнул и отвернулся, – я не стану сейчас развеивать ваши иллюзии. Слишком много правды вам не вынести: вы не настолько сильны…

Богиня вытянула руку, повращала кистью, сжала и разжала пальцы, словно наслаждаясь каждым движением.

– Сколь отрадна плоть! – Она тихонько рассмеялась. – Не диво, что вы так за нее цепляетесь. Но что до Меня… как ваши жалкие потуги способны помочь или повредить Мне? Я была изначально и пребуду вечно, пока светит солнце и текут воды. Я есмь… – Кейлин задрожала: в этом простом утверждении бытия заключалась страшная правда.

– Но жизнь наша утекает как вода, – вновь заговорила старшая жрица. – Как нам передать все то, чему Ты нас научила, тем, кто придет после нас?

Богиня переводила взгляд с нее на Арданоса и обратно.

– Ты уже знаешь ответ. Много веков назад твоя душа дала клятву, и ее душа тоже. Пусть же одна из вас покинет обитель, – воскликнула Богиня. – Пусть одна из вас отправится в Летнюю страну, дабы на берегу озера основать Дом дев. Там жрицы и будут служить мне, бок о бок со жрецами Назарянина. Так мудрость Моя сохранится в грядущих днях!

Почти сразу же тело жрицы, напрягшееся точно туго натянутый лук, расслабилось: стрела сорвалась с тетивы, откровение было явлено. Эйлан обессиленно рухнула на сиденье, Кейлин и Миэллин быстро поддержали ее, не давая упасть. Она вздрагивала и бормотала что-то, выходя из транса.

Арданос стоял тут же, не поднимая головы, – он размышлял о смысле Прорицания и о том, как обратить его себе на пользу. Отменить прямое повеление Владычицы он не мог – будучи человеком благочестивым, он и не дерзнул бы возражать Великой Богине, – но в его власти было истолковать услышанное по своему усмотрению. Спустя мгновение архидруид вскинул голову, посмотрел на Кейлин – и словно бы улыбнулся.

– Богиня изрекла свою волю. Да будет так. Новая обитель сия будет основана служительницей Великой Богини: ты, Кейлин, отправишься созидать Дом дев на холме Тор.

Кейлин вгляделась в его лицо. В бледно-голубых глазах друида светилось торжество. Для Арданоса решение Богини стало долгожданной возможностью исполнить свое заветное желание – разлучить старшую жрицу с Эйлан.

Архидруид вынул из чаши веточку омелы и брызнул водой на обмякшее тело Верховной жрицы – и все звуки утонули в насмешливом перезвоне серебряных колокольцев.

– Для того, кто вот уже несколько лет как вышел на пенсию, ты сложа руки не сидишь! – усмехнулся Гай, глядя на отца через стол, загроможденный свернутыми пергаментами и стопками вощеных дощечек. Снаружи холодный февральский ветер гремел ветвями, в которых только-только начал свое живительное движение сок. Внутри дома гипокауст согревал плиточные полы; в железных жаровнях тлели угли, не давая разгуляться сквознякам. – Надеюсь, молодой Брут способен оценить по достоинству все, что ты для него делаешь.

– Он ценит мой опыт, – кивнул Мацеллий, – а я ценю его осведомленность. У него, знаешь ли, большие связи: он в родстве с половиной старинных семейств Рима. Между прочим, его отец – старый друг твоего покровителя Маллея.

– А! – Гай отхлебнул горячего вина с пряностями. Он начинал понимать. – А что наш легат думает о нынешней политике императора?

– По правде сказать, письма из Рима повергают его в ужас. В конце года заканчивается его срок службы, и он ломает себе голову, как бы увильнуть от возвращения домой! Мы-то с тобой принадлежим к сословию всадников, так что мы в выигрышном положении: закон не вменяет нам в обязанность жить в Риме. Я слыхал, в нынешнем году климат Вечного города для здоровья сенаторов крайне вреден.

– Как для Флавия Клемента? – мрачно уточнил Гай. Неудивительно, что сенаторам не по себе. Если уж Домициан послал на казнь собственного родственника, что станется со всеми прочими? – А ты не слыхал, за что его осудили?

– Официально его обвинили в безбожии. Но судя по слухам, он был христианином и отказался воскурять фимиам императору.

– И, разумеется, наш господин и бог разобиделся не на шутку!

Мацеллий кисло улыбнулся.

– Боги свидетели, эти христиане – пренеприятные надоеды: когда их не преследуют власти, они грызутся промеж себя. Если бы Нерон только попробовал стравливать на арене их бессчетные секты, он бы сэкономил целое состояние на львах! Но Домициан требует поклонения, которое выходит за пределы всякого приличия и пристойности!

Гай кивнул. Он был достаточно наслышан о проповедях отца Петроса от Юлии и знал, что христиане просто-таки помешаны на мученичестве, а их секты вечно вздорят друг с другом (Юлия называла это очищением Церкви от нечестивцев). Но в широком смысле христиане – это всего лишь мелкая неприятность. Вот мания величия у императора – беда куда серьезнее.

– По-твоему, он идет по стопам Нерона или Калигулы? – спросил Гай.

– Ну, коня своего он пока что обожествить не пытался, если ты об этом, – отвечал Мацеллий. – Правитель из него во многих отношениях очень успешный – вот почему он так опасен. На что сможет опереться Рим, когда придет следующий безумный император, если Домициану позволят уничтожить все, что осталось от сословия сенаторов?

Гай пристально вгляделся в лицо отца.

– И ты всерьез этим обеспокоен, так?

– Да за себя-то я не особо тревожусь, – отвечал Мацеллий, крутя на пальце кольцо – знак принадлежности к сословию эквитов. – Но у тебя почитай что вся карьера еще впереди. А при таком императоре тебе разве представится возможность себя проявить?

– Отец… что-то затевается, да? Тебя о чем-то попросили?

Мацеллий вздохнул и оглядел комнату, ее крашеные стены и полки со свитками, словно опасаясь, что все это того гляди исчезнет.

– Есть один… план… – осторожно проговорил он, – план покончить с династией Флавиев. Когда Домициана устранят, сенат изберет нового императора. Но чтобы план сработал, требуется поддержка провинций. Новый наместник – ставленник Домициана, но большинство легатов происходят из тех же семейств, что и Брут…

– И они, стало быть, хотят, чтобы мы их поддержали, – без околичностей заявил Гай. – А чем, по их мнению, займутся племена, пока мы наводим порядок в империи?

– Если мы пообещаем им некоторые уступки, племена нас поддержат… Нам скоро передадут дочерей королевы Бригитты, Валерий уже помогает мне подыскать для них подходящих приемных родителей. Римляне и бритты в конце концов должны стать союзниками. Просто это, возможно, произойдет чуть раньше, вот и все.

Гай беззвучно присвистнул. Да это мятеж, причем небывалого размаха! Он одним глотком допил вино и поднял голову – отец не спускал с него глаз.

– В мире случались и более странные вещи, – тихо произнес Мацеллий. – В зависимости от того, как пойдет дело, римлянина из королевского рода силуров с немалой вероятностью ждет интересное будущее!

Гай возвращался от отца – и голова у него шла кругом, причем не только от вина с пряностями. Довольно он потакал Юлии! Теперь ему было совершенно ясно: он просто обязан официально признать своего сына от Эйлан. Но едва Гай добрался до дома, Юлия с порога принялась ему рассказывать о последнем своем посещении отшельника, отца Петроса.

– А еще он говорит, будто из Священного Писания бесспорно явствует – и из всех других пророчеств тоже! – что с уходом нашего поколения наступит конец света, – с горящими глазами вещала она. – Всякий день на рассвете нам стоит задуматься – может, это вовсе и не солнце встает, а мир объят пламенем! И тогда мы воссоединимся с теми, кого любили. Ты только представь себе!

Гай покачал головой, изумляясь, как Юлия, получившая хорошее римское образование, может воспринимать всерьез такую чушь! Но, с другой стороны, женщины так легковерны – наверное, поэтому им и не место на государственной службе. Любопытно, а не пытаются ли христиане сыграть на нынешнем недовольстве императором, дабы извлечь выгоду из нарастающей смуты?

– Ты, никак, собираешься стать последовательницей Назарянина – этого пророка рабов и отступников-иудеев? – резко спросил он.

– Для мыслящего человека я иного пути не вижу, – холодно отвечала Юлия.

– Отец будет недоволен, – удрученно проговорила Юлия. – Но это единственное, в чем я уверена с тех пор, как… как умерли дети. – Глаза ее наполнились слезами.

«Что за бессмыслица», – подумал Гай, но вслух этого не сказал: ведь здравый смысл не принес Юлии утешения. В самом деле, такой счастливой он не видел жену с тех пор, как погибла Секунда. Образ утонувшей дочки преследовал и самого Гая днем и ночью. Разумно это или нет, но он почти завидовал жене.

– Что ж, поступай как знаешь, – безропотно проговорил Гай. – Я не стану тебе препятствовать.

Юлия посмотрела на мужа едва ли не разочарованно, но тут же просияла.

– Если бы ты только сумел меня понять, ты бы тоже стал христианином.

– Милая моя Юлия, ты мне много раз повторяла, что я неспособен тебя понять, – резко оборвал ее Гай. Юлия уставилась в пол; значит, это еще не все. – Ну, что такое?

– Не хочу, чтобы дети слышали… – запинаясь, пробормотала она. Гай рассмеялся, взял жену под руку и увел в соседнюю комнату.

– И что же такое ты не готова произнести в присутствии наших детей, дорогая?

Юлия снова потупилась.

– Отец Петрос говорит, что… раз близится конец света… – пролепетала она, – лучше будет, если все замужние женщины… да и мужчины тоже… дадут обет воздержания.

Гай запрокинул голову и расхохотался в голос.

– Ты ведь сознаешь, что по закону отказ разделять ложе с супругом – это основание для развода?

Юлия, хоть и заметно встревожилась, не задержалась с ответом.

– «В Царствии небесном ни женятся, ни выходят замуж», – процитировала она.

– Это решает дело, – снова рассмеялся Гай. – Не нравится мне твое Царствие небесное, во всяком случае, та его часть, где распоряжается отец Петрос. – И добавил, зная, что тем самым больно ее заденет: – Можешь давать какие угодно обеты, дорогая. Учитывая, что за последний год или около того в постели от тебя не больше толку, чем от бревна, не понимаю, с чего ты взяла, будто мне не все равно.

Глаза молодой женщины изумленно расширились.

– То есть ты возражать не станешь?

– Конечно, не стану. Но, Юлия, будет только справедливо предупредить тебя, что, если тебя наши брачные клятвы больше не связывают, то и я почитаю себя от них свободным.

Гай вдруг осознал, что испортил задуманную ею сцену; ему, по-видимому, полагалось яриться и негодовать или смиренно умолять жену о снисхождении.

– Мне бы и в голову не пришло просить тебя дать такой же обет, – отозвалась Юлия и ядовито добавила: – Да ты бы его и не сдержал! Думаешь, я не знаю, зачем ты в прошлом году купил ту смазливую рабыню? Господь свидетель, в кухне от нее толку мало! У тебя и без того столько грехов на душе…

Гай решил, что с него хватит. Состояние своей души – что бы уж Юлия ни имела в виду – он с нею обсуждать не намерен.

– О своей душе я как-нибудь позабочусь сам, – отрезал он и отправился в свой кабинет. Оказалось, там ему уже постелена постель. Выходит, Юлия не сомневалась, что муж согласится спать отдельно, чего бы при этом ей ни наговорил.

В первый момент у Гая мелькнула мысль позвать пригожую рабыню и отпраздновать новообретенную свободу, но он тут же передумал. Ему хотелось большего, чем уступчивость женщины, у которой и выбора-то нет. Мысли его обратились к Эйлан. Уж теперь-то Юлия не посмеет возражать, если он захочет усыновить Гавена. Как бы ей об этом сообщить?

Наконец-то он свободен снова искать встреч с Эйлан! Но былые воспоминания заслонил лик Фурии, явившейся пред ним на празднестве летнего солнцестояния. И, погружаясь в сон, грезил Гай не об Эйлан, а о девушке, которую повстречал в хижине отшельника год назад.